Текст книги "После ночи — утро"

Автор книги: Михаил Колягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Annotation

Михаил Федорович Колягин – автор сборника рассказов «Машинист», документальной повести «Волжанин» и романа «Разные судьбы». Его рассказы и очерки публиковались на страницах областных и центральных газет, в журналах и коллективных сборниках. В новый сборник М. Колягина «После ночи – утро» входит одноименная маленькая повесть и три рассказа. Герой повести – пенсионер Платон Васенин – с каждым днем все более ощущает однообразие своей жизни, его вновь тянет в свой коллектив, и он идет поздно ночью в цех лишь за тем, чтобы выпить газированной воды из «своей сатураторной». В дни заслуженного отдыха Васенин по-новому осмысливает прожитую жизнь и приходит к мысли, что «рабочему человеку нельзя жить без работы», – даже материальное благополучие не может дать радости человеку, если жизнь не наполнена осмысленным деянием на благо своего народа. Драматически сложна судьба и другого героя повести – Ивана Ивановича Коржова. В рассказах «Машинист» и «Последний рейс» показан полный романтики и героизма труд железнодорожников. «Уральская броня» – рассказ о боевых буднях бронепоезда в дни Великой Отечественной войны.

После ночи – утро

ПОСЛЕ НОЧИ – УТРО

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

МАШИНИСТ

УРАЛЬСКАЯ БРОНЯ

После ночи – утро

ПОСЛЕ НОЧИ – УТРО

Повесть

I

Еще до того, как проснуться окончательно, Платон Николаевич Васенин слышал через открытую форточку голоса людей, чувствовал, как затылок и щеку грело вставшее уже солнце, а из ванной, где умывался зять, неслось такое фырканье и уханье, будто паровоз тащил на подъем тяжелый состав. Васенин закрылся одеялом с головой. Звуки стали глуше. Несколько минут Платон Николаевич, не открывая глаз, лежал, прислушиваясь к веселому чириканью воробья за окном, потом рывком отбросил одеяло, встал. Он был невысок, сухощав, подборист. Солнце, дробясь через листву тополя, высившегося перед балконом, горячими пятнами легло на широкое, скуластое лицо с жесткими чертами, на жилистую, смуглую шею с остроуглым, подвижным кадыком и широкую, выпуклую грудь. Марина Ивановна еще спала, отвернувшись к стене. Погрубевшие от седины волосы рассыпались, спутались во вмятине на подушке. Откинутый угол одеяла открывал белую, с бугристой складкой сзади, шею и большое округлое плечо.

«Эко разнесло бабу. Будто на дрожжах…» – вздохнул Платон Николаевич и стал одеваться, нарочито громко покряхтывая.

Жена беспокойно повернулась на спину, откинув в сторону тяжелую, потную руку, глубоко со всхлипом вздохнула и снова затихла.

Васенин вышел из спальни в тот момент, когда в двери гремели ключи – зять и Ольга уходили на работу. В коридоре пахло жареным луком, туалетным мылом и губной помадой. Фырчал неплотно завернутый кран водопровода. Если его закрыть, наступит «космическая» тишина.

В ванной, как и зять, он громко крякал, плескал ледяную воду на грудь, хлопал ладонями по жилистым бокам. Вышел посвежевшим. Тер беспощадно себя жестким холщовым полотенцем так, что кожа на груди вспыхивала розовыми кругами. Захотелось услышать чей-нибудь голос. Он вернулся в спальню и с порога бодро крикнул:

– Вставай, засоня! Так и жизнь проспать можно.

Марина Ивановна вздрогнула, округлила глаза и тут же села поперек кровати, свесив ноги на пол. Наивно приоткрытый рот и удивленные глаза делали ее очень похожей на прежнюю давнюю Марину. Даже румянец на щеках выступил и ямочки обозначились. И Васенин невольно засмотрелся на жену. Вспомнилось, как в первые годы их жизни вот такая же простоволосая, в одной сорочке, она слушала его до глубокой ночи. Когда Платона начинало клонить ко сну, она легонько встряхивала его за плечи, подбадривала:

– Говори, Платоша, говори.

Тогда ее интересовало все: его работа, заводские новости, международные события. И вот сейчас опять она была похожа на ту Марину.

– Случилось что?

Платон Николаевич усмехнулся:

– Ничего особенного. Денек-то какой на улице, а ты свою тушу в постели паришь.

Марина Ивановна потянулась и протяжно зевнула.

– Мучается человек дурью, – сказала она и стала не спеша горстями собирать рассыпанные по плечам волосы. Укрепила их гребенкой, оделась и, протирая кулаками глаза, присела на стул против мужа.

– Ну, что прикажешь делать?

Делать было действительно нечего. Когда работал Платон Николаевич, вроде и у жены хватало забот по хозяйству – с рассвета дотемна хватало работы. А когда дети ходили в школу, и того больше было хлопот. Теперь дети взрослые: сын в армии, дочь живет своей семьей, а Платону Николаевичу ничего не нужно.

– Ты бы, Марина, занятие себе какое-нибудь нашла. Нельзя так. Совсем закисла.

– Занятие?.. Где его взять? На улице не валяется.

– Взялась бы хотя для молодых готовить, – неуверенно предложил Платон Николаевич.

– Уже пробовала. Не нравится. Народ нынче больно привередливый стал. По-книжному все готовят. Подливы, соусы им подавай, да эти самые… деликатесы. А я что? Откуда мне знать?

– Внучонка бы нам скорей дождаться, – мечтательно проговорил Платон Николаевич. – Тогда бы и у тебя заботы появились. Только, видно, не скоро. Третий месяц живут.

– Не беспокойся. Сейчас все ускоренными темпами делается. Может, и раньше будет.

Васенин осуждающе покачал головой:

– Меняться ты, Мариша, стала характером. Злость у тебя откуда-то взялась. Стареешь, что ли, или от безделья это?

– Сам-то чем занимаешься? Бродишь целыми днями по улицам, как неприкаянный.

Васенин встал. Подошел к балкону, открыл дверь, взглянул на улицу. Недавно прошел сильный дождь, и бело-розовые облака убегали на восток. Каждой дождинке на тополиных листьях солнце подарило по искорке, и деревья ослепительно сверкали. В комнате запахло мокрой дорожной пылью. С улицы вместе со свежим воздухом ворвались голоса играющих во дворе ребятишек.

– Колька, иди подсади! Мяч застрял на самой верхушке!

– Я тебе подсажу, байструк ты этакий! Все деревья обломали!

Это – старшая дома Елизавета Васильевна.

– Не все, тетя Лиза, – возразил мальчик. – Зачем зря говорить?

– Больно языкастые стали. Распустили вас. В наше время, бывало…

«И что она воюет с детворой? Все равно ведь залезут. Не уследишь. Разве сама такой не была? В наше время… – думал Васенин, зная, что сейчас Елизавета Васильевна читает ребятам нотацию о том, какими были дети в ее время. – Во все времена детство одинаково. Всегда оно проказливое, жизнерадостное. Так резвились до нас, резвились мы и после нас так же будут резвиться. Здесь, в этом дворе будут играть дети вон того Кольки, но нас уже не будет… И Марина была когда-то сорви-головой. Совсем ведь недавно была. Каких-нибудь тридцать с лишним… Эх, да что говорить – все-таки несправедлива природа. На кой черт, к примеру, такой долгий срок ворону? Что он, за несколько веков ума набирается? Нет же. Каким глупым родится, таким и умирает. И пользы от него никакой. А тут только начинаешь набираться житейской мудрости – и уже старость. Кто-то сказал: дорога жизни ведет только к закату. И нельзя на этой дороге остановиться, нельзя повернуть назад, нельзя проделать этот путь хотя бы дважды. И начинается увядание с пенсии. В работе некогда думать о старости, там других забот по горло… Да что это со мной?» – вдруг опомнился Платон Николаевич.

Он не стал возражать, когда Марина подала ему хозяйственную сумку, пять рублей и попросила сходить на рынок. У порога он получил традиционный пятиминутный инструктаж, как выбирать продукты. Наверное, в сотый раз Платон Николаевич «твердо себе уяснил», что от тухлого мяса исходит дурной запах, что мятые помидоры имеют потемневшие бока, и много других премудростей, о которых, как сказала Марина Ивановна, «мужчины понятия не имеют».

Наконец он вышел на улицу. Дождь до отказа насытил землю влагой. В выбоинах на шоссе и даже под деревьями в газонах стояли цветистые, как хвост павлина, масляные лужи. Тополя выглядели помолодевшими. Асфальт блестел, будто начищенный ваксой. На дороге, прямо под ногами, с громким писком скакали ошалелые от солнца воробьи. По сточной канаве, пузырясь, текла коричневая вода. Куда-то спешили люди. У всех, видимо, были свои заботы.

II

На рынке была сутолока и стоял сплошной гул голосов. Казалось, никто никого не слушал, а каждый старался говорить сам. Кто-то настойчиво зазывал покупателей:

– Помидоры! Кому помидоры? Пополам с кавказским солнцем. Кто съест – проживет сто лет. Подходи, не стесняйся.

Васенин пошел на голос. Он продвигался вслед за дамой в белой капроновой шляпе. Дама энергично расталкивала людей, продвигалась к овощному ряду. Время от времени она приостанавливалась и спрашивала:

– Нельзя ли поосторожнее?

Так, не теряя из виду белую шляпу, Платон Николаевич оказался перед кучей свежих краснощеких помидоров. За прилавком стоял полный, подвижный грузин с усиками. Ворот его рубашки был расстегнут, открывал смуглую, в густых волосах грудь.

Увидев перед собой даму, он еще больше оживился. Выхватил из кучи большой помидор и, придерживая его кончиками пальцев, поднял над головой, полюбовался и протянул даме.

– Специально для вас. Извольте взглянуть: изнутри светится.

Дама сверкнула золотым зубом и притронулась к помидору заостренным, как перо, ногтем мизинца.

– Положите.

Грузин ловко бросал помидоры на тарелку весов, сопровождая каждый взмах руки восклицаниями.

Взвесил, услужливо высыпал помидоры в сумку, застыл в почтительном поклоне:

– С вас, мадам, пять рублей. Мелочь скидываю за вашу обворожительную улыбку.

И, не дожидаясь расчета, снова закричал:

– Помидоры, помидоры! Кому помидоры? Пополам с кавказским солнцем…

Рядом с Васениным возвышался здоровенный парень в небрежно брошенной на макушку клетчатой кепке. Стоял, чуть расставив ноги, прочно утвердившись на земле огромными, видимо, заказными сандалетами. Он щурился от обилия света, дружелюбно косился на Васенина.

Платон Николаевич тоже купил помидоры и отошел от прилавка. Раньше, когда работал, ему редко приходилось бывать на рынке, да и, бывая, как-то не задумывался над тем, что здесь видел. Люди как люди. Продают свои излишки. Теперь же почему-то все увиденное представилось в другом свете.

Васенин невольно сравнил своих товарищей по работе с теми, кто стоял за прилавком. Что, например, заставило этого южанина приехать сюда, за тысячи километров? Ясно, не желание порадовать уральцев свежими помидорами. Такие люди никогда не пожалуются на безделье. Может, он завидует ему?..

Платон Николаевич представил себя стоящим за прилавком. Нет, он бы, наверное, никогда не смог вот так бойко торговать своими помидорами. Ему вспомнился один случай…

Кажется, на другой год после войны их Ольга – ей тогда шел седьмой год – перенесла дизентерию. Болезнь высушила девочку настолько, что жизнь еле теплилась в ней. Врачи сказали, что ребенку нужно как можно больше фруктов и сливочного масла. Все это тогда можно было купить только на базаре за большие деньги. Платон Николаевич повез на «барахолку» свой единственный выходной костюм. Влившись в живую массу рыночной площади, он сразу оглох и растерялся и, подняв развернутый костюм над головой, отчаянно закричал:

– Кому костюм?.. Продаю.

Но смелость тут же покинула его. Казалось, люди разглядывают не костюм, а прицениваются к нему самому, будто гадая, что за человек перед ними. Разом вспотев, Платон Николаевич стал опасливо озираться по сторонам: как бы не увидел его кто-нибудь из знакомых. Он продал костюм за первую предложенную цену. Какая-то спекулянтка, в упор разглядывая Васенина, торжествующе сообщила окружающим:

– Я говорила: костюм ворованный. Вишь как глаза прячет. Меня не проведешь.

Васенин получил деньги и, не считая их, бегом кинулся с рынка. После этого он никогда ничего не продавал.

III

В конце овощного ряда Платон Николаевич снова столкнулся с высоким парнем в клетчатой кепке, и они как-то сами собой пошли рядом. Пахло влажным укропом и земляникой. Прилавки были расцвечены сочной зеленью свежевымытого лука, яркими горками красного и фиолетового редиса. Васенин время от времени взглядывал на парня. Из-под клетчатой кепки торчали колечки русого чуба, оттеняя широкоскулое смуглое лицо, придавали парню ухарский вид. Даже его плечи возвышались над десятком голов.

Шагал он широко, по-хозяйски ставя ноги, одобрительно поглядывая вокруг себя, миролюбиво подталкивал людей, не обижался, когда толкали его. Но когда какой-то мужик с корзиной лука чуть не сбил Васенина с ног и, ругнувшись, заспешил было дальше, парень придержал его за полу пиджака, потребовал:

– А ну-ка извинись перед человеком!

Платону Николаевичу чем-то нравился его спутник. Наверное, нелегко с ним мастерам на работе. Ему надо было зайти еще в мясной павильон, но не хотелось отставать от парня, и он приостановился у створчатых дверей:

– Мне еще мяса надо купить. А вам куда?..

– Да никуда. Я-то ведь так. Мне ничего не надо. В общежитии живу. Шел с работы – дай, думаю, погляжу на людей.

Подождав, пока Платон Николаевич купит продукты, он увязался проводить его до дому. Дорогой, шлепая по мокрому тротуару здоровенными сандалетами, рассказывал о себе.

Несмотря на свои двадцать шесть лет, он казался бывалым человеком. После армии прорыбачил два года на Чукотке, потом завербовался на сезон в Воркуту – строить железную дорогу. Но нигде не работал с охотой. Сейчас трудится в мартене подручным сталевара, учится в вечернем техникуме.

– Нравится работа?

– Да вроде бы ничего работа, только порядку у нас в цехе маловато. Некоторые руководители только и делают, что «руками водят». А посоветуй что-нибудь дельное, так они тебя вплоть до оскорбления личности… Дескать, не суй своего носа дальше шлаковой летки. А я не виноват, что мои глаза все видят. Не только цех – весь завод, а может, и того больше.

«Так вот ты, оказывается, каков гусь, – слушая парня, думал Платон Николаевич. – Нигде ему, видишь ли, не нравится. Везде надо свой нос сунуть. А что будет, если все такими станут? Анархия. Митинговать вас больно научили за последнее время. Хозяева на готовое». И вслух съехидничал:

– Чему вы можете научить, интересно знать, если сами на заводе без году неделя?.. А есть такие – всю жизнь заводу отдали.

– Нашли чем хвалиться, – простодушно усмехнулся парень. – А я не собираюсь свою жизнь там оставлять. Выжимать надо из завода все до капельки. Чтобы он гудел, злился и до дрожи боялся меня. Вот так, папаша. – И, сбавляя тон, продолжал: – Как варить сталь, я, конечно, никого не учу. Сам пока не умею, а кое-что уже увидел. Могу подсказать.

– Может быть, научите нас, стариков, как жить? Неправильно мы живем, а? Вы же столько жизненных наук прошли. Как же!..

– Вы больно, папаша, обидчивый. Не знаю как величать. Выслушать не хотите.

Васенин посмотрел на парня, нахмурился. Сдерживая себя, покашлял:

– Вот уже лет двадцать называют меня Платоном Николаевичем.

Парень улыбнулся своими нагловатыми умными глазами.

– Извините, Платон Николаевич, если что не так сказал. Я ведь не хотел вас обидеть. Наоборот. Вы мне даже очень нравитесь. – И, протянув сталевару свою широченную ладонь, отрекомендовался: – Павел Касьянов. А о вас я в цехе много слышал. Помнят вас там. – Он взял Васенина за локоть, придержал его, пока тот сбавил шаг. – Вы не торопитесь?

– Торопиться мне некуда, – вздохнул Платон Николаевич. – До смерти далеко.

– Далеко, – подтвердил Касьянов, пристально из-под козырька посмотрев на своего спутника. – Так вот слушайте… В прошлом году мое рацпредложение приняли, хотя и без году неделя на заводе. Правда, до сих пор на меня кое-кто зверем смотрит. А казалось бы, за что? За то, что полезное дело сделал?

– Вы, кажется, о рацпредложении хотели рассказать?

– А я о чем?.. Так вот. Мне с печной площадки весь цех видно. И разливочный пролет, и шихтовый. Ну, между делом и наблюдаешь, кто по целым дням без работы слоняется. Ветер гоняет. Вот, значит, такой-то простоял у одного столба два часа, выкурил пять папирос и перешел к другому. Я его на карандаш. Другой под ногами у разливщиков путается. Кто совесть имеет, тот хоть руками им помогает, дублирует сигналы крановщикам, а иной мешает только. Таких у меня в блокноте больше двадцати человек насчиталось. Понятно, кое-кто из начальства попал.

Павел сошел с тротуара в сторону, потянув за собой Васенина. Мимо них молодая женщина катила коляску с ребенком. Малыш лежал на спине и усердно тянул пустышку. По его сосредоточенному розовощекому лицу мельтешили тени от веток. Парень смотрел вслед коляске до тех пор, пока она не скрылась за поворотом улицы. Серые глаза его поголубели, как озеро на солнце.

– Понимаете, – будто извиняясь, произнес он, – не могу я равнодушно смотреть на этих огольцов. Женюсь, прикажу жене народить мне целую бригаду. Чтобы все время в семье малыш пищал.

«Работа ему не нравится, – думал, глядя на него, Платон Николаевич. – Начальству никак не угодит. А поди ж ты…»

– Ну, а дальше что? – спросил он уже с интересом.

– А что дальше? – отозвался парень. – Взял листок рационализаторов, заполнил его своими доказательствами и с ним прямо в партком. Понятно, шумиха была. Братва поддержала меня на собрании. Правда, кое-кто сумел себя отстоять, но дюжину бездельников все-таки списали с ведомости. Некоторые в сталевары ушли, а некоторые совсем из цеха. Годовой экономический эффект в сорок тысяч рубликов вышел новой валютой. Мне сотню выписали. Только я их не взял, отдал в фонд начальника цеха. Зачем холостяку лишние деньги? Еще запить можно.

Несколько минут Касьянов шагал молча, сосредоточенно глядя себе под ноги, словно искал что-то на дороге. Пнул с тротуара оброненную кем-то картошку. Сорвал на ходу веточку акации с распустившимися желтыми цветочками.

– Много еще у нас безобразия, – прогудел он. – Обошел я как-то всю территорию завода и прикинул, сколько у нас металлолома на земле валяется. Оказывается, почти полгода можно своим работать. А из-за недостатка железа печи простаивают. И такая меня злость взяла! Ведь ходят люди, спотыкаются. Чертыхнутся – и дальше идут. Никому дела нет. Взял и в областную газету написал. Опять скоро зашевелятся…

Вдруг что-то вспомнив, Павел снова остановился:

– Эх, черт возьми. Чуть не забыл. Мне ведь надо еще в «Дорстрой» забежать. Вчера на нашей улице одна старуха в яму попала. Еле ее оттуда вытащили. Тяжеленная такая бабка. А они трубы еще весной проложили и до сих пор не засыпают.

Касьянов подал руку Васенину.

– Бывайте здоровы, Платон Николаевич. Думаю, еще свидимся. – И неожиданно вздохнул: – Эх, точки опоры у меня еще маловато. Знаний. Сдерживает это…

– Дай таким точку опоры, – улыбнулся Платон Николаевич, – они весь мир перевернут, невзирая на технику безопасности.

Шлепая сандалетами, парень зашагал по дороге. А Платон Николаевич долго еще стоял на месте. Бывает в жизни так: иногда много времени проживешь с человеком рядом, а останется он чужим и далеким. Другой же как-то сразу распахнет свою душу, станет близким и долго светлым воспоминанием будет жить в памяти.

IV

Платон Николаевич наслаждался окрошкой. Квас из холодильника был ядреный, пощипывал в горле, освежал. Отодвинув пустую тарелку, Васенин прошел в комнату. Марина сидела на диване, вязала кофту для дочери. Отсчитывая петли, она беззвучно шевелила губами, будто что-то сосала. Разноцветные шерстяные клубочки попадали с дивана и раскатились по ковру, возбуждая любопытство дремавшего под столом бухарского кота. Когда какой-нибудь клубочек начинал шевелиться, кот настороженно открывал раскосые глаза, и его хвост начинал подрагивать. Но то ли мудрый возраст, то ли лень сдерживали его. Утомившись, кот блаженно потянулся, свернулся в клубок и заснул.

– Будешь отдыхать? – спросила Марина Ивановна. – Я сейчас постель разберу.

– Не надо, – ответил Васенин. – На отдых ночи хватит.

Марина Ивановна снова беззвучно зашевелила губами. Стало слышно, как постукивают, ударяясь друг о друга, спицы в руках жены да монотонно гудит застрявшая между оконными рамами синяя муха.

Васенин вышел на улицу. Ярко светило солнце. Редкие тени облаков ползли по земле, словно желая досуха протереть дороги. Парило. Истомленные зноем люди выглядели сонными. Даже воробьи притихли. Распустив крылья и раскрыв клювы, они жались под кусты.

Платон Николаевич расстегнул ворот, пошевелил лопатками, чтобы отстала от них мокрая рубашка. Этот день казался Васенину бесконечно длинным. Солнце было только в зените, и когда-то оно еще спустится…

Платона Николаевича раздражала гнетущая тишина квартиры. Раздражение не проходило даже здесь, на людной улице. Чувство недовольства собой редко появлялось у него, а появившись, не захватывало его сильно и надолго. Всегда он умел побороть это чувство усилием воли и сознанием того, что он уже немало сделал для людей. «Разве ты виноват, – говорил он себе, – что наступил пенсионный возраст? Да к тому же еще врачи признали стенокардию».

Но сегодня недовольство собой не проходило, Отчего это? Может быть, неожиданное знакомство с парнем? Разговор с ним всколыхнул наболевшее, заставил задуматься о своем прошлом и настоящем.

Платон Николаевич шел не торопясь, давая людям обгонять себя, уступая дорогу встречным. Перед ним лежала узкая асфальтированная лента тротуара, зажатая с обеих сторон побеленными стволами тополей и диких яблонь. Над головой висел густой шатер переплетенных между собой ветвей, сквозь которые просвечивалось голубое небо. Узкие лучи солнца пересекали наискось зеленый коридор. Пахло распаренной зеленью.

Из открытого окна дома вырвалась наружу громкая музыка. Кто-то на всю мощь включил радиолу. Враз заглушив все уличные звуки, баритон, с мягким придыханием, начал поведывать прохожим об одном редкостном случае из жизни: о том, как «на пути на жизненном встречается с человеком человек». Васенина раздражала песенка. Она спутала строй его мыслей, не дала додумать что-то главное, в чем он не совсем ясно разбирается. А вслед ему артист то ли пел, то ли рассказывал:

Он хорошим парнем называется,

Ей такого не сыскать вовек.

Почему смущенно улыбается

Человеку человек?

Васенин невольно ускорил шаги, желая поскорее отделаться от навязчивых слов песни…

Вот и «Тихая пристань». Так пенсионеры шутливо прозвали небольшую полянку среди густых кустов бузины. Место было удобное. Сверху ветви деревьев создавали плотную тень, невдалеке гудела людьми автобусная остановка около гастронома. На поляне был вкопан в землю круглый стол, а вокруг него – четыре скамейки со спинками. В погожие дни сюда сходились ветераны со всех улиц поселка металлургов. Шаркая подошвами и шумно вздыхая, они рассаживались по скамейкам, заводили беседу. Многие знали друг друга по нескольку лет, встречались почти каждый летний день, но разговоры никогда не иссякали. И не удивительно. Ведь каждый прожил долгую жизнь, наполненную событиями и случаями. Зачастую рассказчиков было больше, чем слушателей. Тогда вступал в силу закон: рассказывать «по кругу».

Когда к «Тихой пристани» подошел Платон Николаевич, на скамейках сидело двое. Рассказывал персональный пенсионер Семен Петрович Вишникин. Слушателем был бывший машинист паровоза Сазонов, грузный, страдающий одышкой старик.

Металлический тенор Вишникина звучал однотонно. Рассказывая, Семен Петрович сидел не шелохнувшись, выпрямив свое сухое длинное тело так, будто у него окаменел позвоночник. Лишь на впалых щеках с нежной, как у ребенка, кожей выступали два розовых пятна, да возбужденно блестели удивительно голубые для его возраста глаза.

Увидев Васенина, Семен Петрович прервал свой рассказ, поприветствовал его кивком головы.

– Вы как раз вовремя, молодой человек. – Вишникин всех, кто был моложе шестидесяти лет, называл молодыми людьми.

– У нас остается нерешенным весьма важный вопрос: кому сходить в гастроном за лимонадом.

Семен Петрович неожиданно закашлялся. Он кашлял долго, надрывно, содрогаясь всем телом и взмахивая руками.

– Я сейчас принесу. Глотнете – и пройдет.

Но через две минуты, когда он, запыхавшись, принес в охапке четыре бутылки, Семен Петрович уже сидел спокойно и разговаривал со своим собеседником.

– В каждом человеке, – говорил он, чеканя слова, – скрыт огромный запас потенциальной энергии. Не так легко его свалить разным хворобам. Взять, к примеру, мою персону. Рос я в интеллигентной семье, хилым. По пять раз в году болел. Стал взрослым – то же самое. Болезни будто специально за мной гонялись. Какие есть на свете – все во мне побывали. Бывало, чуть ветерком обдаст – пневмония. Залетит какой-нибудь новый индийский или там африканский грипп – с меня начинает. Когда попал на Колыму, думал, и полгода не протяну. А поди ж ты: восемнадцать лет протопал по вечной мерзлоте – и целехонек. Сейчас семьдесят первый пошел. Надеюсь еще пару семилеток своими руками пощупать. Вот так-то, молодой человек, – улыбнувшись, обратился он к Васенину.

Платон Николаевич с восхищением смотрел на изможденного старика, в котором еле теплилась жизнь. Васенин вспомнил, как он сам еще сегодня утром, задумавшись о своей жизни, упал было духом. Даже о смерти подумал. Ему стало стыдно смотреть в голубые и чистые, как родниковая вода, глаза Семена Петровича, и он отвел свой взгляд в сторону.

Опорожнив бутылки с лимонадом, несколько минут молчали, откинувшись на спинки скамеек. Невидимый за кустами, прошумел автобус, заскрипели тормоза, и улица ожила голосами. Какому-то карапузу, видимо, очень не хотелось покидать машину, и он звонкоголосо требовал:

– Мама, не хочу ножками! Поедем дальше. Ну, мама же!

Постепенно голоса удалялись. Первым нарушил молчание Вишникин.

– Как твой механизм, Николай Григорьевич? – обратившись к Сазонову, спросил он.

Тот вначале шумно задышал, приподнимая плечи при каждом вдохе. Так майский жук двигает крыльями, набирая силы для взлета.

– А что механизм… работает, – наконец заговорил Сазонов. – Почти все… паровозы… оборудованы.

– Наверно, машинисты тебя на руках носят?

Николай Григорьевич улыбнулся, и было заметно, что даже улыбка ему достается с трудом. Его мучила одышка. О изобретении Сазонова Васенин слышал от железнодорожников. До самого последнего времени машинисты маленьких заводских паровозов крутили тяжелый вал перемены хода вручную. К концу смены ныли руки от усталости. И вот Сазонов, будучи уже на пенсии, сконструировал миниатюрный воздушный реверс. Весь механизм под силу поднять одному человеку и можно вмонтировать на паровоз за каких-нибудь два часа.

Теперь машинист мог изменить направление локомотива одним пальцем. Как не благодарить старого машиниста за такой подарок!

Николай Григорьевич перевел дыхание и с легкой грустью в голосе сказал:

– Самому пришлось… всю жизнь… жилиться. Пусть другие… передохнут. Сейчас я ломаю… голову, как бы облегчить труд… нашим паровозным… котельщикам.

– Молодец, Николай Григорьевич, – оживился Вишникин. – Правильно ты говоришь. Пусть люди не увидят того, что выпало на нашу долю. Охранять их надо от этого по силе наших возможностей. Я вот тоже… книгу пробую писать. О том, как надо ценить жизнь. И вообще…

Васенин переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как по сердцу разливается теплота, и ему еще больше становилось стыдно за себя, за свое недавнее малодушие. Вот и они на пенсии, а, не в пример ему, не закрылись в мягкой духоте своих благоустроенных квартир…

V

Васенин задумчиво стоял около газона, когда его окликнул сзади чей-то шутливый голос:

– Платон Николаевич приноравливается цветы нарвать для Марины Ивановны?

К нему медленно, при каждом шаге наваливаясь на трость, подходил его давнишний приятель Иван Иванович Коржов. Пышный белокурый чуб да упругая покатость плеч говорили о том, что этот человек был бы сейчас еще в полном расцвете сил, если бы его не изуродовала война. Если смотреть на Коржова слева – это красивый мужчина лет сорока, с карими глазами, прямым носом. Полные губы и овальный подбородок. Но когда Иван Иванович поворачивался лицом к собеседнику, на него трудно было взглянуть без сострадания. Так обезображено было лицо. Большой – во всю щеку – горелый шрам оттягивал нижнее веко, от чего в его правом глазу навечно застыло грозное выражение.

– Здорово, старина, – поприветствовал Коржов. – Что-то давненько не наведываешься ко мне. Может, выборную должность получил у ветеранов?

– Получил, – вздохнув, согласился Васенин. – Только без голосования обошлось. Назначили.

– Кто назначил?

– Марина. Кому же еще, – серьезно ответил Платон Николаевич. – Сам не заметил, как прислугой в семье оказался. Дожил. Тьфу. – Васенин выругался и потряс сумкой: – Сейчас с базара. С человеком одним там познакомился, и душа заныла. Ты вот, Иван, никогда не работал, может, легче тебе одиночество переносить. А меня до нестерпимости в коллектив тянет. Будто не только душу – жизнь свою я там, в цехе, оставил.

Коржов, помрачнев, уставился в одну точку и стал чертить тростью круги на тротуаре.

– Ну-ну, не темней, – растерянно и ласково проговорил Васенин. – Не думал я тебя обидеть.

– Правильно вы сказали, – оттеняя каждое слово, неожиданно перейдя на «вы», проговорил Иван Иванович. – Мне действительно ни одного дня не пришлось работать. На фронт мальчишкой ушел, а вернулся калекой. Да что там работать – жить еще не пришлось. Мне сейчас сороковой идет, а еще не знаю, какая она – жизнь. Словом, в жизни я еще мальчишка голопузый – как мне не позавидовать!

– Ладно, Иван, успокойся. Черт меня за язык дернул – жаловаться тебе. Нашел кому. – И, чтобы отвлечь Коржова от неприятных мыслей, спросил: – Как у тебя дела с картиной, продвигаются?

Иван Иванович встряхнул чубом, просветлел:

– К концу движется. Месяца на два работы. На днях у меня были из союза художников. В октябре всесоюзная выставка. Советовали поторопиться. Может, подбадривают меня? Жалеют?

– Чего им жалеть? Я слышал, что работники искусств беспощадны друг к другу, если дело касается качества. Островский в каком состоянии находился, и то ему никакой скидки не было. А ты для художника, можно сказать, в полной форме. Руки и глаза целы, мозги на месте. Чего тебе еще?

– Мне за пятнадцать лет надоели бесконечные подбадривания: «Крепись, брат, не падай духом. Хуже бывает». Иногда мне такого подбадривателя укусить хочется. Как люди не поймут: не могут же уколы камфары поддерживать жизнь вечно. Когда-то все это во вред начинает действовать.

Платон Николаевич внезапно почувствовал сбойные, неровные толчки сердца, сдавил ладонью грудь.

– А мне эта самая камфара помогает, – невесело усмехнулся он. – Подбадривание нужно. Видишь, какая у нас с тобой разница.

– У тебя как со временем? – помолчав, спросил Коржов.