Текст книги "После ночи — утро"
Автор книги: Михаил Колягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
– В обрез, – ответил Васенин. – Суток не хватает для безделья. У следующих занимаю.
– Тогда пойдем ко мне. Работы свои покажу.
– Это можно, – охотно согласился Платон Николаевич.
Домик Коржова стоял недалеко от речки. Иван Иванович жил вдвоем с безродной старушкой, которую приютил у себя еще в сорок седьмом году. Отец и два брата Коржова погибли на фронте, мать умерла. Какой-то месяц не дождалась из госпиталя своего последнего сына. Оставалась еще сестра Ивана, но она жила в Красноярске, на родине мужа.
Первые годы Коржов не знал забот по хозяйству в доме: старушка успевала повсюду. Но последнее время она стала часто болеть. Иногда не вставала с постели по целому месяцу. Теперь за ней самой требовался уход. Трудно пришлось бы Коржову без помощи Натальи Васильевны, соседки.
Друзья поднялись по свежевымытым ступенькам крыльца. Из приоткрытых дверей на них пахнуло жареным мясом и еще чем-то вкусным.
Иван Иванович, взявшись за дверную скобу, на мгновение приостановился, втянул носом воздух, улыбнулся.
– Порядок, Платон. Наталья Васильевна у нас. Позавтракаем на славу. Входи.
Васенин толкнул плечом дверь и первым вошел в комнату. Навстречу из кухни вышла женщина с тряпкой в руках.
– Добрый день, – бодрым голосом поприветствовал ее Платон Николаевич.
Женщина несколько растерялась, быстрым взглядом окинула свою одежду и только после этого ответила на приветствие. На вид Наталье Васильевне было лет тридцать пять. Большие темно-серые глаза в прозрачных тенях пушистых ресниц и припухшие губы очень молодили ее лицо. Лишь синеватые, в мелкой сетке морщин, круги вокруг глаз сполна выдавали ее возраст. Одета она была по-летнему легко. Видимо, недавно вымытые ее волосы влажно блестели на солнце.
– Будем знакомы. Платон Николаевич, – представился Васенин, приноравливаясь одним шагом преодолеть расстояние между половиками, чтобы не наследить на чистом полу.
– Я слышала о вас от Вани… Ивана Ивановича, – почему-то поправилась Наталья Васильевна.
И по тому, как пятнисто заалело лицо женщины и с каким восхищением глядел на нее Коржов, Платон Николаевич понял, что между ними не просто соседские отношения.
Наталья Васильевна совсем по-хозяйски захлопотала с обедом, начала накрывать на стол. Около зеркала женщина каждый раз замедляла шаги, с каким-то радостным изумлением взглядывала на себя, будто удивлялась, что ее такую, какая она есть, любят. На ее лице все время держалась счастливая улыбка.
«Ишь прохвост, скрывал от меня какую кралю, – с ласковой укоризной думал о своем друге Васенин. – Все уж у них, наверно, решено. Кто она: вдова или разведенка?»
– Довольно, Наташа, садись с нами за компанию, – пригласил Коржов.
Наталья Васильевна придвинула стул и села рядом с гостем, по-мужски расставив локти на столе.
Коржов уверенным жестом раскупорил бутылку, разлил в стаканы водку, выловил из своего стакана вилкой крошки сургуча.
– Отработано у тебя это мероприятие, – шутливо заметил Платон Николаевич.
– Трезвенником себя не считаю, – согласился Коржов. – Правда, один не могу. Если не чокнусь с рюмкой другого – в горло не лезет.
– А у меня сердце все чаще пошаливает. А бывало, бутылку грохнешь, губы рукавом – и хоть бы что, – Васенин поднял свой стакан, с хитрым прищуром посмотрел на обоих, крякнул: – Так уж и быть – рискну. Может, подскажете, за что мне выпить? А?..
Но Наталья Васильевна молча взяла свой стакан и, отчаянно запрокинув голову, сделала большой глоток. Потом, не дыша, ткнула вилкой в тарелку, закусила.
За ней так же молча выпил Коржов. Васенин же, удивленно пожав плечами, только пригубил и поставил стакан на стол.
В это время порывом ветра с улицы открыло створку окна. Тяжелая занавеска выпучилась и бухнула, как хлопушка. Наталья Васильевна вздрогнула так, что водка выплеснулась на подол платья и там стало расплываться пятно. Она вся вытянулась в каком-то тревожном ожидании, взгляд стал острым, лицо начало медленно бледнеть.
Снова бухнула занавеска.
– Вот еще – ветер проклятый. – Иван Иванович поднялся и, больше обычного прихрамывая, зло прихлопнул створки, будто это они были виноваты в том, что не состоялся душевный разговор, что безвозвратно испорчено настроение самым близким для него людям. Уйдут – и он опять останется один на один с больной старухой в четырех стенах дома. Давно бродил бы все и уехал куда-нибудь, если бы рядом не жила она…
Коржов вернулся к столу, снова налил в свой стакан водки. Руки его слегка дрожали.
– Нельзя так все время, Наташа. С ума можно сойти. Может, выпьешь?
Наталья Васильевна не ответила. Безучастная ко всему, расслабленно опустив плечи, она сидела осунувшаяся и как-то сразу постаревшая. Взгляд ее потускнел, а вокруг рта легли печальные складки. Даже не верилось, что какую-то минуту назад Наталья Васильевна была веселой и привлекательной. Теперь же, теребя пальцами бахрому скатерти, сидела уже немолодая женщина. В волосах ее густо пестрела седина. Раньше это как-то не замечалось.
Платон Николаевич все больше чувствовал себя лишним среди них. Но так просто встать и уйти было неудобно. Несколько минут в комнате настаивалась тишина. На улице проехала машина. В буфете разбуженно заворковали чашечки на блюдцах. Иван Иванович продолжал стоять около стола со стаканом в руке и улыбался как-то просяще и жалко. От бледности шрам на его щеке еще больше темнел, а правый глаз с оттянутым веком казался стеклянным.
– Давайте еще по одной выпьем, – заговорил наконец он. – Пообедаем, поговорим. Очень тебя, Наташа, прошу. И тебя, Платон. Потом заглянем в мою мастерскую. Я же свои картины обещал показать.
Иван Иванович говорил торопливо и горячо, будто боясь, что его не дослушают и уйдут.
Васенин смотрел в измученные глаза друга, и на него нахлынула теплая волна острой, пронзительной жалости. В комнате ему стало жарко и душно. Он поднял свой стакан.
– Ну что ж, пить так пить.
Давайте, соседка. Наталья Васильевна отрицательно покачала головой:
– Больше не могу. Извините – я вам настроение испортила. Это получилось помимо моей воли. В моем положении каждого стука приходится бояться.
– Что же вас держит, черти полосатые? Молоденькие вы, что ли?
– Совсем немногое, – усмехнулась Наталья Васильевна. – Муж и дети.
Платон Николаевич так и застыл с поднятым стаканом.
– У вас семья?
– Вот видите? И вы уже осуждаете меня.
– Да нет. Я не так хотел сказать… – растерялся Платон Николаевич. – И давно у вас так? Простите, вы, конечно, можете мне не отвечать. Иван – мой товарищ, и то никогда о вас не рассказывал.
Наталья Васильевна посмотрела на Васенина, потом сказала:
– Нет, пожалуйста, я отвечу. Я даже рада, что вы спросили. Если хотите знать – об этом мне часто хочется рассказывать каждому встречному. Я люблю Ивана с того времени, как подросла и узнала, что на свете есть любовь.
– А ваш муж… Он не догадывается? – продолжал допытываться Платон Николаевич.
– Не знаю. Во всяком случае, он мне никогда не говорил об этом. Муж у меня хороший, добрый человек.
Коржов, неожиданно загремев стулом, встал с места. Лицо его судорожно задергалось, хрустнула в кармане расческа.
– Хороший, добрый, – закричал он. – Твой муж просто чересчур самоуверен. Думает: к кому ревновать – к калеке? Как-нибудь напьюсь и сам все ему расскажу.
Наталья Васильевна сделала вид, что не обращает внимания на угрозу Коржова. Видимо, он это говорил не первый раз.
– Ну вот, теперь вы знаете почти все, – сказала она и встала. Смело подставила себя под взгляд Васенина. – Остальное вам расскажет Иван… А теперь я пойду. Дела ждут дома.
Коржов и Васенин вышли ее провожать. Наталья Васильевна сходила с крыльца, держась за перила, нащупывая ногами ступеньки. Вот она обогнула кусты желтой акации и направилась по тропинке к своему дому. Шла не оглядываясь, а Коржов, не мигая, смотрел ей вслед.
Ветер шевелил ее волосы, теребил подол платья. Шаркнула о землю калитка, и Наталья Васильевна скрылась за высокой оградой.
Иван Иванович вздохнул протяжно и трудно и опустился на ступеньку крыльца. Рядом с ним уселся Васенин.
Через крышу дома с улицы летели белые пушинки тополей. Их было так много, будто они старались усеять всю землю. Как от первого снега, белела картофельная ботва в огороде Коржова, штакетник и кусты смородины.
– Ничего не понимаю, – проговорил Платон Николаевич.
– Чего? – не понял Коржов.
– Я о ваших отношениях. О чем вы думаете?
– Я уже давно об этом перестал думать. За пятнадцать лет устанешь думать.
– Расскажи мне, Иван. Не знал я, что ты такой скрытный. Вроде друзья, а не знаем друг друга.
– Я ведь пригласил тебя картины мои посмотреть, – напомнил Иван Иванович.
– Картины никуда не уйдут.
– Ну, что ж, – вздохнул Коржов. – Тогда слушай. – И Васенин услышал историю о нерадостной судьбе своего товарища…
VI
Страшную печать войны на лице Иван Иванович носит с мая 1944 года. Тогда он каким-то чудом сумел приземлиться на горящем самолете вблизи аэродрома, под Харьковом. Долгие месяцы врачи латали изуродованное тело, сращивали кости. Лишь через три года после победы капитан в отставке Коржов вложил в орденскую книжку пенсионное удостоверение и, поскрипывая протезом, вышел за ворота госпиталя. Оказавшись на улице, Иван Иванович впервые ощутил, насколько сильно действовал на людей его вид. На всем пути – от госпиталя до вокзала – гасли улыбки прохожих. А уже около вокзала он услышал за своей спиной горестное восклицание женщины:
– Господи, до чего изуродовали человека! Смотреть страшно.
Дом его ждал пустым: умерла мать. В доме жила тишина, а со всех стен и углов, растравляя воспоминаниями душу, на Ивана глядело прошедшее счастье семьи Коржовых. Надежду, которая еще немного поддерживала его всю дорогу до родного города, теперь сменила физически ощутимая боль, мучительно сжавшая сердце. Казалось, где-то внутри осталась незажившая рана. Она саднила и ныла от каждого прикосновения к знакомому предмету. Но будто назло себе стараясь причинить эту боль, он медленно, боясь пропустить что-нибудь, ходил по пустым комнатам. Громко и монотонно скрипел протез. Иногда нога подкашивалась, протез вывертывался и скользил по крашеному полу, оставляя на слое пыли кривые полосы. Он разобрал одну из кроватей, разделся и лег, отцепив от ноги протез и положив его к стенке, рядом с собой.
«Вот теперь мой попутчик до конца жизни», – горько усмехнулся Иван, укладываясь на спину. Постель была непривычно мягкой, пуховая перина и прохладное ватное одеяло нежно облегали бока, но сон не приходил. Отчаявшись уснуть, он сбросил одеяло, снова нацепил протез и поднялся с постели. Несколько раз прошелся по комнате, потом оделся, вышел на крыльцо и присел на ступеньки. Вечерело. Побеленные стены домов казались розовыми, стекла окон полыхали пламенем. Из труб клубил желтоватый дым и лениво, почти вертикальными столбами, поднимался вверх. Со стороны речки слышалось меланхолическое бренчание колокольчика, привязанного к шее пасущейся козы. Из соседнего огорода вышла женщина с коромыслом на плечах и по узкой тропинке направилась в его сторону. Иван почувствовал, как его сковывает слабость. Он сразу узнал ее. Наташка!..
Тропинка до водонаборной колонки проходила как раз около дома Коржовых. Наташа, видимо, заметила сидящего на крыльце человека, замедлила шаги. Нет. Он не должен показываться ей на глаза. Иван вскочил и шмыгнул в сени, закрыв дверь на крючок. Стараясь отдышаться, стоял неподвижно, прижавшись спиной к дверям, слушая, как, заглушая все звуки, барабанит сердце.
«Что это со мной в самом деле? Как мальчишка, прячусь, – подумал Коржов, стараясь взять себя в руки. – Все равно ведь откроешь, если постучится. Да и скрываться не к чему. Пусть уж сразу увидит – и делу конец. Зачем тянуть? Сейчас покажусь перед ней во всем своем безобразии…»
Он решительно снял крючок и потянул за скобу, но открыть дверь у него не хватило силы.
«Только не сегодня. Как-нибудь после».
В приоткрытой двери светилась узкая полоска. Иван прильнул к ней глазом и замер. Наташа шла, нагнув голову. На ней была светлая кофта и короткая полосатая юбка. Высокая лебеда, разросшаяся по бокам протоптанной тропинки, хлестала по икрам, доставала до ведер. Косы то и дело выскальзывали из-за спины, и девушка привычным, плавным взмахом откидывала их назад. Ивану казалось, что он слышит, как тяжелые жгуты мягко ударяются об упругую загорелую спину. Он ничего не видел, кроме залитого лучами закатного солнца лица и плеч, по которым, извиваясь, сползали косы.
Напротив крыльца девушка приостановилась, посмотрела на дверь большими удивленными глазами и, еще раз закинув косы, прошла дальше.
Коржов сразу почувствовал себя утомленным до крайности. Прошел в комнату и, не раздеваясь, свалился в постель, только успев привычным, заученным движением отцепить протез, – и сразу будто в пропасть провалился.
Ночь прошла, как у всех усталых людей, без сновидений. Утром лежал неподвижно, ощущая непривычную легкость во всем теле. «Надо привести дом в порядок и начинать жизнь, – впервые осмысленно подумал Коржов, поднимаясь с постели. – Больше работать и меньше думать».
Несколько дней в доме царили невообразимый грохот и суматоха. Вещи кучами лежали на кроватях, стены комнат были ободраны. Коржов заменял старые обои, мыл полы, стирал белье. Работал с рассвета дотемна, боясь, что, если за день не сумеет устать, предстоит бессонная ночь. Иногда к нему заходили соседи и соседки, предлагали помощь, но Иван не вступал ни с кем в пространные беседы, а тех, кто начинал ему соболезновать, он попросту грубо обрывал:
– А вам какое дело до моей беды? В зятья к вам не собираюсь.
Только с одним Васениным Иван как-то сразу нашел общий язык. Когда Платон Николаевич появился у Коржова первый раз, он молча осмотрел все комнаты и проговорил:
– Работаешь? Это уже хорошо. Но видок у тебя еще далеко не солдатский. На мужчину не похож.
Иван молча поднял, показывая, протез. Побледневшее изуродованное лицо его исказилось в подобие улыбки.
– У меня и человеческого-то мало осталось. Все заводского изделия.
– Ты ранами своими не хвастай! – закричал сталевар. – Сейчас этими штуками никого не удивишь. За войну всего насмотрелись.
Но видя, что хозяин продолжает коситься на него, добавил с ласковой укоризной:
– Ну-ну. Пора бросать хныкать на судьбу и браться за дело.
Видимо, этого и не хватало Коржову – грубого мужского окрика.
А однажды пришла Наташа. Иван в это время, забравшись на подоконник, прикреплял гардины и не слышал, как она вошла. А когда слез на пол, скорее почувствовал, чем увидел, обращенный на него взгляд. Искоса взглянул так, чтобы только увидеть, но поворачиваться не стал.
Иван слышал за своей спиной нетерпеливое дыхание девушки и смотрел через окно на огороды, полого спускающиеся к речке. Несколько раз бесцельно передвинул с места на место лежащие на подоконнике клещи.
– Посмотреть на меня пришла? – наконец сипло спросил он, выискивая место, куда бы на этот раз положить клещи.
– Ваня… – проговорила Наташа. – Ты же…
– Что Ваня! – чуть не закричал Коржов. Он резко повернулся и стал около окна так, что свет падал прямо на его лицо. Наташа было кинулась к нему, но Коржов, словно защищаясь, вытянул руку: – Смотри, каков перед тобой красавец. Любуйся на своего суженого.
Коржов поворачивался из стороны в сторону и со злорадством выкрикивал:
– Может быть, пожалеешь меня, как другие соседки, повздыхаешь о том, какой я несчастный да уродливый? Только мне эта жалость уже надоела. Понимаешь? Надоела!
Наташа приоткрыла губы. Лицо ее начало медленно бледнеть. Потом серые глаза ее стали светлеть и увеличиваться от выступивших слез. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и, скрестив на груди руки, смотрела на Ивана.
– Вот видишь. У тебя уже глаза на мокром месте, – снова подступал к ней Коржов. – Что? Хорош – нечего сказать? Удивлена? Ждала красавца, а приехал – уродина. Ворон на огороде пугать.
– Неправда, Ваня. За что ты меня обижаешь? – Ее голос сорвался и задрожал. – Я тебя такого и ждала. Тетя Маша, твоя мать, перед смертью все о тебе рассказала.
С минуту Иван молчал, справляясь с охватившим его волнением, потом заговорил уже спокойнее и тише:
– Значит, приготовилась? В жертву себя приносишь ради высоких идеалов. Из книжек набралась. Только в книжках одно, а в жизни другое бывает.
Коржов придвинул стул, покачал его за спинку, словно убеждаясь в прочности, сел. Трясущимися руками достал папиросы, щелкнул зажигалкой, с минуту наблюдал, как клонится и дрожит на сквозняке коптящее пламя, распространяя по комнате приторный запах бензина. Потом, нагнувшись, прикурил, сделал несколько жадных затяжек и тут же отбросил папиросу.
– В общем, Наташа, жертвы мне не надо.
– Какая жертва? – в сердцах воскликнула девушка. Теперь глаза ее горели злым огоньком. – Ты же знаешь, как я тебя люблю. Вспомни сам.
– Было дело, – горько усмехнулся Коржов. – Что любила меня – знаю. Может быть, и сейчас еще любишь. Только не теперешнего, а прежнего Ванюшку, того, которого на фронт провожала, а не того, который вернулся. Он, тот Ванюшка, пока живет в твоем воображении, а Коржова-калеку ты изо всех сил стараешься не запускать в свое сердце, чтобы он там бед не натворил своим видом.
Теперь Иван уже говорил спокойно, обдумывая каждое слово. Он даже попытался улыбнуться. Но улыбка получилась жалкая, растерянная: правая часть лица вместе с широко открытым глазом оставалась неизменной, словно маска.
– Я тебя понимаю, – продолжал он. – Я-то не где-нибудь искалечился, а родину от врагов защищал. Но разве ты виновата, что меня изуродовали? За что ты должна всю жизнь мучиться с калекой? Была бы жена. А так… любого еще найдешь.
Он не успел выкинуть рук для защиты – Наташа кинулась к нему на шею, чуть не свалив его со стула. Сжала ему голову так, что враз стало трудно дышать. Щекой Коржов чувствовал ее грудь, вздрагивающую от сдержанных рыданий, а из-под широкого рукава кофточки, совсем близко перед глазами, виднелась коричневая от загара кожа, покрытая мелким белесым пушком. Потом девушка отступила и, стиснув горячими ладонями его скулы, начала целовать его глаза, щеки, каждый шрам, исступленно приговаривая:
– Хороший ты мой. Сколько я тебя ждала. Измучилась вся… Ты самый красивый. И никто мне больше не нужен. Никто!
Он видел ее мокрое от слез лицо, чувствовал прикосновение ее прохладных губ, а потом совсем перестал ощущать время. Опомнился от того, что ему не хватало воздуха. Прямо, рядом с глазами, застилая все на свете, билась синяя жилка, а сам он целовал ее в вырез кофточки.
Где-то над головой звучал ее голос. Ивану казалось, что этот голос исходит из самой груди, он не только слышал, но и ощущал его через свои губы по щекочущему дрожанию кожи на ее шее. Он не старался понять, что она говорила. Просто слушал и вдыхал запах ее кожи, и сам голос будто имел запах, густой и терпкий. Он еще сильнее прижался к ее груди, чувствуя, как ее тепло переходит к нему. Она зло и нежно рванула его за волосы.
– Жесткие. Как грива лошади.
Наконец он встал, посадил Наташу на свой стул, поднял с пола оброненную косынку и вытер красное от слез ее лицо. Она сидела перед ним сияющая от счастья. Волосы ее были перепутаны, а в каждом зрачке светилось по маленькому солнцу. Иван смотрел на нее с благоговейным восторгом. Вот какая у него любовь! И вся она, от розовых мочек до пальцев ног принадлежит ему. Что еще ему нужно для счастья?
Потом они целовались долго и крепко, и Наташа ушла. Оставшись один, Иван начал ходить по комнатам, распахнув китель. В замолкшем доме все еще чудились отголоски ее голоса. Толчками здоровой ноги открывал двери.
Но вот он поднял голову к трюмо и увидел свое лицо, все стянутое шрамами, с грозным, будто осуждающим взглядом. Иван приблизился вплотную к своему отражению и вызывающе засмеялся:
– Сколько хочешь пугай – не боюсь. Мне весело. Видишь?
Смех еще больше искажал лицо его двойника, взгляд слезящихся глаз как бы приказывал:
– Перестань паясничать!
Но Коржов зло смеялся и смеялся, пока не выступили на глазах слезы. Тогда он с размаху бросился на постель вниз лицом и лежал так, пока не заснул, чувствуя, как намокает подушка.
VII
На другой и на третий день Коржов старался избегать встречи с Наташей. Закрывал дверь на замок, вытаскивал ключ и затихал, не отзываясь ни на чей стук. Из дома выходил крадучись, шел задами и огородами, чтобы не попасть ей на глаза. Он не знал, как ему теперь быть. Может, поговорить с ее матерью? Но что говорить: какая мать пожелает, чтобы у ее дочери был муж-урод?!
А между тем вся работа в доме была переделана, и теперь Коржова тяготило безделье.
Запомнилось ему еще одно. В то утро он проснулся рано и вышел на крыльцо. Ступеньки были сырыми от утреннего тумана. Он встал, опираясь на перила. Далеко проглядывалась местность: слева виднелся частокол заводских труб, справа – зубчатый гребень синеющего леса. По утрам туман заполнял всю низину, в нем тонул поселок металлургов, а повыше тумана, вдали, виднелись очертания большого города. Иван стоял на крыльце, облокотясь о перила, и думал о том, что хорошо бы вот так стоять вдвоем и любоваться утром. В эти минуты мысли начинали двоиться. Она живет рядом. Позови – и придет. Но тут же Иван глушил в себе эту мысль…
Из-за леса забил фонтан солнца. Лучи ударили веером, словно струя из зажатого пальцем крана. Наташа появилась так же неожиданно, как и в первый раз. Подошла и молча села на ступеньку крыльца, у ног Ивана.
– Красиво? – спросила она, проследив за его взглядом. Помолчала и протяжно вздохнула.
– Я тоже когда-то смотрела с этого крыльца. Иду, бывало, утром за водой, а твоя матушка уже тут сидит. Поставлю ведра и подсяду к ней. Смотрим вдаль, откуда город виднеется. Молчим и смотрим, пока солнце совсем не взойдет. Только знаю: обе мы об одном и том же думаем… Со станции паровозные гудки доносятся. Напористые такие и бодрые. Слышал?
Коржов промолчал.
– Ваня, – тихо позвала Наташа. – Ну что ты прячешься от меня? Думаешь – не вижу? Как маленький, ей-богу. Прямо смешно.
Коржов повернулся к ней. В глазах девушки стояли слезы.
– Смешно, правда, – повторила она. – И каждое утро на крыльце сидишь. Скучно ведь одному. Скажи – скучно?
Он чувствовал, что снова не выдержит, и отчаянно замотал головой.
– Опять жалеть пришла? А потом… – Иван задохнулся от неожиданно пришедшей мысли. – Потом, может быть, я тоже жду кого-нибудь.
– Ты ждешь? Кого? – удивилась Наташа и рассмеялась: – Ты и шутить-то не умеешь. Так же, как прятаться. – И опять засверкала влажными зубами.
– Чего смеешься?.. Думаешь – такого никто не полюбит. А вот полюбила. Увидишь – скоро приедет.
Наташа все улыбалась, глядя ему в лицо, но рот ее стал округляться, и она выкрикнула:
– Неправда!
– Правда, – упрямо повторил Иван. – Зачем, думаешь, я в доме прибирал? Ее дожидаюсь. Сразу тебе не осмелился рассказать… В госпитале с ней познакомился. Ухаживала за мной. Она жениха на фронте потеряла. Ну и… сходство какое-то во мне обнаружила.
Наташа, закусив губы, вздрагивала от каждого слова, словно ее стегали плетью. Потом молча встала, повернулась и пошла, медленно передвигая ноги. Коржов смотрел вслед и изо всех сил сдерживал желание крикнуть, что все это ложь и выдумка, что она для него разъединственная на целом свете. Если бы Наташа обернулась, Иван, наверное, не выдержал бы, кинулся к ней. Но Наташа не обернулась…
Вскоре Коржов пустил в дом квартирантов, а сам уехал к сестре в Красноярск. Вернулся он через четыре года. Наташа уже была замужем. У нее родился сынишка, а через год еще один. Коржов сейчас удивляется, как он пережил все это. По ночам, бывало, лезла разная чертовщина. Зубами скрипел, но снова уехать не хватало силы…
Первые годы Наталья Васильевна старалась избегать Коржова, встретившись, отворачивалась и ускоряла шаг. Потом стала останавливаться, перебрасываться словом, иногда даже заходила в дом и помогала по хозяйству, если болела старуха. И вот как-то летом она зашла прямо с речки после купания. Платье мокрыми пятнами прилипало к телу. И когда Коржов увидел ее такую, снова будто что-то надорвалось. А она, не догадываясь ни о чем, подошла ближе. И Иван тогда не сдержал себя… С того дня и началось у них.
Так год за годом проходит жизнь. Оленька осенью уже во второй класс пойдет. А муж Натальи Васильевны, видно, не замечает, что ни на кого из них она даже не похожа. А встретится где с ней Коржов – она глазенки на него уставит, и видит он, как зрачки ее от страха расширяются – вот-вот закричит. Будто не человек перед ней, а страшилище из сказок…
Коржов закурил, сделал несколько глубоких затяжек.
– Заморил я тебя рассказом… А мы ведь так и не пообедали.
Васенин промолчал. Он думал о том, как несправедливо порой складываются судьбы людей. Иной так себе, человечишко, а проживет жизнь припеваючи. О бедах только понаслышке знает. А такие вот, как Коржов, так и не видят сполна заслуженного ими счастья. Разминая отекшие ноги, Платон Николаевич поднялся.
– Ну что ж, пошли, перекусим, и картины мне покажешь.
Коржов оборудовал под мастерскую большой сарай, сложенный из старых железнодорожных шпал. Прорубил с южной стороны окно, покрасил пол, побелил изнутри – от этого в сарае стало светло и уютно.
Васенин и здесь заметил следы заботливых рук Натальи Васильевны: на окне – занавеска в затейливых узорах ручной работы.
На стенах висело несколько пейзажей и с десяток портретов девочки разного возраста. На полу, вдоль стен, стояли незаконченные холсты.
Свой осмотр Васенин начал с портретов. Вот белоголовая бутузка. Ребенку, видимо, показывают что-то очень забавное – так внимательно и напряженно ее личико, а ручонки тянутся вперед. Из приоткрытого ротика виднеется розоватый, только что прорезавшийся зубик.
Рядом – девочка побольше. Сосредоточенно прикусив сердечко нижней губы, она одевает куклу. А вот еще одна. Ей уже лет пять. Крадется на цыпочках по траве, ловит мотылек, который уже вспорхнул и вот-вот улетит. На нескольких полотнах были изображены школьницы в форменных платьицах. Разглядывая холсты, Платон Николаевич находил общее: все девочки были белокуры и голубоглазы.
– Дочка? – осененный догадкой, спросил Васенин.
– Она, – охотно подтвердил Коржов. – Только маленькую я, кажется, не совсем точно ее воспроизвел. По памяти… Когда Оленька была такой, как на этой картине, я еще за кисть по-серьезному не брался. Закрою глаза – и вижу ее той, маленькой, а на полотне все чего-то не хватает. Очень уж она здесь на всех похожа, а ведь в ней было свое, неповторимое.
– А где у тебя та – коронная? – спросил Платон Николаевич.
Иван Иванович показал на дальний угол. Там стоял большой холст. Подойдя вплотную, Васенин сначала ничего не мог понять в хаосе пятен и мазков. Тогда он повернул картину так, чтобы на нее падал солнечный свет, и стал шаг за шагом отходить.
И вот по мере отдаления в этой пестроте красок стало проявляться раннее утро. Лучи солнца почти горизонтально пересекали комнату и упирались в стену. В дверях – спина солдата на костылях. Посредине комнаты – молодая женщина. Она в одной сорочке. Видимо, только что проснулась и перед тем, как войти неожиданному гостю, заплетала перед зеркалом косы. Одна рука, зажавшая в пальцах конец незаплетенной косы, инстинктивно прикрывает открытую грудь. Испуг у женщины уже прошел, и теперь на ее лице полуулыбка с широко открытыми, изумленными глазами – радость, и счастье, и сострадание.
Вглядываясь, Васенин все больше замечал в женщине что-то знакомое: ему казалось, что он когда-то очень близко видел это лицо. Старался вспомнить и действительно вспомнил. Ну конечно же, это молодая Наталья Васильевна! Как это он сразу не догадался?
Платон Николаевич то приближался к картине, то удалялся, стараясь найти фокус. Но ему это не удавалось.
– Не пытайся. Напрасные старания, – поняв его намерение, сказал Коржов. – Я же тебе говорил – картина не готова. Над ней еще работать да работать.
– Как ты назвал ее?
– «Долгожданный». Но это пока условно. Дать название картине, оказывается, нелегкое дело.
– Ты здесь написал свою встречу с Натальей Васильевной?
– Нет. Хотя я, действительно, изобразил женщину с лицом Наташи. Почти такой, какой она была тогда. И то только потому, что другое лицо я бы, пожалуй, не сумел написать. Настолько оно заслоняет все остальные лица. Но сюжет картины обобщенный. Ведь таких встреч и возвращений были сотни тысяч. Ну, а как тебе картина, по-честному, а? – И Иван Иванович застыл в немом ожидании.
– По-честному, говоришь? – переспросил Платон Николаевич. – По-честному, даже то, что ты успел написать – здорово. Я уверен, что картина на выставке будет иметь огромный успех.
– Это ты, конечно, сильно преувеличиваешь. Огромный, – повторил Иван Иванович. – Я-то ей цену знаю.
– Чего ты знаешь? – оборвал его Васенин. – Ты и себе, чурбан ты этакий, настоящую цену не знаешь, не то что картине. Видно, раньше всех тебя Наталья Васильевна открыла. Только теперь я ее начинаю понимать. А я, старый дурак, еще час назад жалел тебя. Думаю: какой он несчастный. Я еще не встречал в жизни человека счастливее тебя. Ты имеешь талант. Знаешь, что это такое, или нет? – Васенин выпрямился, посерьезнел и заговорил торжественным голосом: – И вообще ты должен отбросить в сторону все, что тебе мешает творить. Ведь ты теперь принадлежишь не себе, а людям. Понял?..
Платон Николаевич поднял указательный палец и повторил раздельно, по слогам:
– Лю-ю-дям!
VIII
Платон Николаевич до глубокой ночи бродил по улицам города. Тротуар, затемненный деревьями, казался узким и душным, ветви то и дело хлестали по лицу. Другое дело – широкое светлое шоссе! Асфальт, смоченный к вечеру автополивщиком, дышит легким туманцем, со всех сторон веет свежестью. В это время улицы почти безлюдны. Парочки притаились по скверикам и еще не начали расходиться по домам, ночная смена только просыпается. Лишь около некоторых домов у столиков под фонарями суетятся заядлые любители «козла». Эти будут стучать «костяшками» до тех пор, пока жены силой не разведут их по квартирам. Платон Николаевич шел не торопясь, засунув руки в карманы: впереди добрая половина ночи.
Тишина. Все звуки предельно четки. Лишь изредка в каком-нибудь конце улицы раздастся негромкий человеческий голос, да время от времени от набежавшего ветерка торопливо, как вспугнутые птицы, захлопают листьями тополиные верхушки. Ветер ласково гладит траву в газонах, и она покорно клонится к земле. Но ни свежий воздух, ни безмятежный лепет тополей не успокаивали Васенина. Сегодня ему почему-то было особенно тяжело. Вот уже два года, как Васенин ушел на пенсию, и все дни стали похожи один на другой. Вспомнился рассказ Коржова. Насколько сложна его судьба! Но Коржов уже нашел свое место в жизни. Это, видимо, он уже сам начинает понимать. И как бы ни сложилось его личное, Коржов будет счастлив тем, что он способен давать людям радость. А это наивысшее счастье человека.
