Текст книги "После ночи — утро"
Автор книги: Михаил Колягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
– Молодец, Геннадий! – прошептал Василий.
И когда поезд, словно смертельно раненный зверь, дергаясь в последних судорогах, доезжал последние метры, Василий опустил руки.
Сразу наступила такая тишина, что, казалось, слышно было потрескивание прожекторной лампы светофора, горевшего красным огнем перед самым паровозом.
Потом из вагонов начали вылезать люди. Возбужденные, они направились к паровозу. Люди видели, как из будки вылез парень в засаленной спецовке, и, не поворачивая к ним встревоженного лица, побежал к вагонам. Через несколько минут он, придерживая под руки, подвел к паровозу другого.
Тогда все поняли, кому они обязаны своим спасением.
С окровавленным лицом и распухшими пальцами, машинист был страшен.
– Чего же мы стоим? Надо бинты с йодом принести. Он же весь израненный! – воскликнула стоявшая с мальчиком на руках женщина, и, подавая одному из мужчин своего ребенка, добавила:
– Коля, подержи Сенечку, я мигом сбегаю.
Ребенок заплакал.
И вдруг Василий, облегченно вздохнув, тепло улыбнулся маленькому гражданину.
Он узнал этот голос.
МАШИНИСТ
Паровоз ставили на консервацию, в запас. Давно закончен ремонт, густо смазаны солидолом некрашеные детали, но Иван Иванович не торопился с докладом. Он продолжал придирчиво осматривать паровоз, остукивать молотком каждую гайку.
– Сеня, – обратился машинист к своему помощнику, – принеси-ка ключ – буксовую струнку надо подтянуть.
Подвижной и ловкий Сеня Гончаренко поспешил выполнить приказание.
– Непонятно, зачем нам все это? Мы же не под поезд свой паровоз готовим, а в запас, на продолжительную стоянку, – сказал парень, протягивая Ивану Ивановичу ключ.
– А тебе откуда знать, сколько простоит паровоз в запасе? Может, завтра поступит команда на заправку? – обрезал машинист.
Паровозы растянулись ровным трехрядным строем на всю базу. Они стояли безмолвные и притихшие. Первым в этой колонне был паровоз Ивана Ивановича. На будке висела подновленная Сеней табличка: «Старший машинист паровоза – механик первого класса Иван Иванович Селиверстов».
«Как на памятнике», – прочитав написанное, усмехнулся машинист.
Он с усилием отвел взгляд от паровоза и глубоко вздохнул. Трудно было ему представить, чтобы такие богатыри оставались без дела.
«Ну что электровозы? Жидковаты они по горам лазить. Вон, говорят, на четырех локомотивах уже какая-то там обмотка сгорела. Электровоз – машина деликатная, требует к себе нежного обхождения. А паровоз, он безотказный».
– Посмотрим, – прошептал Иван Иванович, словно споря с кем-то. – Посмотрим.
Со стороны станции послышался густой звук, а спустя минуту вагоны стоявшего на путях поезда плавно тронулись и покатились. Иван Иванович и Сеня смотрели на приближающийся к ним электровоз – один чуть ли не с грустью, а другой – с плохо скрытым восхищением.
– Вот сила! – не выдержал Сеня Гончаренко, глядя на бесконечную вереницу торопящихся вагонов, но тут же осекся.
Глаза Ивана Ивановича смотрели тоскливо, и Сене стало жаль его.
– Я не пошел бы работать на электровоз, – сказал он. – Не для моего он характера. Мне в работе живость нужна. – И, скосив свои черные, антрацитовые глаза, продолжал: – А на электровозе машинист с помощником сидят в своих креслах, будто в конторе, да всю дорогу только со сном борются. Разве это работа?
Сеня смолк. Он видел: на этот раз его слова не оживили машиниста.
Когда на Южный Урал прибыла первая партия электровозов, Иван Иванович присматривался к ним с интересом. Он, как человек, любящий технику, даже радовался, что появилась новая мощная машина. Ему и в голову не приходило, что электровоз когда-нибудь начнет теснить проверенный десятилетиями паровоз!
Но вот электровозники, освоившись с новой для них обстановкой, уже водили поезда на сто и более тонн выше старой нормы. Паровозы явно не выдерживали конкуренции. Однако Иван Иванович не сдавался. Он всеми силами цеплялся за паровоз.
Однажды после отдыха в оборотном депо он заглянул к дежурному по станции.
– Готовь сегодня поезд на тысячу восемьсот тонн, – спокойно сказал машинист.
Дежурный, молодой специалист, недавно окончивший техникум, засмеялся.
– На паровозе через горы – тысячу восемьсот тонн? Да это же на триста тонн больше нормы!
– Какой тут смех? – рассердился Иван Иванович. – Вам хаханьки да хиханьки, а тут… – Машинисту хотелось сказать: «…а тут, можно сказать, судьба решается». Но он не договорил, а только сурово, осуждающе посмотрел на дежурного.
– Хорошо, – согласился тот, взяв трубку селектора, – сейчас попрошу разрешения у диспетчера.
Что побудило Ивана Ивановича взять такой поезд, он до сих пор даже не может себе уяснить. Ведь хорошо знал, что на горном профиле с затяжными подъемами и малыми радиусами кривых нельзя использовать сполна живую силу поезда за счет разгона его по уклону, где каждый лишний вагон давал себя знать. Но ему очень хотелось «поспорить» с электровозом.
После, разбирая по деталям весь рейс, Иван Иванович не обнаружил ни одного просчета или оплошности. Поезд он вел, как всегда, умело, своевременно давал под скаты песок, Семен держал полное давление пара в котле. Паровоз даже ни разу не сбуксовал на подъеме. Просто у верной машины не хватило сил. Иван Иванович не злился на паровоз, как бывало раньше. Он с грустью наблюдал, как слабеет на подъеме машина, жалел ее, словно живую, а помочь ничем не мог.
– Ну, милая, поднатужься! Еще немного!
Когда поезд остановился, Селиверстов впервые подумал о том, что произошло непоправимое.
На выручку пришел электровоз. Он подкатил вскоре же после остановки, и Иван Иванович понял: электровоз ожидал на станции. Диспетчер предвидел такой исход, но не хотел мешать Ивану Ивановичу. И ему стало горько.
Из кабины электровоза вылез машинист и поднялся в паровозную будку. Это был Леша Назаров – бывший помощник Ивана Ивановича. Селиверстов больше всего боялся насмешек. Но Алексей вежливо поздоровался и тут же попросил справку о тормозах: ее должен иметь машинист ведущего локомотива. Потом Назаров нерешительно кашлянул и почему-то виноватым голосом попросил:
– Знаете что, дядя Ваня, я хочу испытать электровоз. На что он способен в наших условиях. Вы, пожалуйста, не открывайте пара. Я один попробую.
Иван Иванович исподлобья взглянул на парня:
– А надеешься?
– Да как вам сказать, опыта маловато, больше на машину рассчитываю. А вот если бы вы, дядя Ваня, с вашим опытом сели за контроллер электровоза, то могу смело сказать: две тысячи тонн прицепи – увезет.
– Только без агитации, – оборвал Назарова Иван Иванович. – Беги на свой локомотив да трогай побыстрее.
Вскоре с электровоза раздался густой, похожий на пароходный гудок, сигнал. Вагоны трогались с места неохотно, словно им нравилось стоять в тени между скалами. Со скал, нагнув свои лохматые головы, заглядывали сосны. Но вот вагоны покатились быстрее, навстречу побежали деревья. Иван Иванович посветлел. Упругий встречный ветер заносил в будку прохладу и пряные запахи леса. Поезд, огибая горы, мчался с большой скоростью, возвещая о себе призывными свистками и грохотом.
Около двадцати лет Селиверстов водил поезда по крутым перевалам Урала. На своем участке пути он знал каждую трещину на скале, каждую извилину бегущей за откосом реки, в каком месте от железной дороги убегала глухая лесная тропка.
И вот с недавнего времени в его жизнь начала вторгаться новая сила, в которую страшно было даже сразу поверить!
После злополучного рейса Селиверстова вызвал заместитель начальника отделения дороги Иван Демьянович Чернявский. Машинист ожидал «разгона», но тот встретил его добродушно:
– Ну как, Иван Иванович, кто оказался прав, кто сильнее? Убедились теперь?
Селиверстов молчал. Чернявский взглянул на него и добавил:
– Вы зря рисковали, Иван Иванович. Опытный, серьезный машинист, а пошли на такое… Наказывать вас не будем, но вот паровоз поставим в запас. Приказ о постановке подписан.
Иван Иванович ожидал этого приказа со дня на день, и все-таки слова Чернявского больно хлестнули его.
– Только мой? – прохрипел он.
– Нет, – успокоил его Чернявский, – на участке не останется ни одного поездного паровоза.
– Что ж, придется, видно, на маневры переходить, если, конечно, там для меня место найдется.
Первое время на маневрах Иван Иванович уставал. После работы гудело в голове, болели руки, но главное было не в этом. Как только они выезжали из-за плотных стен составов на конец станции, откуда были видны горы, ему становилось не по себе. В таких случаях к нему подходил Сеня Гончаренко и предлагал:
– Дядя Ваня, отдохните, я поработаю.
Ловкий и смышленый, он уверенно владел реверсом и часто замещал машиниста. Иван Иванович больше не спорил с помощником о преимуществах паровоза над локомотивами. Зато Сеня чаще поговаривал об электровозе, восхищался им.
– Вы бывали когда-нибудь в кабине? – возбужденно восклицал он. – Сходите для интереса. Красота!
Иван Иванович сердился. И все-таки ему пришлось побывать на электровозе. Смешно сказать: из-за своих старых часов. Однажды хотел съездить в Миасс. Пришел на вокзал за семь минут до отправления электрички, А ему сказали, что поезд ушел минут пять назад. Впервые в жизни Иван Иванович опоздал, с обидой взглянул на свои часы. Почти двадцать лет ходили минута в минуту, а тут…
Следующего поезда надо было ждать восемь часов. Долго! И вдруг заметил торопливо идущего по перрону Назарова. Иван Иванович поздоровался и виновато признался:
– На электричку вот опоздал.
– Что за беда – пойдемте со мной! – обрадовался Назаров. – Я иду отправляться.
– Нет, – замотал головой Иван Иванович, – я лучше на тормозе поеду.
– Что вы, дядя Ваня, жить вам надоело, что ли? В такую погоду и в осеннем пальто…
У Селиверстова не оставалось другого выбора. Он согласился. В кабине электровоза он старался ничему не удивляться. Алексей как гостеприимный хозяин предложил ему раздеться. Пальто убрал в шкаф.
– Ишь ты, – буркнул Иван Иванович, – как в квартире: шифоньеры завели, трюмо повесили.
– Они с завода со всем этим приходят, – объяснил помощник Назарова.
Селиверстов строго взглянул на него, как бы говоря: молчи, мол, коли тебя не спрашивают.
Алексей включил плитки, и скоро под ногами Иван Иванович почувствовал приятное тепло. Уселся на стуле поудобнее.
– Может быть, в заднюю кабину пойдете? – предложил Назаров. – Я и там плитки включил. Отдохнете.
– Нет, – ответил Иван Иванович, – я привык вперед смотреть, когда еду.
Вскоре отправились.
Селиверстов искоса наблюдал за движениями Назарова. «А ничего особенного, – думал он, – и я бы сейчас сел и поехал. Управление почти такое же. Кран машиниста тот же, что и на паровозе. Только устройство машины надо изучить».
Поезд оказался длинным, со множеством двухосных платформ. Вести такой состав на большой скорости по горам надо особенно умело – иначе можно оборвать. Неожиданно произошла сильная оттяжка. Селиверстов насторожился.
– Ты что же, дружок, профиль пути забыл? – строго спросил он. – Разве не знаешь, что на этом месте надо сжимать состав – локомотивным тормозом поддерживать?
Назаров виновато оглянулся.
– А сейчас надо открываться, – спустя несколько минут посоветовал Селиверстов, – иначе опять оттяжка получится.
Назаров, как послушный ученик, выполнял все указания.
Иван Иванович, забыв, что он пассажир, придвинулся почти вплотную к Назарову и всю дорогу учил его, как вести поезд.
– Доверили вам такую машину, а вы и владеть ею не умеете, – ворчал он. – Эх вы!
* * *
Сеня как-то заметил, что Иван Иванович что-то хмурится и упорно молчит. Сеня обращался к нему, а он виновато отводил взгляд в сторону. Парня это встревожило.
– Дядя Ваня, не беда ли какая случилась? – спросил он. – Почему вы такой сегодня?
– Да видишь ли, Сеня, – тихо проговорил Иван Иванович, – виноват перед тобой…
– Что такое? Не понимаю.
– На курсы электровозников я поступил – вот что! – одним духом выпалил Селиверстов.
Сеня как на пружине подскочил на своем сидении:
– Правда?
– Выходит, что правда. А ты чего радуешься?
– Да как же! – улыбнулся Гончаренко. – Я сам не знал, как начать с вами разговор. Я ведь еще неделю назад курсы помощников машиниста электровоза окончил. Тайком от вас, без отрыва от производства учился. И практику на электровозе прошел.
– Ну, бестия, хитер, – покачал головой Селиверстов.
– Дядя Ваня, – немного спустя сказал Гончаренко, – а возьмете меня к себе в помощники, когда закончите курсы?
– А ты разве сомневаешься?
– Да нет, но все-таки для верности… – облегченно вздохнул Сеня.
Иван Иванович взглянул на горы. Оттуда приближался поезд. Нарастающий с каждой минутой грохот как-то по-новому отозвался в сердце старого машиниста.
Скоро, скоро он вернется туда, где синеют вершины Уральского хребта!
УРАЛЬСКАЯ БРОНЯ
(Из записок командира бронепоезда)
Шел июнь 1942 года.
Бронепоезд остановился у опушки сожженного леса, на перегоне Шебелинка – Балаклея. Дальше путь в нескольких местах взорван отступившим вчера противником. Я разрешил экипажу выйти из вагонов.
По обеим сторонам видим следы недавних ожесточенных боев: земля густо чернеет крупной сыпью воронок, у опушки, прямо в железнодорожный откос, уткнулись два изуродованных танка, рядом – стена с пустыми глазницами окон. Исковерканный, почерневший от огня лес страшен. Это кладбище без зелени, без цветов, без единой травинки, здесь не пахнет смолой, не слышно пения птиц, шуршания жучков в траве; здесь нет красок, кроме одной – черная обугленная земля.
При виде этого леса мы застыли в мрачном молчании.
За высотой, где была передовая, – затишье. Его нарушали лишь однотонное шипение паровоза да приглушенный расстоянием крик путейцев, тащивших рельс:
– Раз, два – взяли! Еще раз!
Я отошел в сторонку, присел на пенек и невольно прислушался к разговору солдат.
– До каких пор нашу землю коверкать будут? – мрачно спрашивал командир орудия старший сержант Иван Лукич Селиванов. – Неужели на них управы не найдется?
– Найдется, – уверенно басил его наводчик Задорожный. Медлительный и широкоплечий, он повернулся к Селиванову:
– Дай срок, за все сполна ответят.
– Дай срок, – зло повторил Селиванов. – Какой еще срок нужен? Почти всю Украину отдали. А мы четыре месяца на фронте – и живого немца в глаза не видели. За бугры прячемся. Чуть прижмут, наш Вася – за реверс, курс – восток и из своего паровоза конструктивную скорость выжимает.
– А я при чем, старший сержант? – сказал машинист бронепоезда Василий Кривицкий. – Мне что прикажут, то и делаю.
Маленький и щуплый, в замасленном комбинезоне, Кривицкий в сорок лет казался подростком.
Надо было объяснить людям, почему нам приходилось иногда отступать почти без боя. Наш участок фронта считался «счастливым». Жестокие бои гремели стороной. Враг рвался главными магистралями на Белгород и Воронеж, а мы оставались в стороне. Когда немцы сзади нас почти смыкали клинья наступления, бронепоезд получал приказ об отходе.
О сложившейся обстановке солдаты, конечно, не знали, и у многих создавалось впечатление, что мы оставляем территорию без большой на то необходимости.
– А может быть, товарищ старший сержант, мы по стратегическому маневру отходим? Генералам лучше знать, – неуверенно заметил пулеметчик Огнев.
– Я хочу фашистов бить – вот какая у меня стратегия.
Селиванов обвел солдат взглядом:
– Я для чего в Златоусте мартеновскую печь оставил, чтобы меня здесь за высотами прятали?
– Успеешь еще умереть, – заметил стоящий в стороне сержант Кошкин, – война только начинается.
– Если все, как ты, рассуждать будут, так и до Урала доберемся. Встретят там меня земляки и скажут: «Здорово, защитник! А где твоя победа, о которой ты нам на митинге говорил, когда уезжал на фронт, и в грудь себя бил?» – Селиванов обозлился и заключил в сердцах:
– Ну вас к лешему.
– Тише ты, командир слышит! – предупредил Кошкин.
– Что вы на меня шикаете?! – не унимался Селиванов. – Я и командиру то же скажу.
Я встал и подошел к разговаривающим. Чтобы не смущать Селиванова, спросил: – О чем разговор?
– Да вот… о стратегии, товарищ старший лейтенант, – ответил Кошкин, скосив глаза на Селиванова. – Тут нам один старший сержант объяснил, как можно за один день Гитлера – к ногтю.
Несколько человек засмеялись. Селиванов зло посмотрел на обидчика:
– Я бы тебе, Кошкин, советовал шпильками своими себе язык прищемить. А то потеряешь его ненароком, язык-то… – И вдруг спросил меня:
– Слышали вы о бронепоезде «Товарищ Назаров»?
Я пожал плечами:
– Не приходилось.
– Вот и плохо, – почему-то вздохнул Селиванов. – А я Михаила Григорьевича Назарова вот как вас знаю. Земляк он мой – златоустовский.
– И по соседству, наверно, с тобой жил? – серьезно спросил Кошкин.
– И по соседству.
– Тогда конечно. Все про него должны слышать. Еще бы… – констатировал Кошкин.
Раздался смех.
– Ну и что?.. – не обратил Селиванов внимания на смех. – От этого бронепоезда колчаковцы, как от черта, бежали. И слава о нем по всей России шла. Он так и назывался по имени своего командира – златоустовского машиниста – «Товарищ Назаров».
Селиванов обвел всех глазами и остановил их на Кошкине:
– А каков был тот бронепоезд? Название одно. Семь платформ с песком, две пушки и одиннадцать пулеметов. И точка. – Он помолчал немного и добавил: – Теперь наш возьмем. Линкор у нас, бронированная крепость. На таком бы Назаров развернулся!
– Что ты, Иван Лукич, равняешь одно время с другим? – заметил машинист Кривицкий. – Тогда и у врага пожиже сил было.
– Враг – он во все времена одинаковый, – возразил Селиванов. – И разговор с ним один. Вот так.
Я взглянул на часы. Было шестнадцать пятьдесят. Подошло время отправлять людей на оборудование наблюдательного пункта. Пока дойдут – стемнеет.
– Сегодня на оборудование наблюдательного пункта пойдет расчет Селиванова, – распорядился я. – Забирайте шанцевый инструмент и отправляйтесь. Место покажет лейтенант Лосев.
– Опять, значит, через горку пулять будем, – вздохнул, ни к кому не обращаясь, пулеметчик Огнев. Он зевнул и развел руки, показывая, что потягивается от скуки, и медленно направился к насыпи. За ним потянулись остальные.
– Товарищ старший лейтенант, – обратился ко мне Селиванов. – Поговорить хочу.
– Поговорим после, а сейчас приказ выполняйте.
– Есть, – вяло козырнул Селиванов и пошел к бронепоезду.
– Ты там у лейтенанта бинокль попроси на живых немцев посмотреть! – крикнул ему вдогонку Кошкин.
Но Селиванов не обернулся.
Наблюдательный пункт нужен был нам для корректировки артиллерийской стрельбы.
Бронепоезд, защищенный броней, должен выезжать на открытое место и стрелять прямой наводкой. Такая стрельба, как известно, дает наилучшие результаты. Каждый наводчик видит свою цель, а снаряды с прямого выстрела почти не имеют рассеивания. Бронепоезд со своим мощным автоматическим вооружением представлял большую силу. Обычно он вырывался из укрытой засады на передовую, бил по заранее намеченной цели, сеял панику и, пока противник успевал приготовиться к отпору, убирался восвояси. Эти налеты были очень рискованными. Ставилась на карту жизнь всего экипажа. Командование считало, что на нашем участке фронта пока нет большой необходимости рисковать бронепоездом, и нас использовали как обыкновенную артиллерийскую батарею – мы стреляли с закрытых позиций. На нашем счету за четыре месяца боев было немало уничтоженных огневых точек противника.
Но все это не устраивало экипаж. Стрельбу с закрытой позиции он считал будничным делом и рвался в настоящий бой. У старшего сержанта Селиванова, кроме того, были свои личные счеты с фашистами. В первые месяцы боев погиб его сын Андрей, служивший в Перемышле.
Получив извещение о гибели сына, Иван Лукич потребовал, чтобы его немедленно отправили на фронт. Как лучшего сталевара, его не хотели отпускать с завода, да и годы его к призыву не подходили.
Тогда он решил прибегнуть к крайнему средству. Пошел в военкомат и заявил, что без повестки на призыв оттуда не уйдет.
Его убеждали, ругали – он стоял на своем.
Военком сначала разозлился, но потом, решив, что от Ивана Лукича все равно не отделаешься, приказал выписать ему повестку.
У нас на бронепоезде Селиванов появился необычным образом.
Это было в феврале 1942 года. По пути с Кавказа на фронт мы стояли на небольшой станции Тополи. В середине дня часовой заметил подозрительного человека в форме старшего сержанта с большими, свисающими вниз рыжими усами. Этот человек с подозрительной внимательностью рассматривал бронепоезд. Он то подходил совсем близко, то удалялся на соседний путь и, став на рельсы, разглядывал орудия. Потом вдруг подошел к головной бронеплощадке и залез под броню.
У часового не осталось никакого сомнения.
– Стой! – закричал он. – Руки вверх!
Усатый человек сидел под вагоном на рельсе. Одной рукой он измерял толщину брони спичечной коробкой, другой, взяв камешек, сдирал с брони краску.
– Руки вверх! – загремел часовой. – Стрелять буду!
– Как же я тут руки задеру, чудак ты человек? Низко ведь, – спокойно ответил тот.
– Вылезай! – приказывал часовой, оторопев от спокойного голоса.
И когда усатый человек вылез из-под вагона, лицо его светилось такой открытой радостью, словно он вдали от Родины встретил близкого человека.
– Наша броня – магнитогорская. Вишь где довелось встретиться, – сказал он, любовно поглаживая холодный металл.
Через несколько минут старший сержант стоял перед моим столом.
– Вы бы сначала представились, а потом бронепоезд осматривали, – сказал я Селиванову, посмотрев направление из штаба.
– Я – доброволец, – с достоинством ответил он, – мне поглядеть надо, где служить буду.
– Ну, поглядели?
– Поглядел. Я, можно сказать, в родной цех попал. Проверить надо, как наша броня испытания выдерживает, да и свою старую артиллерийскую специальность я еще не забыл.
На бронепоезде Иван Лукич Селиванов смотрел на все хозяйским взглядом. Общительный по натуре, Селиванов быстро сдружился со всем экипажем. Не ладились отношения у него только с сержантом Кошкиным – командиром второго орудия.
Пушки у них были одного калибра – наибольшего на бронепоезде, располагались на одной бронеплощадке друг против друга. А вот дружбы между сержантами не получилось.
Слесарь Мичуринского паровозоремонтного завода Кошкин был лет на восемь моложе Селиванова. Он относился к числу тех людей, которые во всем, даже в своем горе, умеют находить смешные стороны. Любил Кошкин особо потешиться над теми, кто злился на шутки. Больше всех доставалось от него Селиванову.
Частым поводом для его насмешек были усы Ивана Лукича. Для своих шуток Кошкин каждый раз находил новый повод.
– Я тебе, Иван Лукич, серьезно говорю: сбрей усы, – подступал он к нему, – погибнешь ты из-за них, ей-богу, погибнешь. – Селиванов медленно багровел. – Зацепишься усом за снаряд – и поминай как звали…
Однажды во время обеда Селиванов не выдержал и запустил в своего истязателя котелок с супом. Кошкин, отряхнув гимнастерку, спокойно попросил, чтоб Иван Лукич бросил ему еще жареное мясо, бывшее в этот раз на второе.
Я несколько раз пытался их помирить. Однако из этого ничего не выходило.
– Я лично ничего не имею против уважаемого всеми Ивана Лукича, – говорил Кошкин, поглядывая на Селиванова.
– А вы как? – спрашивал я другого.
– А что мне против него иметь? – важно ответил Иван Лукич. – Пустозвон да и только.
– Чего ж тогда грызетесь между собой, черт вас возьми? – выходил я из себя.
– Мы? – удивлялся Кошкин. – В жизни этого не было. Селиванов – мой лучший друг. Все могут подтвердить.
– Чтоб я больше от вас не слышал скандалов. Ясно? Вы командиры, на вас солдаты смотрят. И года у вас такие – постыдиться бы пора.
Но как только сержанты выходили от меня, все оставалось по-прежнему. И я решил, что тут ничем не поможешь. Впрочем, их служебные взаимоотношения были совсем другими. Подойдет иногда Иван Лукич к орудию Кошкина, покачает прицельную панораму и скажет:
– Ты что же, командир, собрался снаряды на удобрение по полю рассеивать? Разве не видишь, защелка ослабла?
Кошкин сразу напускался на своего наводчика:
– Сколько раз тебе говорить, чтоб пружину сменил! Не стыдно тебе перед соседями глазами моргать?
– Всегда надо проверять, как твое приказание выполняется, – поучал Иван Лукич и отходил.
Я знал, что Селиванов привык к бронепоезду, сроднился с его экипажем, но обещание старшего сержанта уйти в пехоту меня встревожило. Уйти с бронепоезда он, конечно, не мог, но упорно стал бы добиваться своего. И я нарочно послал его на наблюдательный пункт, зная, что сегодня бронепоезд вступит в бой. Пусть Селиванов убедится: мы не зря «коптим небо».
Вечером мне сообщили, что противник готовится к большому наступлению. Он, видимо, не хотел мириться с потерей двух железнодорожных станций и выгодных позиций. Путь впереди исправили, и бронепоезд занял намеченное заранее место.
В три часа утра я был на наблюдательном пункте. Он был почти готов. Над вырытой щелью с ответвлениями для связистов и наблюдателей положены два наката бревен. Селиванов со своими людьми заканчивал маскировку. Солдаты носили из расположенной метрах в тридцати рощи ветви и закрывали ими свежую землю. Когда все было закончено, я отправил лишних людей на бронепоезд. Со мной остались два связиста и Селиванов.
Начинало светать. На всем участке фронта стояла тишина. С высоты было видно далеко.
В сизой дымке тумана вырисовывались очертания большого села Песчаное. Там был противник. От села на станцию Шебелинка, занятую нашими войсками, тянулся большак. По выходе из села он круто поворачивал в нашу сторону и скрывался где-то за рощей.
Первые лучи солнца скользнули по верхушкам деревьев, одев их в золотые короны, потом осветили высоту, и скоро вся местность засветилась, засверкала.
Оказалось, что по всему полю, от подножия высоты до большака, цвел красный мак, а село Песчаное утопало в свежей зелени садов. И захотелось, чтобы эта тишина не нарушалась больше орудийными разрывами и пулеметной трескотней, дикими криками атакующих и предсмертными воплями раненых. Спуститься бы вниз, окунуться с головой в цветы и вдыхать, вдыхать их пьянящий аромат.
И вдруг приятная минута задумчивой тишины была нарушена выкриком:
– Воздух!
Все сразу изменилось.
В небе над Песчаным нарастал густой зловещий рокот моторов. Казалось, что земля начинает покачиваться, а изуродованные березки в роще – шевелиться и вздрагивать. Над нашей высотой самолеты развернулись в пике. На земле выросли черные фонтаны с лохматыми вершинами, и наш блиндаж затрясло от взрывов. После самолетов заговорила немецкая артиллерия.
В роще, расщепляя деревья, разорвался первый снаряд, потом они стали ложиться по высоте в разных местах, нащупывая нас.
– Ну, началось, мать честная! – не то весело, не то в отчаянии крикнули из соседнего окопа.
Ответила наша артиллерия. То в одном, то в другом конце села вспыхивали разрывы. Загорелось несколько домов. Приступил к делу и я. Мне было приказано пристрелять поворот большака.
В эту минуту на окраину села вышли немецкие танки. Вот уже они рассыпались по маковому полю.
– Девять, десять… пятнадцать… – считал сидевший рядом Селиванов… – Двадцать семь, товарищ старший лейтенант.
Снаряды с бронепоезда рвались между танками. Орудия били сосредоточенным огнем. По танкам стреляли теперь все батареи.
Только воину понятно напряжение решающей схватки. Это напряжение всех чувств доходит до холодного спокойствия, когда человек весь превращается в зрение, в слух, с предельной ясностью работает мозг.
Танки шли на полной скорости.
Через каждую минуту я давал команду на бронепоезд уменьшать прицел орудий на три-четыре деления.
– Горит! – радовался Селиванов. – Танк горит!
Один из передних танков ярко запылал, потом окутался черным дымом и остановился, как вкопанный. Вслед за ним загорелось еще два танка, еще один…
– Молодцы! – возбужденно кричал Селиванов. – Это же Кошкин бьет!
Уцелевшие танки рвались к высоте. За ними, рассеявшись по полю, перебегала пехота. Когда напряжение достигло предела, когда, казалось, ничто уже не удержит противника, где-то сзади послышался странный шум, похожий на продувку паровозного котла. Несколько секунд спустя поле, танки, люди – все стало накрыто сплошными разрывами.
– Катюша! – ожили наши окопы.
Над высотой победно понеслось мощное «ура». Наши поднимались в контратаку.
В окоп неожиданно ввалился связной от командира дивизии и передал мне пакет. В восьми километрах от нашей высоты противнику удалось прорваться и окружить один из полков. Бронепоезду приказывалось немедленно пойти на выручку.
В укрытии нас ждала штабная машина. Через десять минут мы были уже на бронепоезде. Там знали о приказе и приготовились к отправлению. По необычному блеску глаз, по точным движениям людей можно было понять, что все возбуждены предстоящим выходом на открытую позицию. Но Кошкин нашел нужным все-таки спросить Селиванова:
– Ну как, Иван Лукич, видал живых гитлеровцев?
– Нет, – прищурился Селиванов, – мертвых видел, а живых не пришлось.
И торжествующе посмотрел вокруг. Первый раз последние слова остались за ним.
Была подана команда к отправлению.
Зашипел пар, и весь бронепоезд затрясло на месте мелкой дрожью.
«Нервничает, – подумал я о Кривицком, – пару сразу много дал».
Поезд тронулся с места и, с каждой минутой набирая скорость, помчался вперед.
Один за другим мелькали телеграфные столбы, все чаще колесный перестук, по бокам – окопы наших позиций.
Проехали высоту, скрывающую нас от глаз противника, и вырвались на простор. Теперь вокруг, насколько хватал глаз, виднелось ровное, щедро залитое солнцем поле. Впереди бой. Шума боя мы пока еще не слышали из-за стука колес, но уже было видно кипенье разрывов.
Ехать на большой скорости опасно – можно неожиданно наскочить на поврежденный рельс. Но другого выхода нет. Бронепоезд был теперь на виду. Нельзя терять ни минуты.
– Путь исправен! – через каждые полминуты докладывал впередсмотрящий, держа руку на рукоятке стоп-крана.
Расстояние, отделяющее нас от поля боя, стремительно сокращалось. В стереотрубу уже можно различить копошащихся людей по обеим сторонам насыпи.
Это был противник.
Иногда немцы застывали на месте, потом продвигались в одном направлении. Было ясно, что противник, делая перебежку, сжимал кольцо окружения.
Надо сбавлять ход.
Я подал команду:
– Скорость пять километров!
Немного спустя:
– Приготовиться к бою! Пятому и шестому орудиям – трубка на картечь! Огонь!
Все потонуло в сплошном грохоте. Орудия Кошкина и Селиванова били по огневым точкам врага. От тяжелых снарядов то справа, то слева от насыпи взлетали в воздух исковерканные орудия и минометы.
