Текст книги "Цивилизация людоедов. Британские истоки Гитлера и Чубайса"

Автор книги: Михаил Делягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Часть II. Духовные отцы Гитлера

Глава 5. Немецкие ученики Англии: создание современной науки

Как было показано выше, исторический успех Англии во многом был достигнут созданием для решения крайне сложных задач: финансовое регулирование, организация промышленной революции, управление колоссальной империей, – качественно новой в истории человечества производительной силы – науки. (В свою очередь стоит напомнить, что это стало возможным лишь благодаря уникальной ситуации скомпрометированности всех страт общества и его элиты, вынудившей привлекать к прямому управлению государством исследователей)

Понятно, что созданная в Англии наука была ориентирована на решение вопросов своего времени, свойственных прежде всего мануфактурному производству. Открытие законов механики, крупные физические открытия и разработка необходимых для этого разделов математики создала базис для создания средств производства, обеспечивших технологическое лидерство Англии.

Специфика тогдашних задач предопределила метафизический характер создаваемой и совершенствуемой для их решения науки: она рассматривала закономерности взятых по отдельности и в неизменности, без учета процессов их развития явлений преимущественно неживой природы, занимаясь прежде всего собиранием фактов и описанием явлений, а отнюдь не осмыслением их единства и процессов их эволюции.

Впрочем, этого было более чем достаточно для надежного обеспечения английского лидерства в тогдашнем мире (равно как и для развития сменявших друг друга конкурентов Англии – сначала короткое время Голландии, затем длительное время Франции).

Механистичность тогдашних научных подходов обусловила формирование атомистической картины мира и либерализма как доминирующей в соответствии с этой картиной идеологии. (Дополнительным фактором его расцвета именно в Англии являлась, как будет показано ниже, необходимость политического раздробления континентальной Европы, для чего надо было энергично создавать, пусть даже на почти пустом месте, и последовательно возбуждать локальные национализмы против империй, – а либерализм лучше всех других идеологических концепций соответствует решению подобных задач.)

Развитие промышленности привело к постепенному вытеснению из элиты европейских стран традиционной аристократии набирающей силу крупной буржуазией, что вызвало у аристократов естественную жажду если и не полноценного социального реванша, то, как минимум, прекращения снижения своей социальной значимости [65].

Однако для этого аристократам каждой сколь-нибудь значимой европейской страны необходимо было создать в качестве надежного источника своих высоких доходов собственную промышленность, причём (с учетом идущей полным ходом внутриевропейской конкуренции) значительно более эффективную и мощную, чем уже существовавшие в то время английская и французская [89].

А мировое лидерство Англии (до неё – Голландии и Испании) и конкурировавшей с ней Франции практически гарантированно блокировало возможность промышленного развития других европейских стран на уже достигнутом к тому времени технологическом уровне. Ведь, не имея крупных колоний (и даже гипотетической возможности захвата их), они, соответственно, не имели источников сырья и рынков сбыта.

В то же время для опережения лидеров путем создания более совершенного технологического базиса, для выхода на качественный новый уровень развития требовались новые фундаментальные знания: необходимо было создать принципиально новую науку, причём в первую очередь фундаментальную, для чего у большинства европейских стран не было культурных и управленческих предпосылок, позволяющих хотя бы поставить эту задачу.

В начавшей промышленную революцию и достигшей благодаря этому мирового лидерства Англии (как и в примыкавших к ней по уровню технологического развития Франции и Голландии) потребности в создании качественно новой науки не существовало и в принципе не могло возникнуть по тем же причинам, что и в настоящее время: такая наука сама по себе неминуемо породила бы новые технологии, которые подорвали бы мировое доминирование английских монополий, а тем самым – и саму Британскую империю в том виде, в котором она сложилась благодаря промышленной революции.

Источниками принципиально новой фундаментальной науки и, шире, порожденного ею принципиально нового мировоззрения, позволявших вырваться из колониальных по сути тисков английского либерализма, стали Германия и, в меньшей степени, Австрийская империя.

Они обе были лишены значимых с точки зрения участия в глобальной конкуренции колоний (и даже самой возможности захватить их) и эксплуатировались (хотя и не прямо, а опосредованно, через финансовые механизмы и заведомо неэквивалентную торговлю) Англией за счет её подавляющего технологического преимущества, однако решали после революций 1848–1849 годов полностью противоположные по сути задачи.

Если Германия находилась в процессе создания себя как некоего принципиально нового политического целого и нуждалась поэтому в новой науке как инструменте самосозидания, то Австрийская империя раздиралась жесточайшими внутренними национальными противоречиями и потому решала консервативную задачу самосохранения, а не революционную задачу рождения заново.

Именно это является фундаментальной причиной того, что Германия дала миру величайших революционеров XIX века – Гегеля и Маркса (не говоря об основоположнике физической экономии Фридрихе Листе), – а Австрийская (с 1867 года – Австро-Венгерская) империя в научном плане так и осталась безнадежной провинцией (за исключением технологий социальной инженерии, с блеском отработанных на создании украинцев, геноциде русинов, управлении поляками и контроле за хорватами и словенцами), с большим опозданием ограничившись реакционным, но отнюдь не революционным Фрейдом.

Объективная (да и субъективная – как психоисторического конкурентного оружия Англии) нацеленность либерализма как идеологии на разрушение самих основ феодальной институциональной системы и на свержение власти аристократии обрекало элиты Германии и Австрии на вынужденно жесткое противостояние ему в политике (включая подбор кадров в образовательных и научных учреждениях) и на опровержение его принципов и подходов в философии.

Однако успешная борьба с идеологией требует уничтожения прежде всего её основы – ценностей. Поэтому развитие фундаментальной науки в Германии началось (при, как минимум, энергичном покровительстве немецкой аристократии) именно с философии.

Возможно, был учтен и уникальный опыт высокого Средневековья, когда угроза кочевых нашествий потребовала массового сложного производства оружия. Для обеспечения такого массового производства было необходимо качественно снизить уровень подрывавшего производительные силы произвольного насилия со стороны феодалов и обуздать их постоянную агрессию против ремесленников. Гениальным решением стало коренное изменение общественного сознания в целом (как социальных верхов, так и низов), исподволь осуществленное католической церковью через тщательную и самоотверженную разработку всеобъемлющей и потому крайне эффективной с управленческой точки зрения религиозной доктрины [89].

Доспехи долгое время остававшейся непобедимой тяжелой европейской рыцарской конницы и всесокрушающая артиллерия – «последний довод королей» [88]88
  Первым распорядился чеканить на всех без исключения отливаемых в стране пушках латинскую фразу Ultima ratio regum – «последний довод королей» – кардинал Франции и первый министр Людовика XIII великий Арман Жан дю Плесси Ришелье (1585–1642) в ходе Тридцатилетней войны. С 1742 года, то есть третьего года своего правления, его примеру последовал король Пруссии Фридрих II Великий (1712–1786), видоизменив фразу на Ultima ratio regis – «последний довод короля».


[Закрыть] – в конечном итоге были выкованы именно монастырскими теологами.

В диалоге с учеными-естествоиспытателями немецкие философы (как на прошлом витке исторического развития католические монахи) объединением всех открытых к тому времени понятий, категорий и фактов в единую мировоззренческую систему и переосмыслением их в её рамках выковали принципиально новую – диалектическую философию, создав новый научный метод мышления, применимый, в отличие от механистической метафизики, и к качественно более сложным процессам – от органической химии до общественного развития.

В отличие от метафизического, диалектическое мышление изучает явления не по отдельности друг от друга и не как нечто неменяющееся со временем, но в их максимально (насколько это возможно в соответствующее время) полной взаимосвязи и – обязательно! – в их внутренней динамике, в качестве источника которой рассматриваются их же собственные внутренние противоречия. Энгельс следующим образом описывал переход от метафизики к диалектике: «Если до конца прошлого столетия естествознание было собирающей наукой, наукой о законченных предметах, то в нашем веке оно стало упорядочивающей наукой, наукой о процессах, о происхождении и развитии этих предметов и о связи, соединяющей эти процессы природы в одно великое целое» [115; с. 303].

Придав, таким образом, качественно новый импульс развитию всей мировой фундаментальной науки и, более того, выведя её на принципиально новый уровень (на котором она, строго говоря, находится и по сей день), немецкие философы создали тем самым и новую основу объединенного германского государства. Этой новой основой стали, с одной стороны, во внутренней политике, предпосылки для развития новых промышленных и организационных технологий, а с другой, в политике внешней – через идеологическую независимость от либерализма – предпосылки для самостоятельного открытия применяемой Англией совершенно необходимой для прогресса (и потому официально яростно отрицаемой британскими пропагандистами) протекционистской таможенной и налоговой политики.

Новый для тогдашней Европы (хотя и открытый впервые древнегреческими философами), диалектический способ мышления позволил немецким ученым существенно опередить своих коллег из других стран, в первую очередь из Англии и Франции. Стремительный и разнообразный рывок фундаментальной науки распахнул новые пространства для прикладных исследований, что в условиях притока колоссальных средств и формирования банковского капитала (прежде всего за счет ограбления России в ходе железнодорожных и иных афер царствования либерального Александра II), а затем и объединения Германии на этой основе обеспечило форсированную индустриализацию.

Представляется весьма существенным обстоятельством то, что крайне значительная часть немецких аристократов, став крупными акционерами немецкой индустрии, с колоссальной лихвой, пусть порой и через несколько поколений, окупили вложения своей социальной страты, – а весьма часто даже и непосредственно своих семей, – в развитие немецкой философии и в целом немецкой фундаментальной науки.

В исторически кратчайшие сроки Германия обошла своих конкурентов по промышленному и в целом технологическому развитию [91]. Предельно наглядной демонстрацией преимущества немецких технологий над технологиями тогдашних великих колониальных империй в лице Франции стал сокрушительный разгром последней под Седаном 1 сентября 1870 года: «Огромное преимущество крупповских стальных пушек, заряжаемых с казенной части, перед бронзовыми, заряжавшимися с дула орудиями Луи-Наполеона, теперь… очевидно» [49].

В результате с 80-х годов XIX века Англия, достигшая к тому времени пика не только своего величия, но и самодовольства, начинает неуклонно утрачивать индустриальное лидерство (что означает и начало утраты её мировой гегемонии), уступая, правда, прежде всего США и лишь потом Германии. Однако для самоощущения, как и для практической повседневной политики того времени сравнительно близкий и привычный сосед по Европе, с которым она постоянно так или иначе непосредственно соприкасалась, воспринимался ею неизмеримо более значимым, чем растущий за далеким океаном и пока занятый в основном своими собственными делами гигант (финансовая система которого к тому же оставалась в то время под определяющим влиянием лондонского Сити).

Таблица 1. Динамика совокупного промышленного потенциала (100 % – Англия 1900 года) [95]

Удельный вес Англии в мировом промышленном производстве с 1900-го по 1913 годы сократился с 18,5 до 13,6 %, в то время как США вырос с 23,6 до 32,0 %, Германии – с 13,2 до 14,8 %, России – с 7,6 до 8,2 % [95].

В 1914 году «Германия (правда, с Австро-Венгрией, но это незначительная добавка)… превосходила как Россию и Францию вместе взятые, так и Великобританию в отдельности по доле в мировом промышленном производстве, по общему промышленному потенциалу и… потреблению энергии; по производству стали она превосходила все три страны вместе взятые» [96].

К Первой мировой войне по военным расходам и общим затратам на мобилизацию Германия, немного уступив Англии (23 млн долл.), опередила США (19,9 млн против 17,1), не говоря обо всех остальных (Франция – 9,3 млн долл., Россия – 5.4, Австро-Венгрия – 4,7 млн долл.) [32].

Таблица 2. Динамика военных расходов, млн.ф. ст. Источник: [95; с. 214] по [88; с. 39]

Для каждой страны первое число за каждый год – общие военные расходы, второе – расходы на сухопутную армию, третье – на военно-морской флот.

Однако, обеспечив уверенный прогресс технологий, экономики и общества в целом за счет прорыва в области философии и фундаментальной науки, немецкая аристократия не смогла удержать взятого темпа не только из-за конкуренции со стороны других великих держав, но прежде всего по сугубо внутренним причинам: она так и не смогла создать устойчивый и постоянно действующий механизм постоянного стимулирования и контроля качества развития науки, без которого та неизбежно загнивает.

В результате последовательное развитие промышленности обеспечило повышение влиятельности крупной буржуазии (по своей природе ориентированной лишь на прибыль) и вытеснение ею из управляющей элиты аристократии, способной к работе на стратегическую перспективу [19] и, соответственно, к развитию фундаментальной науки.

После сокрушительного поражения в Первой мировой войне в Германии окончательно возобладала либеральная идеология, обеспечивающая её стратегическое подчинение англосаксам. Власть в Веймарской республике перешла к крупной буржуазии (которую спасли от коммунистов эффективно подавившие народные восстания социал-демократы, с гордостью звавшие себя «кровавыми собаками» крупного капитала), однако она даже теоретически не имела возможности справиться с кризисом, усугубленным репарациями и Великой депрессией, – в том числе и из-за своей органической неспособности организовывать развитие фундаментальной науки и, соответственно, технологический прогресс.

В этих условиях технологически обусловленное доминирование крупной промышленности объективно требовало централизованного управления экономикой. Колониальный в отношении относительно слабых стран и народов либерализм совершенно очевидно означал продолжение обнищания и гарантированную гибель, и поэтому повторное восстание против него Германии было объективно обусловлено (даже без учета убийственных по своим масштабам репараций и в целом условий Версальского мира, которые не оставляли современникам ни тени сомнений в абсолютной неизбежности следующей мировой войны)[89]89
  Объективная историческая неизбежность этого восстания и восстановления Германии как реальной силы в том или ином виде была очевидной настолько, что Франция начала строительство крайне дорогостоящей линии Мажино, призванной защитить её от нападения Германии, ещё в 1928 году, когда невозможно было представить себе не только приход Гитлера к власти, но даже и Великую депрессию. Проработка же конкретных механизмов защиты от Германии была начата французским государством и вовсе в 1919 году – немедленно после подписания Версальского мирного договора, формально завершившего Первую мировую войну.


[Закрыть].

Однако – и это принципиально важно – Англия, длительное время будучи главным историческим соперником, в первую очередь именно ради успеха в борьбе с которым и создавались новые философия и организация фундаментальной науки в целом, уже в силу этого становилась для немецкой управленческой и интеллектуальной элиты привычным примером для подражания, надежным источником гарантированно лучших, проверенных практикой образцов, к которым следует постоянно стремиться.

Глубочайшее и всеобъемлющее влияние, вызванное этим положением Англии, на формально отрицающие её и даже прямо враждебные ей общественные силы Германии, невозможно переоценить; более всего оно напоминает многократно описанную психологами завораживающую и гипнотизирующую власть авторитета [274].

Безусловно, умение занять такое положение (и, что представляется едва ли не более важным, на протяжении исторически значимого времени сохранять его) представляется самостоятельным элементом глобальной исторической конкурентоспособности, отдельным источником превосходства британских элит над их противниками и союзниками (описанного в первой части настоящей книге по своим составным факторам, обеспечивающим его длительное сохранение).

Однако это же умение, принося авторитету, становящемуся источником подобного подражания, колоссальные выгоды, вместе с ними вполне объективно и неумолимо накладывает на него и колоссальную ответственность (разумеется, принципиально отрицаемую представителями англосаксонских элит, причём далеко не только в отношении гитлеровской Германии) за конкретные формы этого подражания и, в особенности, за его исторические последствия.

Глава 6. Идеология архаизации как психоисторическая диверсия

Веймарская Германия, весьма быстро убедившаяся в полной нежизнеспособности и потому объективной промежуточности навязанной ей по итогам Первой мировой войны либеральной, а по сути дела колониальной модели управления и в целом существования общества, оказалась перед объективной необходимостью выбирать между проектом социального модерна, который в то время олицетворяли поддерживаемые Советским Союзом коммунисты, и нацистским проектом глубокой социальной архаизации, – по сути дела, воссоздания рабовладельческого общества.

Инфернальный ужас крупной буржуазии перед коммунизмом был вызван отнюдь не столько узко классовыми причинами, сколько прежде всего универсалистским характером коммунистической идеологии, делающим её объективным конкурентом либерализму как буржуазной идеологии. Коммунизм и либерализм говорили на одном языке, функционировали в рамках единой системы понятий [95] – и потому являлись (и являются и по сей день), в том числе и в силу исключительно глубокого взаимопонимания и исторического родства, непримиримыми стратегическими конкурентами, пусть даже и способными (в силу все того же взаимопонимания) на временное тактическое объединение против общего противника.

В то же время имманентно присущая нацизму расовая ограниченность гарантированно обрекала его на локальность [19], которая с точки зрения мировой конкурентной борьбы означала глобальную слабость и объективно представляла собой предпосылку превращения его в стратегический инструмент либерализма, – грязный и стыдный, но по большому счету безопасный для него (хотя и смертельно опасный для многих отдельно взятых его представителей).

Именно объективная сила и привлекательность коммунизма и столь же объективная собственная историческая слабость нацизма прежде всего обеспечили последнему всемерную поддержку крупной буржуазии Запада (и в особенности его финансовой олигархии) – и, как результат, приход к власти[90]90
  Стоит отметить, что в период приведения Гитлера к власти примера успешного централизованного управления экономикой не мог дать и тогдашний Советский Союз, в котором представители международного финансового спекулятивного капитала в лице Троцкого были окончательно устранены из власти лишь в 1927-м, коррупционная вакханалия нэпа закончена лишь к 1929-му, а социально-экономические успехи стали полностью очевидны для стороннего наблюдателя лишь в 1934 году.


[Закрыть]с последующим третьим (после Карла Великого и Наполеона) объединением континентальной Европы.

Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП), не только не отрицая капитализм, но и всецело оставаясь в его рамках, стала тем не менее принципиально новым явлением, новой формой и новым этапом в развитии общественного (само)управления, соответствующей объективным требованиям индустриальной эпохи. Она в корне отличалась от всех буржуазных партий всех времен тем, что не служила какой-либо одной из групп капитала (включая национальный капитал самой Германии), а стала политически самодостаточным автосубъектом управления в совокупных, конечных, стратегических, но ни в коем случае не тактических интересах национального капитала (и ни в коем случае не в частных интересах какого бы то ни было из его компонентов) [91]91
  Советское государство явилось ответом на ту же самую объективную, продиктованную уровнем развития технологий (достигших стадии крупной индустрии) общественную потребность в создании такого автосубъекта власти другим обществом, в силу исторических обстоятельств (поражения в Первой мировой войне) также оказавшимся в тех условиях в состоянии социальной и институциональной пластичности, позволяющей наиболее полно воспринимать требования времени и наиболее эффективно и творчески отвечать им, создавая новое, а не приспособляя старое, не «наливая новое вино в старые мехи».
  Неизмеримо больший гуманизм русской культуры по сравнению с центральноевропейскими стал, как представляется, ключевым фактором принципиальной иной – гуманистичной и прогрессистской – формы коммунистического, марксистского по своей идеологии Советского государства, в которую отлилась та же объективная историческая потребность.
  Схожие по форме (с обусловленными культурными отличиями различным социальным содержанием и институциональными формами) автосубъекты власти сложились и в других обществах, оказавшихся социально пластичными в тот период, – от Турции до Мексики.


[Закрыть].

В этом качестве НСДАП смогла справиться (хотя и неизмеримо хуже и непоследовательней советских большевиков, что и явилось одной из причин её исторического краха) с задачей организации развития науки, выполнив историческую функцию, оказавшуюся непосильной для политически ослабевшей к тому времени аристократии.

В то же время даже хотя бы воссоздать на новой технологической базе (не говоря о том, чтобы создать заново с достижением принципиально нового качества) полноценную фундаментальную науку, несмотря на целый ряд действительно выдающихся (и в целом ряде направлений оплодотворивших после их краха всю мировую науку) прикладных достижений, нацистам не позволило их фундаментальное, продиктованное сочетанием консерватизма и романтизма стремление к социальной архаике. (Их и по сей день потрясающие воображение чудовищные зверства, последовательное отрицание гуманизма и по-немецки тщательное расчеловечивание представляются прежде всего лишь следствиями этого стремления, служащего краеугольным камнем их мировоззрения.

Именно этот имманентно присущий нацистской идеологии (как экстремистской формы консерватизма) и потому объективно принципиально не исправимый и не поддающийся какой бы то ни было компенсации порок сделал созданную ими модель нежизнеспособной, вынудив их растратить колоссальные ресурсы на заведомо бесплодные и хаотичные мистические поиски и ритуалы.

«Интеллект подчиняется воле… с катастрофическими последствиями», – резюмировал этот порок А. И. Фурсов [95], – добавим от себя, драматически повторяя тем самым трагедию британской элиты, которой немецкие нацисты истово пытались подражать (игнорируя со страстью неофита фундаментальную идеологическую разницу между британским либерализмом, служащим империи, и своим консерватизмом, служащим мечте о создании таковой).

При этом, овладев государством и превратив его в свой функциональный орган (при внешнем сохранении большинства институциональных буржуазных формальностей), нацистская партия в предельно жесткой и емкой форме выразила идею диктатуры крупного национального капитала реального сектора, доросшего до уровня и, что самое важное, пределов национального государства (а отнюдь не финансового спекулятивного капитала, переросшего государство, как это произошло в Англии и затем в США).

Фундаментальное отличие от НСДАПсоветской большевистской партии заключалось не только в прогрессистской и универсалистской, а не архаичной и локальной сути коммунистического проекта, но и прежде всего в базовой причине этого сущностного отличия: ВКП(б)[92]92
  Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) – под таким названием с 1925-го по 1952 год действовала правившая (с ноября 1917 г. по август 1991 г.) в Советской России (с 1922-го по 1991 г – Советском Союзе) коммунистическая партия – РСДРП(б), РКП(б), ВКП(б), КПСС.


[Закрыть]осуществляла диктатуру народа, а не капитала, служила человеку, а не прибыли (в конечном счете в силу гуманистичности русской культуры). В силу этого она по вполне объективным причинам была попросту вынуждена, вне зависимости от психологических травм и личных склонностей своих вождей и членов, стремиться к развитию и гармонизации человека, его гуманизации, а не, напротив, к его расчеловечиванию и уничтожению самой человеческой природы, на стремлении к чему основывался нацистский проект, с немецкой педантичностью осмысливший и перенесший в Европу английские колониальные практики (что будет показано ниже).

Достигая чудовищных целей чудовищными методами, нацистская партия смогла обеспечить централизованное руководство экономикой, занять на новом этапе исторического развития место феодальной аристократии в деле управления развитием науки и добиться благодаря этому значительных успехов [90], опередив всех своих конкурентов в ряде практических разработок (вроде ракет и реактивной авиации).

Однако национальная и государственная ограниченность, вызванная ориентацией на срощенный с государством капитал реального сектора, а также несовместимое с подлинно научным подходом к развитию стремление к социальной архаике обеспечивали в принципе не устранимую, имманентную слабость нацизма по сравнению с либерализмом. Ведь последний служил финансовому спекулятивному капиталу, не ограниченному государственными границами и ресурсами. Эта объективно обусловленная и при том колоссальная разница потенциалов не в меньшей степени, чем разница между расовой локальностью нацизма и универсализмом либерализма создавала объективные предпосылки для использования нацизма либерализмом в качестве своего слепого орудия.

Вместе с тем это использование носило характер глобального эксперимента, который с точки зрения его англосаксонских организаторов мог, хотя и с низкой вероятностью, увенчаться и успехом – крайне полезным для них (этот успех достигается лишь сейчас, на базе качественно новых, информационных технологий [20]).

«Третий рейх – это не только операция германской финансово-промышленной верхушки при активном содействии англо-американских банкиров и промышленников, это ещё и общезападный эксперимент (на немецкой почве) создания брутального постмодернистского политикоэкономического порядка, в котором в интересах капиталистической верхушки ликвидировались все демократические достижения…, добытые средними и нижними слоями со времен Французской революции 1789–1799 гг. Речь шла о создании Железной Пяты [44 – М.Д.] в досовременной (орденские структуры, неоязычество и т. п.) обертке, о ликвидации демократических институтов, в перспективе – гражданского общества и христианской церкви, но при сохранении капитализма. Речь также шла о создании механизма управления большими массами населения на основе контроля над их психосферой (посредством идеологической пропаганды, индустрии развлечений) и манипуляции поведением. Показательно, что американцы после 1945 г. вывезли из Германии не только физиков, но и несколько сотен психологов и психиатров, которые в 1950–1960-е годы «под зонтиком» ЦРУ трудились над разработкой субкультуры «рок, секс, наркотики» как средства контроля над американской, а позже – мировой молодежью, её психосферой. Третий рейх был ещё и экспериментом создания постмодерного капитализма, очищенного от любых демократических форм, а также от мешающего ему христианства» [94].

Ценой страшных жертв и перенапряжения всех сил уничтожив нацистского монстра, советский народ лишил англосаксонские (причём в первую очередь именно британские) элиты этого страшного глобального орудия, тем самым создав ещё одну весомую причину их ненависти к себе и, разумеется, ещё более усилив эту ненависть.

Более того: в полной мере овладев созданной немецкими философами диалектикой, советские политические деятели первой, революционной волны смогли на практике применить её к общественному развитию, во многом освоив и революционную надстройку над диалектическим материализмом – созданный все теми же К. Марксом и Ф. Энгельсом исторический материализм, изучающий (если отбросить навязшие в зубах старшему поколению схоластику и начетничество) закономерности изменения самим обществом закономерностей своего же собственного развития.

Однако сил на освоение этой сложнейшей науки (в практических формах своего применения балансирующей уже за гранью искусства и потому требующей вдохновения и самоотречения, а не только одной лишь голой логики) и тем более на ее глубокую проработку в качественно новых условиях и самопознание в её рамках у изможденного борьбой за существование советского общества после войны уже попросту не было. Именно это обессиливание и стало фундаментальной, гносеологической причиной его исторического поражения (которое англосаксонский Запад нанес всё тем же либерализмом, эффективно используемым вот уже четвертый век в качестве сокрушительного психоисторического оружия против своих врагов – от королевской Франции XVIII века до коммунистического Китая XXI века; правда, как показывает практика Си Цзиньпина, в последнем случае неудачно).

В отношении же Германии грех нацизма (бывшего во многом органичным порождением не только немецкой культуры с её романтизмом и склонностью к язычеству [95], но и всей многовековой западноевропейской культуры в целом[93]93
  Достаточно вспомнить, что, хотя френология (лженаука о зависимости характера человека и его способностей от формы черепа) появилась в Австрии, а была разоблачена во Франции (причём по прямому поручению Наполеона, обиженного «негативной экспертизой» своего черепа создателем этой теории Ф. Й. Галлем), уже после этого разоблачения, в 20-е годы XIX века «паспорта черепов» составляли в Англии для приема на государственную службу.
  А француз Жорж де Лапуж, в конце XIX века разработавший на основании измерения черепов теорию высших и низших рас, был уволен из Университета Монпелье именно за социалистическую деятельность.


[Закрыть]) был эффективно использован англосаксами для разрушения психики немецкого народа при помощи прививания ему на поколения вперед саморазрушительного антихристианского (и в этом англосаксы использовали языческую основу немецкой культуры) чувства «коллективной вины» и «коллективной ответственности» за совершенные преступления.

При этом представляется в высшей степени характерным, что сами эти понятия, не просто не существовавшие в общественной практике Европы, но и прямо отрицаемые европейским правом, были успешно заимствованы англосаксами не только из гитлеровской, но и из своей собственной колониальной практики[94]94
  Не менее характерно, что попытки привить эти саморазрушительные чувства современному русскому народу, как мы видим и можем надеяться в настоящее время, полностью провалились: подверженные англосаксонским технологиям психологической войны люди сами с поразительной эффективностью и скрупулезностью вычеркнули себя из российского общества, наблюдавшего (в силу фундаментальной разницы культурных матриц) за их агонией с искренним и глубоким недоумением, а часто и с жалостью.


[Закрыть].

Таким образом, в долгосрочном плане неизбежно временная победа нацизма как архаичного в социальном плане и потому обреченного на историческое поражение общественно-политического проекта представляет собой занявшую как минимум жизнь целого поколения психоисторическую диверсию против Германии, посмевшей дважды бросить вызов английскому доминированию в мире.

Эта оказавшаяся исключительно успешной диверсия заключалась, насколько можно судить, в традиционном для Англии (см. параграф 3.3) навязывании стратегическому конкуренту заведомо ложной и потому подрывающей его концепции, – которую в данном случае удалось еще и превратить в эффективный исторический инструмент культурно-психологического и в конечном счете политического оскопления целого народа, все еще представляющегося великим по своему прошлому и по своему культурному потенциалу (который, правда, был после Второй мировой войны сделан англосаксонской системой образования попросту недоступным для его представителей).

Наступившее после этого феноменального оскопления, являющегося не менее поразительным торжеством социальной инженерии, чем прививка русофобии нынешней Украине, беспощадное вычеркивание немецкого народа из истории – причём вычеркивание не в одиночку, а вместе со всей континентальной Европой, – мы наблюдаем в настоящее время. (Точкой невозврата, насколько можно судить, стал безнаказанный взрыв «Северных потоков», навсегда лишивший Германию источника её экономического развития – ресурсов России, будь то деньги, украденные на спекуляциях вокруг железнодорожных проектов времен Александра II, или деньги за оборудование времен царской и советских модернизаций, или дешевые гарантированные энергоносители и деньги за потребительские товары времен агонии Советского Союза и чудовищно разрушительного торжества либерализма в России)