355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Липскеров » Элохим, о Элохим » Текст книги (страница 5)
Элохим, о Элохим
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 09:38

Текст книги "Элохим, о Элохим"


Автор книги: Михаил Липскеров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

– Грустно мне на вас смотреть. И грустно вас слушать. Свою бывшую ущербность вы приняли за избранность. И втайне гордитесь ею. И путаете гордость с гордыней. Ибо гордость – это ощущение себя частицей Господа. А гордыня – чувство превосходства над другими частицами Господа. А значит, и над самим Господом. Пусть и в ущербности. И воистину вы достойны только того Рая, который себе представляете.

Бывший Владелец бесплодной смоковнице представлял Рай, как состоящий из двух частей. В первой части ничего нет, а во второй полно сверхплодовитых смоковниц. И он продает эти смоквы во вторую часть Рая, где в них сильный дефицит.

Книжники же представляли Рай, как бесконечное ристалище для споров. Где споры существуют только ради споров. Являясь чистым искусством.

– Ну, а вы, – обратился Мовшович к своим бывшим московским соратникам а как вы представляете себе рай?

Жук и Каменный Папа молча сглотнули.

– С вами все ясно, – сказал Мовшович, – златые горы и реки, полные вина.

Жук вкрадчиво поправил:

– Если, "полные вина", то златые горы необязательны...

– Чтобы, когда приходишь в "Восьмой", Валерка давал все бесплатно, Руфа без всяких яких выносит стакан. А Нинка подносит стакан к твоим губам.

– Чтобы похмелье опохмелялось, – добавил Жук.

– И чтобы никогда, никогда, никогда не блевалось! – завершил Каменный Папа.

И оба опустили головы. Сознавая ничтожность своих представлений о Рае.

И последним высказался Раввин. Он сказал, что, по его мнению, Рай населен одними евреями, причем принявшими христианство. И половину райских суток они благоадрят Господа за то, что они – евреи. А вторую – за то, что они – христиане. Все же остальные находятся в аду. И как справедливо заметил недавно уважаемый Равви Мовшович, пребывают в глухой тоске. Потому что они и не евреи. И не христиане. Такая вот своеобразно понятая соборность. Любовь к Господу на национальной почве.

22 – Значит так, – подытожил райские изыскания Мовшович. – Одни из вас представляют Царство Божье, как возмещение страданий, полученных в этой жизни. Другие – как оплату за служение. Третьи – равенство для своих. Таким образом, по вашему мнению, мы получаем множество Царств Божьих. Рано или поздно из-за несходства интересов эти Царства начнут враждовать между собой. И мы в вечности бытия получим точное отражение его кратковременности. И это – ваша ошибка. Как и ошибка миллионов ваших предков. И ваших потомков. Получить там то, чего не хватает здесь. И полное ничегонеделанье. Скопище паразитов на теле Божьем. Отсосете, дети мои. Вынужден вас разочаровать. Рай – это место творения. Где души, покаявшиеся даже в последний момент, возлюбившие Господа. Красоту. И друг друга. Проникнутся Святым Духом и обретут силу творения. Творения новых, более совершенных миров. В которых будет жить новый человек. Все более и более совершенный. И тем будет совершенней будущий человек в будущих мирах, чем совершеннее будете вы в этом мире.

И в тихой печали и в глухой тоске будет совершаться творение. Ибо, как жили вы, так будут жить и ваши творения. Ибо неисчерпаем Господь, неисчерпаем Святой Дух. Причем, во все стороны.

В самой глухой тоске открываются темные бездны Духа.

В самой светлой печали открываются сверкающие дали Духа.

И то, и другое – безграничное Откровение Святого Духа. И глухая тоска и тихая печаль влекут за собой творение. Творение многогранно в бесконечном искусстве познания Святого Духа. И Царство Божие – сверкающее свободное творение. В тихой светлой печали. И чем больше вы принесете в этот мир добра и любви. Тем больше их будет в будущих мирах. И не будет конца творению. Как сегодняшнаяя любовь – шаг к завтрашнему Царству Божьему. Так и завтрашнее Царство Божье – шаг к послезавтрашнему.

И Мовшович умолк. Грустно утомленный.

– А кто засвидетельствует истинность твоих слов? – спросили книжники и вопросительно вытянули носы.

– Во-первых, я – ответствовал Мовшович, – во-вторых, распятый на ваших глазах Иисус, а в-третьих, – и он указал на Жука и Каменного Папу, – вот эти два охламона, на глазах которых я превратил воду в водку и португальский портвейн.

И книжники смирились.

И все остальные вынуждены были согласиться с Мовшовичем, или с Господом. Именем которого говорил Мовшович. И все дали слово идти за Мовшовичем до конца. До конца, которого они не ведали. И ведать не могли. Потому что конец не был ведом даже Мовшовичу. Мы имеем ввиду нынешний конец. А не конец вечности, которого, как теоретически обосновал Мовшович, нет и не может быть никогда.

23 И все отправились дальше на юг. В Хеврон. На могилы праотцев и праматерей. На могилу Мовшовича. Который парадоксальным образом являлся самим Мовшовичем.

Так шли они по полям и рощам Иудеи, приближаясь к Иудейской пустыне. В северной части которой располагался священный город Хеврон. По пути Мовшович проповедовал о Царстве Божьем. Которое на самом деле является не концом света, а только его началом. Одним из начал начала, которому нет конца. Потому что математическая бесконечность Вселенной подразумевает и духовную бесконечность человека. И путь в Царство Божье и дальше, в бесконечность жизней начинается с познания бесконечности, вселенной и человека.

– Но, – предупреждал Мовшович виноградарей, пастухов и землепашцев по пути в Иерихон, попытайтесь познать сначала себя. Ибо вы ближе к себе, чем к космосу. Уйдите в бесконечность малого. И через нее познаете бесконечность большого. Бесконечность Бога. Который и есть все вы и космос...

Безо всякой видимой надежды проповедовал Мовшович. Виноградари, пастухи и землепашцы были слишком заняты своим делом. Им было не до метафизики. И они делали свое дело, в поте лица добывая свой хлеб. И кто знает, может, в их мелких суетных заботах скрывалась часть божественной мудрости. Божественного предназначения человека. Очень сложно в малости увидеть величие. не многим это дано. Мовшович подозревал это. И не гневался, что люди не бросают орудия своего труда и не преклоняют колена перед словами, сказанными Мовшовичем, как бы от имени Бога. Ибо есть время собирать виноград, время пахать, время пасти овец. И время для Бога. Нельзя все время думать о Боге. Он должен быть все время с тобой. Как воздух, вода и одежда. Мы вспоминаем о них, когда нам нечем дышать, мучает жажда, томят холод или жара. Так и о Боге мы вспоминаем когда нас мучают духовная жажда, духовный голод, духовные холод или жара. Тогда мы и вспоминаем о Боге. Но он всегда с нами. И в бесконечной мудрости своей простит нам нашу забывчивость.

Но это наши собственные размышления, имеющие к повествованию косвенное отношение. Но всесте с тем, как нам кажется, не расходящиеся с его основной идеей. (О которой мы сами не имеем ни малейшего представления.)

24 В один из дней пути дневная жара застала их у хижины, в которой проживала некая Елизавета из Натании. Которая за некую мзду оказывала некоей часли пломников некие услуги некоего интимного характера.

И пока Мовшович и одиннадцать учеников в тени хижины пересыпали жаркое время дня, Францисканец, обезумевший от целибата, проскочил в хижину и получил требуемые услуги, расплатившись рясой. И вышел к проснувшимся соратникам в одной тонзуре. И веревке, опоясывающей пустые чресла.

Ученики, втайне завидуя, стали осуждать Францисканца, предавшегося греху прелюбодеяния. Францисканец, прикрыв орудие греха листом лопуха, пал на колени и завопил:

– Покаемся, братие! Святой молитвой искупим мой грех! А заодно и грехи, висящие на нас всех. И, как вериги, отягощающие наш путь в священный город Хеврон!..

И все, кроме Мовшовича, грохнулись на колени, а Мулла даже распростерся в пыли, моля Господа о прощении грехов. Мовшович с интересом прислушивался к воплям об искуплении, треску рвующихся волос и сплевывал пыль, которой посыпали себе голову кающиеся.

После чего, отпустив себе грехи,. ученики по очереди, а иногда по двое, по трое зашли в хижину Елизаветы и совершили с ней грех прелюбодеяния. Расплатившись, кто чем мог. И не расплатившись, кто не мог. Перед Муллой,. который валялся в пыли, и чья очередь в связи с этим оказалась последней, лоно Елизаветы превратилось в чавкающее болото. И Мулла не получил никакого удовольствия. То есть кончить то он кончил. Но лучше бы он это совершил лпри помощи рук. А так он испытал лишь отвращение. И по свойственной человеку природе свое отвращение он свалил на Елизавету. Запахнув халат, он вышел из хижины и начал проклинать Елизавету. Вовлекшую их, хоть и заранее искупленный, но все же грех.

– Братие, – орал он точно так же, как и орал недавно Францисканец, вот в этой хижине возлежит блудница. Которая грех сделала своим ремеслом. Можем ли мы, братие, терпеть ее на своем пути в священный город Хеврон. Который по этой причини также является священным?.. Господь вопиет к нам! Господь гневается на блудницу! Как поступит с ней? Как избавить от греха других паломников?.. Отвечайте, братие!..

Смущенные своим грехом и обуянные гневом на Елизавету, ученики обратили свои взгляды к Мовшовичу.

Мовшович сидел на камне и опять чертил прутиком на песке какие-то замысловатые узоры. Потом он посмотрел на учеников и произнес уже до него произнесенные слова:

– Кто из вас без греха, пусть бросит в нее камень... – опять стал чертить на песке свои непонятные фигуры.

Ученики задумались. Грехи у них были, были у всех. Разное количество и разной тяжести. Хотя кто возьмет на себя смелость взвесить тяжесть греха. Грех – он и есть грех. И только Господь можетоценить его. И наверное ученики еще долго бы маялись в раздумье, но тут вскинулся трижды Изменивший и торжественно сказал:

– Мы согрешили, братие. Но предварительным покаянием искупили грехи. И, если понадобится, покаемся еще и снимем с себя вновь совершаемый грех. Но, как верно заметил мой мусульманский собрат, мы совершим величайшее благодеяние для всех путников, совершающих паломничество в священный город Хеврон. Если избавим их от соблазна. Поэтому я не вижу проблем в побитии камнями блудницы. И сим своим грехом, который мы, впрочем, потом отмолим, избавим от греха тех, кто пройдет за нами. С Богом, братие! – и поднял с земли камень...

Следуя верности известным нам фактам и не желая в угоду будущим поколениям приукрашивать их, мы вынуждены описать то, что произошло после того, как трижды Изменивший поднял с земли камень.

Подняв его, он прицелился и бросил в затянутое бычьим пузырем окно. Пузырь, спружинив, отбросил камень, который попал в морду Крещеного Раввина. И пустил ему из носа кновь. Усмотрев в этом козни блудницы, Крещеный Раввин, схватил свалившийся с морды камень, втянул в себя кровавые сопли, ногой распахнул дверь хижины и метнул камень в сторону ложа. Где Елизавета отдыхала от коллективного траха. Метнул, но не попал. Тогда, взъярившись, он подхватил камень, поднял над собой и, снова втянув в себя кровь, опустил камень на голову Елизаветы. Раздался вопль. И тогда ученики, до сего момента стоявшие в нерешительности, подстегнутые воплем, как львы бичом дрессировщика, рванули в хижину. Они теснились в дверях, мешая друг другу. В то время как Крещеный Раввин наносил удар за ударом. Наконец, камни, обрамлявшие дверной проем, рухнули, и ученики ворвались внутрь. Подхватив камни от разрушенной двери. И на Елизавету обрушился град комней. Глаза учеников горели, изо ртов текла слюна. Раздавалось натужное сопенье, прерываемое торжествующим рыком от каждого удачного попадания.

Это же удивительно приятно присвоить себе волю Божью и воплотить ее в действие. Это же удивительно приятно перенести гнев Божий (если от существует на самом деле) со своих грехов на чужие. Это же удивительно приятно (и легко!) уничтожить грешника. Вместо того, чтобы избыть грех...

Через весьма краткое время на ложе лежал дымящийся свежей кровью комок мышц, сухожилий, раздробленных костей и слипшихся окровавленных волос.

А Мовшович по-прежнему сидел на камне и прутиком продолжал рисовать на песке какие-то непонятные фигуры.

Забрызганные кровью ученики, тяжело дыша, подошли к нему и опустились на колени.

– Благослови нас, Равви, мы избавили землю от части грехов.

– И, – добавил Жук, стряхивая с себя кусочки мозга Елизаветы, очистили для других паломников путь в священный город Хеврон.

25 Мовшович прутиком стер с песка непонятные рисунки и поднял на учеников грустные, грустные глаза. Это была и вековечная еврейская грусть, и мечтательная кратковременная грусть русского, и безбрежная как Ледовитый океан грусть чукчи, и непонятная ему самому грусть американца... Потом он встал, отошел немного в сторону и обломком камня стал рыть в песке яму. Когда ученики попытались ему помочь, в неведомом им рытье, Мовшович остановил их. Когда яма была вырыта, Мовшович вошел в хижину и стал по кускам выносить некогда цельное тело Елизаветы. Он вынес перебитые руки, разорванное чрево, разможженные ноги, расплющенный череп. Аккуратно собрал брызги мозга, отованные груди и молча сложил все это в яму. Затем он разобрал хижину по камням и завалил ими яму с ошметками блудницы.

Ученики пытались было помочь Мовшовичу таскать камни, но какая-то тяжесть втиснула их колени в песок, и не было никаких сил оторвать их. И только тогда, когда рядом с бывшей хижиной вырос каменный холмик, ученики смогли встать с колен.

– Что ты сделал, Равви? – спросил бывший Прокаженный.

– Зачем ты похоронил блудницу? – спросил бывший Насморочный.

– Ты поощрил грех? – спросил Здоровый.

– Я что-то не понимаю, – сказал Францисканец.

– Ты уравнял падаль с людьми, – сказал Владелец бесплодной смоковницы.

– Во всех верах блуд – страшный грех, – укоризненно заметил Трижды Изменивший.

– Аллах вряд ли поймет тебя! – уверенно произнес Мулла.

– Ты принял грех блудницы. Часть его на тебе, – гневно выплеснул Крещенный Раввин.

И только Жук и Каменный Папа, которые в своей ущербной московской жизни видели много убитых и изувеченных блядей. Которых они в пьяной злобе сами увечили и забивали, ощущали какую-то неуверенность. В той жизни самую последнюю блядь хоронили, говорили на ее могиле красивые слова и устраивали посильные поминки. Во время которых увечили и забивали других блядей. Поэтому они и не задавали вопросов.

Мовшович некоторое время помолчал, а потом начал как бы издалека:

26 – Вот шли мы в священный город Хеврон. Чтобы преклонить колени перед могилами праотцев наших. До нас шли в Хеврон люди. И будут идти после нас. С разными мыслями шли они, с разными целями, с разными грехами. Среди которых был и грех похоти. И вот по пути они встречали хижину с блудницей. Одни проходили мимо, другие останавливались и удовлетворяли свою похоть. И тем самым как бы освобождались от греха. И как бы очищенные приходили в Хеврон. Они были покойны и открыты Господу. И вожделели только Его. Вы уничтожили блудницу, которая своим существованием снимала греховное вожделение. Которая своим существованием давала паломникам иллюзию избавления от греха. Таким образом она одна несла в себе грех ради избавления от греха многих.

Вправе ли вы были снимать с нее крест греха? Это был ее грех, а не источник ваших грехов. Ваш грех – порождение дьявола. Который не вне вас, а внутри. И избавиться от грехов вообще можно только изжив грех внутри себя. А для этого надобна молитва. О коей я вам уже говорил: "Господи, люби меня, как я люблю тебя, Господи". Вы забыли или не поняли вторую часть молитвы. Любовь к Господу – любовь ко всем Его созданиям. В том числе, к блудницам, ворам, убийцам. Ибо и они – дети Господа. И в них, как и в вас сидит смущающий всех Дьявол. Мыслью о Боге, данной мноюд вам молитвой, уничтожьте Дьявола в себе. Не изгоните, а уничтожьте. Словом помогите ближнему своему уничтожить Дьявола. И, конечно же, покаянием. Только помните, покаяния не могут быть бесконечны. Покаяние несет облегчение. Но не даст вам спасения от греха. Потому что память о совершенном грехе будет с вами и в вечной жизни. И чем больше грехов, тем тяжелее память.

– Но, Равви, – утирая слезы концом веревки, сказал Францисканец, – не терзай нас. Христос смертью своей искупил наши грехи.

– Нет, милые вы мои, – отвечал Мовшович, – Христос смертою своей заплатил только часть цены за ваше спасение. Он оплатил тольк первородный грех. Это только первоначальный взнос. Остальную цену нужно платить самим. Или не платить. Свобода воли, родные, свобода воли...

Всем дано воскресение. Но перед смертью и после нее каждый сам над собой будет творить Страшный Суд. Перед лицом своим, перед Лицом Отца нашего, перед лицом Сына Его, перед лицом Святого Духа. Невозможно лукавить в краткости смерти. И тем более невозможно луквить в вечности будущей жизни. Не будет геены огненной, не будет ада, не будет Сатаны. Вне вас. В вечной жизни геена огненная, ад и Сатана будут в вас самих. Причем, у каждого свои. И только покаяние делом и словом, которое становится делом, приблизит спасение. И покаяние это должно идти не от страха перед Богом, а от страха перед самим собой. И от любви к Богу и его творениям...

В оцепении слушали ученики слова Мовшовича. Перед их душами открывались вечные внутренние муки, вечные отрадания, вечное ощущение совершенного ими греха.

– Сделай что-нибудь, Равви! – взмолились они хором. – Избавь нас от муки завтрашней. И муки сегодняшней. Сотри из нашей памяти, то, что мы сделали. Верни нам относительный покой. Верни нас на несколько часов назад. Умоляем!.. – И ученики забились в песке у ног Мовшовича.

Тусклым взглядом обвел Мовшович корчившихся от нестерпимой муки учеников. А потом поднял глаза к небу. В небе, белом от жары, висело озверелое Солнце. Внезапно Солнце как бы вздрогнуло в испуге, белое небо вокруг него потемнело, стало стягиваться в постепенно темнеющее пятно, сгущалось, внутри него началось какое-то клубление. И через несколько секунд безумное Солнце скрылось в черной туче. Внезапно в ее центре вспыхнуло пламя, как агония умирающего Солнца. Или рождение нового. Пламя вытянулось в ломаную линию, заскользило к земле и ударилось в правое плечо Мовшовича. Ослепленные ученики в ужасе упали мордами в песок. Когда же ужас прошел, и они смогли открыть глаза, на правом плече Мовшовича сидел белый голубь. Потом голубь взлетел и растаял в мгновенно просветлевшем небе. Все на время успокоилось. Лишь в и без того раскаленном Солнце вспыхнула еще более ослепительная точка.

Старое полусгорбленное тело Мовшовича выпрямилось. Дряблая висящая кожа стала наполняться подобием мышц, морщины старости на лице превратились в складки мудрости и силы. В поблекших от лет глазах завертелись искры пламени. Мовшович утвердился на окрепших ногах, и его глаза, увеличившиеся до размеров Вселенной, устремились к могиле блудницы Елизаветы из Натании.

И вот уже камни на невзрачном кургане стали расползаться. Потом начали громоздиться один на другой и уже упорядоченном виде. И рядом с дорогой в священный город Хеврон выросла знакомая ученикам и приходившим до них путникам хижина. Но она была пуста. Великая блудница, точнее ее растерзанное тело лежало, полуприкрытое песками Иудейской пустыни.

Мовшович вытянул руки к могиле. Из глаз выплеснулось подобие языков пламени. Песок фонтаном взметнулся вверх и, оплавленный, упал вокруг образовавшейся ямы. На дне которой лежали перемешанные с песком клочья Елизаветы из Натнии.

И снова в глазах Мовшовича появились отблески пламени. Стали срастаться переломанные кости. Их стали оплетать обрывки сухожилий. Куски мяса прилепились к ним. Кровь, впитавшаяся в стены и дно могилы потекла в ожившие артерии. Расколотый череп вернулся на свое место, покраснели губы, во впадниах открылись некогда вытекшие глаза, Елизавета села в своей бывшей могиле.

Взметнулись вверх руки учеников, бессвязные вопли славили Равви, Господа и Святого Духа.

А руки Мовшовича опустились, усталость согнула плечи, съела подобие бицепсов, истончила икры. Жесткие черные волосы на груди побелели, стали реже. И Мовшович стал все тем же старым Мовшовичем. Каким и был все последние годы жизни в том мире. И последние – в этой. И это говорило о том, что до Царства Божьего он еще не добрался. Хотя миг Творения и коснулся его. И свидетельством того была живая блудница, сидящая в своей могиле.

Не успел Мовшович утвердиться в этой мысли, не успели пролиться слезы радости учеников при виде воскресшей Елизаветы, как лицо ее исказилось. И снова началось насилие учеников над дней. Хотя они в нем и не участвовали. И вновь взлетели камни, вновь затрещали кости под ударами. Вновь из разодранных сосудов хлестнула кровь. И холм камней из разрушенной жижины снова вырос на дороге в священный город Хеврон.

И снова ученики согнулись под тяжестью совершенного ими греха.

27 – Такие дела, – проговорил Мовшович, – видно вам суждено ходить с этим. И мне – тоже. Как учителю вашему. Как не вмешавшемуся свидетелю. Видно, каждый из нас будет жить с ощущением греха. И это правильно. Если память о грехе будет постоянно исчезать и терзать ваши души, то грехи людей, живущих на этой земле, будут множиться. Заполнят все пространство. И не останется места для блага. Ибо место блага заполнят множащиеся грехи. И только память о свершенном грехе удержит от свершения новых...

– Накажи нас, учитель, только избавь от памяти. Суди нас самым страшным судом. Только избавь от памяти!..

– Нет, – сказал Мовшович, – боюсь, что Господь не дал мне права судить вас. Или еще кого-нибудь. Себя и только себя может судить Человек перед лицом Господа. И вы, в этом мире, сами будете судить себя. Каждый – сам себя. Каждый из вас – всадник на вороном коне. И мера в руке его. Для каждого из нас. Возможно, это и есть Суд Божий. Здесь. А не там. Ибо каждый из вас – частица Божья. Созданная по образу и подобию Его. И его образ, заключенный в кажом из вас, будет судить заключенное в каждом из вас Его подобие... А впрочем, – подумав, завершил свою речь Мовшович, – может быть, я и ошибаюсь... А теперь пошли...

И Мовшович повернул в сторону Хеврона. И тяжелым спотыкающимся шагом пошел по каменистой дороге. И таким же шагом, неся на себе непомерный груз, побрели ученики.

Дорога слегка шла на подъем. И с каждым шагом ученики шли все тяжелее. И когда они дошли до места, где подъем сменялся спуском, что-то вдруг щелкнуло в их головах. Они разом остановились на вершинке и разом оглянулись назад. И там, в назади, мерцала хижина блудницы. И сама она стояла на пороге. И смотрела в душу каждого ученика.

– Пошли, – приказал Мовшович. И скоро вершинка скрыла видение. И невозможно было понять ученикам: то ли это – память о грехе. То ли бесконечное милосердие Божье, воскресившее Елизавету. Что давало им некоторую надежду. Надежду, что грех их, несмотря на слова Мовшовича, исчез. И не будет у них необходимости судить самих себя. Ибо, как нам кажется, нет ничего страшнее для человека, чем суд над самим собой. Ибо никаким судом ничего уже нельзя изменить. И память останется самым тяжким и вечным приговором.

28 И вот они, раздавленные и пустые, пришли в священный город Хеврон. Древнюю столицу Израиля. В пещеру Махпела. Где были похоронены сам Мовшович, сын его Исаак, сокращенно Костик, его внук Иаков и их жены. Все это не очень соответствовало Первой книге Моисеевой, которую Мовшович проглядывал в другой жизни. Но вполне отвечало событиям, происшедшим с ним в период белой "белой горячки". Ученики распростерлись перед могилами праотцев. А Мовшович встал перед своей собственной. На крышке которой было написано на праиврите: "Григорий Мовшович и жена его, Ксения".

И говорил Мовшович со своей женой Ксенией, собственноручно сожженной им в большом погребальном костре. Вместе с сыном его Исааком, сокращенно, Костиком... И в то же самое время жившей в оставленной Мовшовичем Москве. Вместе с детьми своими и его, Костиком и Вовой. Которых он добровольно оставил, уйдя к Господу.

– Плохо тебе, Гриша, – говорила ему жена его Ксения из далеких времен и пространств. – Уйдя, ты оставил у нас свою любовь к нам, конкретным людям, самым близким в той твоей жизни. Ты поступил, как поступил. Навсегда оставил нас без себя. Здесь. И себя – без нас. Там. Очевидно, так подсказал тебе твой Бог. И ты сам выбрал. Это не последняя твоя смерть, Гришенька. Тебе предстоит короткий путь к новой смерти. И бесконечно длинный к новой жизни. Очевидно, так предназначил тебе твой Бог. Возможно, своей новой смертью ты откроешь дорогу к новой жизни. Где мы, возможно, встретимся. Иди, Гришенька, – говорила жена Ксения из двух таких разных прошлых, – мы помним и любим тебя. Хотя, мягко говоря, ты был не самым лучшим мужем и отцом. Иди, смерть и жизнь ждут тебя. Господь с тобою...

Ксения помолчала, а потом добавила:

– С детьми все в порядке. Костик пишет и даже публикуется. Вова завел свой бизнес и новую собаку. Кокер-спаниэля. Зовут Бондом. Но как ты гулял с его первой собакой, так с Бондом гуляет Галка. А впрочем, ты ее не знаешь. Он встретил ее уже после тебя. Мама твоя ничего. Только у нее постоянно кружится голова. Денежек на жизнь пока хватает. А я очень скучаю по тебе, Гришенька. Чтобы у нас раньше не было. Но что делать. Ты сам сделал свой выбор. Я на тебя не в обиде. Хотя в доме без тебя пустовато...

И голос Ксении окончательно затих.

Тяжко было Мовшовичу. Темная и светлая дали внезапно открылись перед ним. Во всей своей ужасающей и прекрасной полноте. Страх и надежда перемешались в нем. Схватились в жуткой борьбе. И глядя на могилы жены своей Ксении, сына своего Исаака, сокращенно Костика и внука своего Иакова, которого он никогда не видел, Мовшович сделал свой выбор.

– Да не минует меня чаша сия. В руки твои отдаю себя, Господи. Вместе с тобой пройду я свой путь до конца. И начну все с начала. Благодарю тебя, Господи, что ты дал мне выбор. Как дал его Адаму, показав дерево добра и зла. Куда идти мне, Господи? Подскажи. А что делать с твоей помощью, попытаюсь определить сам...

И услышал голос Господа:

– Иди в Капернаум. Там другой мой сын творил чудеса. Доказывая, что Он – мой сын. Иди и ты. Ты уже убедился, что Я дал тебе силу чуда. И твое право пользоваться ею. Или нет. Иди и выбирай, Мовшович. Но я всегда буду с тобой, Мовшович. Иди, сын мой...

– Иду, Мовшович, – ответил Мовшович и встал с колен. Потом он, кого пинками, кого словом, вывел учеников из молитвенного экстаза. А затем и из пещеры Махпела.

29 И вот двенадцать учеников во главе с Мовшовичем, утерев слезы и сопли, таща за собой связь времен, пошли на север, в Капернаум. Его город. Город, где Он уплатил подать на храм. Город, где жили Симон-Кифа и Андрей Первозванный. Город, где Он исцелил тещу Симона, лежащую в горячке. Город, где он избавил Матфея от заботы о казне римского императора. Капернаум, где Он много чего говорил, много чего пророчествовал. Много чего совершил к вящей славе Господней.

Шли они по дороге. Им встречались стада коз, ведомые меланхоличноразвязными бедуинами. Бредущие в Хеврон паломники. Их обгоняли автобусы с туристами. Периодически встречались сопровождаемые легионерами колесницы с чиновниками по особым поручениям. И в чем заключались эти самые поручения, зачастую было неизвестно даже самим чиновникам. Пекло раскаленное небо, вяленая на солнце пустыня, казалось, не имела конца. И когда распухшие от жажды язык учеников не помещались во рту и обдирали небо, Господь посылал им ключ с водой. Которого в пустыне не могло быть по определению. Ибо, если кого Господь отправил в путь, то Он сделает все, чтобы этот путь был пройден. Волей пославшего Господа и волей идущего.

И вот по пути в Капернаум, они опять пришли в Иерусалим.

Это произошло в тот самый день, когда римляне начали разрушать Храм. Когда рушились стены, растаскивались драгоценности, разливались по каменным мостовым благовония. И два осла тащили в Геену ковчег Завета. На краю обрыва два здоровенных легионера подняли скрижали и швырнули их в смрадную горящую бездну. Потом один стал пить вино из услужливо поданного каким-то изгоем кубка. А второй зализывал пораненный каменным краем мизинец праваой руки. Но сколько бы он ни лизал, кровь не останавливалась. А наоборот струилась все больше и больше. Она стекала по волосатой руке, белоснежной тунике, не задерживалась на блестящих поножах и, перевалив через рубцы сандалий, шипя, сворачивалась в жаркой пыли. И вместе с кровью уходила жизнь из легионера. И вот он упал, обескровленный до конца. Кроме сгустков крови, оставшихся на губах. Да и те скоро высохли, потрескались, превратились в пыль. И улетели в Геену вместе с душой легионера.

А тот легионер, который пил вино, побледнел тоже. Но не от обескровливания. А от того, что его кровь внезапно потеряла свой цвет. Она стала не красной, не желтой, не черной, ни еще какой. Она просто стала никакой. А если в жилах человека течет никакая кровь, то и он никакой. Нет у него чувств, нет желаний, ни даже вожделений. А есть только тоска по утерявшей цвет крови. И очевидно, эта тоска так заполнила легионера, что он отбросил кубок, поднял бесцветные руки. И с безысходным криком "О, боги!" сделал шаг в пылающую бездну. И смешался с пеплом сжигаемой веками падали.

А отброшенный им кубок попал в висок изгоя и бросил его туда же. Где вечный огонь и вечный стон.

А вокруг стоял народ израилев, туристы, деловые люди. Кто рыдал, кто рвал на себе волосы, кто смеялся...

– Учитель, – плача, спросил Мовшовича Крещеный Раввин, – что будет, Учитель. Нет скрижалей Завета, нет заповедей Господних. А значит, нет ничего. Что будет, учитель?..

Недолго молчал Мовшович.

– Сынок, – мягко сказал он Крещеному Раввину, – ничего не исчезло. Заповеди Господни, принесенные в мир Моисеем, не только в камне. Они во всем мире. Они в каждом человеке, в котором живет Господь. И который живет в Господе. Скрижали, это только каменные узелки на память. Чтобы Дьявол, пытающийся жить в человеке, не вытеснил из него Господа. Но ты прав. Без памяти нет ничего. Скрижали вернутся со временем. А пока.

И Мовшович сделал шаг с обрыва. Медленно он шел по языкам пламени, вырывающегося из Геены. Все более и более погружауясь в нее, пока не исчез совсем.

– Жертва, жертва... – прошелестело по народу Израилеву.

– Жертва, жертва... – содрогнулось в рядах римских легионеров.

– Жертва, жертва... – замирающим шепотом застыло в губах учеников.

И когда безысходность и восторг захлестнули всех и вся, на Иерусалим обрушились потоки воды. Может, минуту, может, две, а может, и три минуты продолжался ливень. А когда он также мгновенно, как и начался, стих, на краю Геены стоял Мовшович. Толпа смолкла. Мовшович заглянул сначала в бездну. А потом поднял глаза к небу. Загремел гром. Один раз, второй третий... Десять раз гремел гром. И десять раз звучал голос:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю