Текст книги "Стою за правду и за армию"

Автор книги: Михаил Скобелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Генерал Скобелев, добравшись до редута, скатился с лошадью в ров, высвободился из-под нее и из числа первых ворвался в редут. Внутри и около редута завязалась короткая рукопашная схватка. Упорнейшие турки были перебиты, остальные отступили назад к своему лагерю, лежащему в 300 саженях к северу от линии редутов. Другие отступили к редуту № 2. […]

Интересен следующий эпизод: схватка еще не всюду была кончена, как офицеры и солдаты, шедшие на редут за Скобелевым, как за знаменем, окружили его и умоляли идти назад, умоляли поберечь себя. Тяжелораненый майор Либавского полка тащил его за ногу из седла. Лошадь, на которую Скобелев сел, была повернута и выведена из редута. В эти минуты каждый от сердца готов был прикрыть своею грудью начальника, раз уверовав в него и видя его личный пример, личное презрение к смерти…»[180]180
  Куропаткин Л. Н. Действия отрядов генерала Скобелева в Русско-турецкую войну 1877—78 годов. Ч. 2.


[Закрыть]

Итак, редут № 1 и часть траншеи вправо от него остались за нами. Попытка овладеть редутом № 2 сначала была неудачна, и турки отразили наши атаки как с юга, так равно и со стороны редута № 1. Но зато и наши войска, занимавшие редут № 1 и ближайшую траншею, отбросили ружейным огнем турок, пытавшихся через полчаса после потери своего укрепления вновь его захватить.

Несколько позже, по прибытии свежих подкреплений, бойцы наши (суздальцы и либавцы) снова бросились на редут № 2, и, имея впереди достойного предводителя в лице подполковника Мосцевого[181]181
  Мосцевой – участник Русско-турецкой войны, подполковник.


[Закрыть], ворвались в него, переколов на бруствере отчаянно сопротивлявшихся фанатиков. Остальные в страхе бежали в Плевну.

Наконец, наступила ночь – тяжелая, страшная. Не ночь отдыха, успокоения, а напротив, ночь новых трудов, новых треволнений. Днем, когда видишь перед собой врага, стоящего на месте, приближающегося или удаляющегося, опасность не так страшна, но ночью нравственное состояние делается гораздо тяжелее, нервы слишком напрягаются. Каждую минуту ожидаешь неожиданного нападения… Не до отдыха, конечно, было в такие тяжелые минуты! Все ординарцы были разосланы с приказаниями и донесениями. Мне тоже было приказано отправиться с бумагами к князю Имеретинскому. Темень наступила страшная, дождь не прекращался ни на минуту. Завязая в грязи, доехал я до первого гребня, где возле шоссе была разбита палатка князя. Кроме него, в ней помещался начальник штаба полковник Паренсов[182]182
  Паренсов Петр Дмитриевич (1843–1914) накануне Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. около полугода под видом путешественника вел разведку в Румынии и Болгарии. С началом военных действий назначен начальником штаба Кавказской казачьей дивизии, затем – начальником штаба 2-й гвардейской пехотной дивизии, исполнял обязанности начальника штаба Северного отряда. В 1879–1880 гг. семь месяцев пребывал на болгарской службе, занимая должность военного министра. В марте 1880 г. вновь переведен в Россию.


[Закрыть] и несколько адъютантов. Все они, несмотря на поздний час, были заняты делом. Нашему брату, ординарцу, приехавшему с донесением, конечно, не нашлось места в палатке укрыться от дождя и непогоды.

Соскочив с коня, я завернулся в бурку и прилег на мокрой земле возле палатки. Веки скоро сомкнулись, и я уснул тяжелым, свинцовым сном. Недолго, впрочем, пришлось мне наслаждаться отдыхом. Вскоре я почувствовал, что меня кто-то расталкивает.

– Послушайте, бумаги готовы – поезжайте скорей. От души желаю вашему отряду полного успеха, – говорил мне Паренсов.

– Передайте, пожалуйста, Скобелеву, – сказал в это время вышедший из палатки князь, – что я ему буду посылать все, что только возможно собрать в тылу, а также что я послал в главную квартиру и просил подкреплений. Ну, поезжайте, дай Бог удачи!

Передав Скобелеву бумаги и слова князя, я думал на зорьке хоть немного вздремнуть, так как те несколько минут, которые я не заснул, а забылся возле палатки князя, не подкрепили, а, напротив, утомили меня еще более.

Но Скобелев не дал мне спать.

– Послушайте, Дукмасов, – обратился он ко мне, – возьмите человек двадцать казаков да займитесь подвозом патронов стрелкам на позиции, а то они жалуются на недостаток.

Снова вскочил на уставшего не менее меня Дона и всю ночь, до самого утра, ездил от патронных ящиков до редутов, снабжая стрелков патронами Бердана, которые казаки помещали в свои торбы и карманы.

Суровое пасмурное утро 31 августа осветило непроглядную, мрачную картину на Зеленых горах. Туман, пропитанный запахом крови, стоял в воздухе. Сотни молчаливых убитых и целые тысячи стонущих раненых, ожидание уцелевшими новых жертв, новой бойни – все это ухудшало нравственное настроение храбрых, но несчастных воинов. Лица их были суровы, угрюмы, разговоры были сдержанны… Хотя большинство и получило пищу, но немногим пришлось сомкнуть глаза и запастись силами для новых тяжелых испытаний. Ожидания наши не были напрасны. С раннего утра уже загремела канонада с обеих сторон. Туман мало-помалу стал рассеиваться. Кроме артиллерийского огня, турки участили и ружейный. Со всех сторон летели свинцовые и чугунные чудовища в Скобелевские редуты, защищаемые несколькими тысячами наших измученных солдат (суздальцев, эстляндцев, владимирцев).

Доступы к редутам – склон третьего гребня и подъем за Зеленогорским ручьем сильно обстреливались неприятельским перекрестным огнем. Сообщения по этому пространству производились большею частью одиночными людьми, и притом бегом. Самые редуты и траншеи между ними представляли для защитников очень слабое закрытие, и турецкий огонь убивал в них немало народу.

После короткой бомбардировки нашей передовой позиции турки густыми цепями двинулись в атаку на Скобелевский редут № 1, но, встреченные дружным огнем нашей пехоты с редутов и Горталовской траншеи, принуждены были немедленно отступить, несмотря на значительное превосходство в силах, понеся большие потери и оставив несколько сот убитых и раненых.

Главная сила турок двигалась при этом со стороны Садового редута. «Слава Богу! Атака отбита», – вздохнули мы свободнее и перекрестились.

Спустя часа три после описанных, неожиданных для нас атак, часов около десяти утра, они снова начали усиленно обстреливать нашу передовую позицию, а затем густыми цепями красных фесок двинулись в атаку и повели ее так энергично, так храбро, что едва не овладели укреплениями, стоившими нам таких ужасных жертв. Видно было, как несколько десятков человек наших солдат дрогнули и бросились бежать из редутов. За ними вскоре последовали еще большие кучки, и число защитников становилось все менее и менее. Если бы не гений Скобелева, не его обаяние и безумная храбрость в эту тяжелую минуту, то турки в этот раз наверно овладели бы редутом.

Видя критический момент боя, Скобелев вихрем понесся на своем красивом белом коне, окруженный свитой, к редутам. Увидев любимого начальника, скакавшего навстречу врагу со своим рельефным значком среди этого свинцового дождя, наэлектризованные его словом, его самоотвержением, отступавшие бросились обратно к покинутым местам и дружным, убийственным огнем встретили почти в упор наступавшего врага. Последний не выдержал, дрогнул и, оставив у самых рвов редутов несколько десятков тел своих храбрецов, быстро отступил.

В это время на правом фланге позиции у Тученицкого оврага завязалась оживленная перестрелка. Турки, не тревожимые нашими войсками со стороны Радишева, после нескольких неудачных атак их на редут Омар-бей-табию, рассыпав густую цепь стрелков по правому берегу Тученицкого оврага и видя, что силы скобелевского отряда с этой стороны очень слабы, смело начали спускаться в овраг и даже подниматься на левый берег его. Наша редкая цепь, не будучи в состоянии сопротивляться, стала медленно отходить, цепляясь за деревья, кусты и энергично отстреливаясь. Турки наступали все смелее и смелее.

Видя новую угрожающую опасность, Скобелев поскакал к отступавшим солдатам, удержал их и приказал во что бы то ни стало отбросить турок за овраг. К счастью, в это время подошло подкрепление из резервов – две роты, которые, вместе с бывшими в боевой линии людьми, дружно бросились на турок, заставили их торопливо спуститься в Тученицкий овраг и убраться восвояси. На пути они оставили немало тел – пули и фанаты наши делали свое дело. Героем в этой стычке был подполковник Эрн[183]183
  Эрн Август Вернерович (1826—?) – полковник, командир 62-го пехотного Суздальского полка.


[Закрыть].

Я позабыл упомянуть, что на взятый нами редут (Скобелева № 1) еще ночью с 30 на 31 августа были втащены два наших орудия, которые все время прекрасно действовали и принесли большую пользу для защитников редута. Но, поражаемые со всех сторон, орудия эти около полудня 31-го были подбиты, и большая часть прислуги истреблена. Тогда Скобелев приказал перевезти в тот же редут еще три орудия. С громадными усилиями и с большими жертвами притащили их до места назначения, и новые орудия снова завязали оживленную перестрелку с турецкой артиллерией.

Один из зарядных ящиков, привезенный с этими орудиями, был поставлен за траверсом[184]184
  Траверс – горизонтальная балка несущей конструкции.


[Закрыть] и послужил причиной страшного несчастья: турецкая фаната ударилась в него, разорвалась – и ящик взлетел на воздух! Оглушающий удар раздался по всей позиции, и целый столб дыма и земли поднялся над редутом. Несколько человек артиллеристов и лошадей были убиты и страшно изувечены, а некоторые буквально разорваны на клочки; убит был осколком храбрый генерал Тебякин[185]185
  Тебякин Владимир Александрович (1825–1877) – русский военачальник, генерал-майор. Командовал 1-й бригадой 16-й пехотной дивизии. Погиб в августе 1877 г. под Плевной.


[Закрыть], ранен командир стрелкового батальона полковник Курсель[186]186
  Курсель Виктор Магнусович (1836—?) – участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., командир 139-го пехотного Моршанского полка.


[Закрыть]; начальник штаба Куропаткин этим же злополучным взрывом был контужен и обожжен, но, несмотря на это, остался на позиции и продолжал так же хладнокровно распоряжаться обороной.

Конечно, на наши войска этот взрыв, стоивший нам таких жертв, произвел крайне тяжелое впечатление и в первое время просто ошеломил… Турки, напротив, приветствовали его громкими криками и, совершенно основательно рассчитывая на наше смущение, бросились неожиданно в атаку. Но и в этот раз им не удалось овладеть редутом. Дружные залпы наших рот, особенно из Горталовской траншеи, заставили их постепенно отойти. Это было около часу.

Мы снова вздохнули свободнее. По отбитии этой атаки Скобелев поехал на правый фланг, на редут № 2. Я немного отстал от него и догнал только тогда, когда он выезжал уже из этого редута.

– Вот посмотрите, Дукмасов, – обратился ко мне, когда я подъехал, Скобелев, указывая на полусотню казаков, бывших впереди редута. – Этим господам я приказал выбить из огородов и виноградников черкесов и башибузуков, которые засели там в канавах и сильно беспокоят наших.

Я посмотрел на своих станичников и увидел, что действительно они действовали очень вяло, нерешительно: верхом медленно подвигаясь вперед, осторожно перебираясь через канавы и другие препятствия.

– Вот ваши казаки (тут генерал употребил крепкое, ругательное слово), – продолжал Скобелев, заметно раздражаясь. – Поезжайте и скажите, чтобы сейчас же выбили эту сволочь!

Своим нецензурно-ругательным словом Скобелев сильно задел мое казачье самолюбие. Вспылив и не сознавая ясно, что говорю, я, взяв под козырек, твердо ответил:

– Если вы, ваше превосходительство, ругаете так нас, казаков, то я не могу исполнять вашего приказания.

– Как вы смеете рассуждать, хорунжий! – грозно крикнул на меня Скобелев, весь вспыхнув. – Я прикажу вас расстрелять сейчас!

– Как угодно будет вашему превосходительству! Хотя мы стоим теперь под перекрестным огнем и каждый из нас может быть расстрелян неприятельскими пулями, но, если прикажете, меня расстреляют свои пули.

У Скобелева, между тем, вспышка горячности прошла. Он протянул мне руку и с добродушною улыбкой сказал:

– Ну, довольно… Извините меня, голубчик, я погорячился!

Эта искренняя фраза генерала, который действительно мог предать меня суду за мою дикую выходку, за дерзкое возражение, еще более расположила меня к этому человеку, в котором я и прежде души не чаял, которым был просто очарован. Прикажи он мне тогда скакать в главный лагерь и привезти голову Османа-паши, и я ни минуты не колебался бы, не задумался бы отправиться на это сумасшедшее предприятие!.. Я поехал к казакам, передал им приказание Скобелева, и они немедленно и дружно его исполнили, оттеснив черкесов и башибузуков из близлежащих виноградников.

Вскоре после этого я получил новое поручение. Мне приказано было отправиться на левый фланг позиции и с сотней донских казаков 34-го полка охранять этот фланг со стороны Крышинского редута, удерживая этим турок от атаки в тыл наших войск, действовавших в центре Зеленых гор. Сотней командовал бравый есаул Енютин, с которым вместе мы направились в цепь. Выйдя из виноградников, Енютин рассыпал полусотню, которая тотчас завязала перестрелку с турецкой пехотой, занимавшей траншеи и ложементы близ Крышинского редута. Несмотря на близость неприятеля (шагов 500), казаки успешно состязались в стрельбе с турецкими пехотинцами и, прикрываясь деревьями и кустами, держались до самого вечера на позиции, не допуская турок атаковать наши войска, находившиеся в центре. Потери нашей сотни были довольно ничтожны: два-три казака и шесть-семь лошадей.

Исполнив это поручение, я снова вернулся к Скобелеву и застал его крайне встревоженным и огорченным. В руках он держал телеграмму от генерала Зотова[187]187
  Зотов Павел Дмитриевич (1824–1879) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Отличился в ходе Кавказской войны. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. – командир 4-го армейского корпуса, до конца августа 1877 г. руководил осадой Плевны.


[Закрыть] и говорил Куропаткину: «Черт знает что такое! Пишут, что нет подкреплений, а между тем мы видим у них целые колонны, ничего не делающие… Хоть бы произвели демонстрацию с той стороны и отвлекли от нас таким образом часть неприятельских сил! Ведь нам приходится бороться чуть не со всею армией Османа-паши! Отряд наш истощает свои последние силы в непосильной борьбе!» От внутреннего волнения у него показались даже слезы на глазах. Он опустил голову и отвернулся. «Если бы мне теперь свежую бригаду – я доказал бы…» – проговорил он тихо немного спустя (окончания фразы я не расслышал). Затем он поднял голову и, обратившись ко мне, сказал твердым голосом:

– Дукмасов! Поезжайте сейчас на оба редута и прочтите там вслух вот эту телеграмму, которую я получил от генерала Зотова.

Не зная содержания телеграммы и видя Скобелева крайне возбужденным, взволнованным, я немало был удивлен этим лаконическим приказанием.

– Слушаю, ваше превосходительство, – отвечал я, взяв под козырек. – Больше ничего не прикажете?

– Нет, ничего. Это решило все! Поезжайте и прочтите войскам эту телеграмму.

Ударив плетью своего коня, я рысью направился к редуту № 1, до которого было около тысячи шагов. Пули свистали вокруг меня точно рой пчел, но я не обращал на них никакого внимания и больше думал о Скобелеве. Мне стало жаль его, мне было грустно, что мы не выиграем дела, которое так славно начали. Лошадь моя часто спотыкалась о трупы наших солдат, многие из которых уже разложились и наполняли воздух ужасными зловониями. При подъеме на скат, где находились взятые нами редуты, огонь турок еще более усилился, и возле меня стали шлепаться со злобным шипеньем одна за другою неприятельские гранаты.

Я решил, что целый не выйду из этого царства смерти и ужаса… Один из осколков прогудел вдруг над самым моим ухом. Я схватился машинально за голову и думал, что контужен. Но счастье не покидало меня, и я невредимый добрался до цепи. Быстро вскочил я вовнутрь укрепления и был поражен той страшной картиной, которая открылась перед моими глазами: целые груды трупов – православных и мусульман – валялись возле редута и внутри его. Раненые, которых немыслимо было вынести из этой кровавой заколдованной горы, лежали тут же, рядом с убитыми, оглашая воздух стонами, мольбами и проклятиями. Та часть бруствера, которая обращена была к городу, состояла буквально из куч мертвых тел, присыпанных слегка с наружной стороны землей. Два русских орудия стояли безмолвно, подбитые и негодные к употреблению. Несколько сот солдат различных полков, в самых разнообразных позах, стояли, сидели и лежали на банкете[188]188
  Банкет (фр.) – насыпь или ступень, расположенная с внутренней стороны бруствера и предназначенная для размещения на ней стрелков.


[Закрыть], по временам стреляя через вал… Они как-то тупо, апатично посмотрели на меня, когда я верхом вскочил в редут.

– Послушайте, братцы, а где тут ваш командир? – обратился я к ним, не видя офицера.

– А вон там – в энтой траншее, что впереди, – ответило несколько голосов, указывая по направлению к Садовому редуту.

Пришлось скакать еще шагов полтораста, и снова под убийственным перекрестным огнем… Невредимый доехал я, наконец, до самой траншеи, занятой тоже нашими солдатами.

– Где тут командир? – повторил я тот же вопрос, останавливая на всем скаку своего коня.

– А я самый и есть! Что прикажете? – проговорил какой-то офицер, приподнимаясь с земли.

Я увидел перед собою человека небольшого роста, средних лет, довольно плотного, с симпатичным, добродушным и чисто русским лицом, в стареньком пальто с потертыми, древними капитанскими погонами и в такой же шапке.

– Позвольте познакомиться, – продолжал он, обращаясь ко мне, – майор Горталов[189]189
  Горталов Федор Матвеевич (1839–1877) – майор 61-го пехотного Владимирского полка, герой Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Во время штурма Плевны в августе 1877 г. батальон под его командованием взял штурмом редут № 1 (Каванлык). После того как солдаты Горталова отбили пять атак противника, батальон получил приказание оставить редут, однако командир вместе с добровольцами остался на позиции и геройски погиб 31 августа 1877 г.


[Закрыть]. Чем могу служить?

Майор Горталов – личность историческая в военном отношении, которая должна занять почетное место наряду со Скобелевым, Добровольским[190]190
  Добровольский Владимир Михайлович (1834–1877) – генерал-майор, командир 3-й стрелковой бригады. 30 августа 1877 г. был тяжело ранен под Плевной и вскоре скончался.


[Закрыть], Куропаткиным, Эрном и другими героями Зеленых гор.

– Очень приятно. Хорунжий Дукмасов, ординарец генерала Скобелева, – отвечал я, пожимая радушно протянутую мне руку храброго воина. – Только не с радостными вестями я к вам, майор! Генерал Скобелев прислал меня сюда и приказал прочесть телеграмму, которую он только-то получил от генерала Зотова.

Тут я громко прочитал телеграмму, гласившую, что подкрепления не могут быть присланы, ибо таковых не имеется, и что он, генерал Зотов, надеется, что войска Скобелева удержатся собственными силами.

Новость эта произвела на героев-защитников, изнемогавших в неравной борьбе с энергичным противником и каждую минуту ожидавших подмоги, видимо удручающее впечатление. Невольно закрадывалась мысль, что эти отважные бойцы, под впечатлением грустной вести, падут духом и будут обороняться далеко уже не с прежним энтузиазмом, не с прежнею отвагой…

Хотя меня и не уполномочил Скобелев говорить им что-либо еще, но я, тем не менее, стал уверять солдат, будто генерал вполне уверен, что они и без подкреплений сами удержатся на завоеванной позиции, что Великий князь, Главнокомандующий, обещал непременно прислать им помощь и проч. Словом, всеми силами старался хоть немного подбодрить их.

– Ну, до свиданья, дай Бог счастья! – проговорил я на прощанье, пожимая руку Горталова и поворачивая своего усталого коня.

В это время турки неожиданно перешли в наступление против этого участка. Увидев мою фигуру на лошади и принимая, вероятно, меня за какого-нибудь начальника, они открыли шагов с 300 самый убийственный огонь. Пули назойливо стали свистеть мимо моих ушей, и вдруг одна из них злобно влепилась в голову моего верного боевого товарища Дона. Зашаталось бедное животное, грохнулось затем на землю и жалобно застонало… Я едва успел соскочить на землю. «Это Бог меня наказывает за вранье!» – подумал я, прощаясь с несчастным любимым другом.

– Эх, жаль, братцы, хорошая лошадь была! – говорили пехотные солдатики, с соболезнованием смотря на бедное животное, которое, откинув назад голову, страшно хрипя и конвульсивно вздрагивая ногами, боролось со смертью.

«Вот уж одному из нас не суждено вернуться в родные степи, на Дон, – думал я, маршируя обратно от Горталовской траншеи к редуту № 1 и из кавалериста превратившись в пехотинца. – Скоро и мой черед, пожалуй! Может, сейчас вот какой-нибудь роковой кусочек свинца влепится мне в спину или в затылок и уложит так же, как и моего верного Пегаса!..»

Не заходя в редут № 1, я направился ближайшим путем к редуту № 2. Подходя к нему, я встретил знакомого офицера (причисленного к Генеральному штабу штабс-капитана Сокольского), который возвращался из редута тоже пешком.

– Что же это пешечком? – обратился я к нему. – А конь твой где?

– Убили только что, – отвечал он, пожимая мою руку.

– Ну, в таком случае, мы с тобой товарищи: я тоже лишился своего дорогого Дона. Вот что: ты подожди меня здесь немного, я объявлю сейчас приказание генерала на редуте и отправимся вместе назад.

– Ладно, ступай, я подожду!

На редуте № 2 командиром был подполковник Мосцевой, которому я передал то же известие и прочитал телеграмму. И здесь новость эта произвела видимо удручающее впечатление. Не желая заставлять ждать себя, я пустился в обратный путь и вскоре подошел я к Сокольскому. Он сидел на камне между редутами и совершенно спокойно курил папиросу под перекрестным неприятельским артиллерийским и ружейным огнем.

– А я тебя все поджидаю, – хладнокровно сказал он, точно дело происходило где-нибудь на бульваре или в гостиной.

– Однако, ты храбрец! – невольно заметил я, удивляясь тому месту, которое он выбрал себе для отдыха. – Тебе как будто доставляет удовольствие сидеть здесь, ты каждый миг рискуешь быть убитым.

– Э, брат, все равно, куда ни прячься – один черт! – спокойно отвечал Сокольский.

Повторяю еще раз читателю, что я не задаюсь вовсе целью воспроизвести перед его глазами полную картину боя на Зеленых горах в порядке, в системе и подробностях!.. Я описываю лишь те эпизоды, которых был сам свидетелем или слышал тут же, под огнем, от более или менее авторитетных лиц. Поэтому, весьма вероятно, что в описаниях моих могут явиться и некоторые неточности. Моя главная цель – писать все без утайки, одну лишь голую правду, будь она лестная для нашего национального самолюбия или, напротив, неприятная.

Около четырех часов дня турки открыли усиленный артиллерийский и ружейный огонь по нашим редутам. Еще раньше Скобелев начал получать донесения от Горталова и Мосцевого о значительном сосредоточении неприятельских войск против нашего отряда. Очевидно, Осман-паша вздохнул свободнее после отбития атаки на других пунктах позиции и, не тревожимый более никем, решил обрушиться почти всеми своими резервами на самого назойливого и опасного врага, который завладел такими важными в тактическом и стратегическом отношениях пунктами, как редуты № 1 и 2.

Густые цепи турок с сильными поддержками позади неистово лезли вперед, несмотря на страшный огонь наших солдат из редутов и траншей. Целые сотни их валились на землю от русских пуль и гранат. Но это не удерживало остальных, и они, с дикими криками «Алла, Алла!», с пением и со стрельбой на ходу, неудержимою волной все ближе и ближе подвигались к нашим. Впереди ясно развевалось зеленое знамя Пророка: несколько мулл в белых чалмах двигались с атакующими таборами, держа высоко над головами священные Кораны. И все эти тысячи мусульман, как бы опьяненные, с каким-то диким энтузиазмом, точно сумасшедшие или разъяренные звери, стремительно подвигались к редутам. Они, вероятно, поклялись или погибнуть, или победить!.. Вместе с пехотой двигалось несколько сот черкесов и башибузуков, которые своим дьявольским видом, своими криками и гиканьем придавали этой фанатической атаке какой-то адский характер…

В этот роковой момент Скобелев со своею свитой и значком стоял на втором гребне Зеленых гор и с грустью смотрел, как была захвачена турками сначала Горталовская траншея, а затем и редут его имени (№ 1). Отчетливо было видно, как кучки наших солдатиков поспешно спускались с кровавого ската к Зеленогорскому ручью, как красные фески появились в редуте и огласили воздух неистовым, радостным «Алла!». Горсть русских героев не захотела отступить из завоеванных дорогой ценой укреплений и штыками встретила ворвавшихся сынов Магомета. В числе этих павших в неравном штыковом бою богатырей, память о которых будет всегда священна на Руси для каждого истинного патриота, был и честный храбрец – майор Горталов. Отступавшие солдаты наши видели, как несколько ворвавшихся в редут здоровых турок, от которых он защищался шашкой, подняли его безжалостно на штыки… Вечная память тебе, скромный герой и честный воин! Дай Бог, чтобы в рядах Русской армии было побольше таких, беззаветно преданных своему долгу, людей, чтобы пример твой не пропал даром для нашего потомства!

Как мизерны и ничтожны кажутся перед таким истинным героем те мишурные, изящные и паркетные воины, которые с закрученными усиками и с пенсне на носу очень мило и увлекательно рассказывают в обществе об ужасах войны и своих подвигах, заставляя этим нервных барынек вздрагивать и закрывать глаза… Этих господ очень метко охарактеризовал наш талантливый художник Верещагин[191]191
  Имеется в виду Василий Васильевич Верещагин.


[Закрыть] своей прелестной картиной «Si juenne et si decore!»[192]192
  «Такой молодой, а уже отличившийся» (фр.).


[Закрыть] Какой-то философ сказал, что «количество получаемых боевых наград обратно пропорционально квадратам расстояний, получаемых от неприятеля». И действительно! Что, если бы Горталов каким-нибудь чудом остался жив и удержал за собою этот редут или хотя спасся с горстью своих храбрецов?.. Что бы было ему? Да ничего особенного. Много-много, если бы получил Георгия – и только! И то это у Скобелева. У других, может быть, и того не получил бы. И поплелся бы он после войны с родным полком на стоянку в какую-нибудь Черниговскую или Полтавскую губернию, и хорошо еще, если бы получил после какой-нибудь отдельный батальон!.. На этом идеале и закончил бы свое мирное существование такой герой, память о котором для потомства, по всей справедливости, следовало бы увековечить хотя бы скромным монументом!

Не могу не рассказать здесь, кстати, раз зашла речь о наградах, курьезного эпизодика, который, как мне рассказывали, имел место в Систове. (За достоверность его, впрочем, не ручаюсь.) В один из ресторанов (вернее, кабачков), где в общей зале сидело за столом много офицеров различных родов оружия – армейских и гвардейских – и за бутылками вина вели они оживленные беседы о военных событиях, о наградах и проч., – в один из таких ресторанов, повторяю, зашел уже не особенно молодой морской офицер, капитан-лейтенант – известный юморист – заметно навеселе. Шапка его была на затылке, он сильно покачивался.

На пороге моряк остановился и, заложив руки в карманы пальто, обвел присутствующих мутным, блуждающим и вместе насмешливым взором. Постоял так минуты две, прислушиваясь к беседам. За ближайшим столом сидели два гвардейских офицера и с ними блестящий офицер Генерального штаба. Мундир последнего моряк почему-то сильно недолюбливал. Разговор шел о наградах. «Момент! – подняв голову, внезапно громко проговорил сын флота, махнув головой на аксельбанты. – Георгия!» – «Э… гвардия! – продолжал он, повелительно указывая рукой на гвардейских офицеров. – Владимира с мечами и бантом!» В самом углу, у столика смиренно за бутылкой пива сидел пехотный офицер. И его заметил комик-моряк. «А – армия!.. Ну, тебе, брат, клюкву!..» (так офицерство называет красный темляк), – и махнул при этом рукой так, как бы говоря, – Бог с тобой, что тебя обижать, дам и тебе что-нибудь»…

Никто, конечно, не обратил внимания на пьяного моряка, но офицер Генерального штаба считал своим долгом обидеться и шумно поднялся. «Позвольте, капитан-лейтенант, – обратился он к нему, желая, очевидно, потребовать объяснения. – «Что, мало Георгия? – закричал вдруг на него свирепо моряк. – Ну, золотое оружие еще!» И, махнув рукой, повернулся кругом и вышел из залы, сопровождаемый дружным хохотом всех присутствовавших.

Глава III

Однако я отвлекся от рассказа. Я сказал, что редут № 1 был взят турками. Затем они бросились по траншее к редуту № 2, который был одновременно атакован и со стороны города. И здесь так же дружно встретили наши войска залпами наступающие таборы… Но Скобелев видел, что сопротивление напрасно, бесполезно, и, чтобы спасти своих лучших, испытанных солдат, он приказал им отступать. Один из ординарцев уже несся во весь дух к редутам с приказанием Скобелева. Не успел он доскакать до редута № 1, как его уже покинули наши… Но защитники редута № 2 и не думали об отступлении.

Хотя турки стали даже заходить им в тыл, они продолжали упорно отстреливаться. Скобелев послал снова ординарца к Мосцевому с категорическим приказанием покинуть редут. Но тот все не оставлял своего поста, купленного такой дорогою ценой. Наконец, генерал отправил еще третьего ординарца с тем же приказанием… И только тогда Мосцевой вывел свой геройский отряд из редута и, составив из него небольшое каре, в полном порядке и не торопясь, стал отступать к Зеленогорскому ручью, отстреливаясь от напиравших со всех сторон турок и черкесов, а местами даже штыками прокладывая себе путь, раненых своих солдаты забирали с собой. Завладев обратно редутами, турки развернули на них свои знамена и огласили воздух долго не умолкавшими криками «Алла!» и какими-то дикими песнями[193]193
  Впоследствии от некоторых офицеров, бывших в свите Государя императора, я слышал, что когда Его Величество увидел критическое положение нашего отряда, то хотел направить к нему подкрепление. Но некоторые генералы отсоветовали это Его Величеству, уверяя, что крайне опасно и рискованно ослаблять главный резерв. Что если Скобелев и будет даже разбит, то все же в главных силах турки при наступлении встретят надежный отпор. (Примеч. автора.)


[Закрыть].

Между тем Скобелев и его начальник штаба делали энергичные распоряжения, чтобы сильнее укрепить второй гребень Зеленых гор и чтобы не допустить далее неприятеля. Вся артиллерия (24 орудия) была поставлена здесь на позицию на два фронта (к стороне Крышинского редута и к северным) и все резервы стянуты сюда. Сходившихся со всех сторон к передовой позиции солдат формировали в роты и батальоны, не стесняясь тем, что часто смешивались люди даже разных полков, назначали тут же начальников и проч. Все ординарцы Скобелева были разосланы собирать людей и формировать их в роты.

К этому времени успел, к счастью, подойти Шуйский пехотный полк (или, вернее, батальон, потому что в нем не было и тысячи человек), которым Скобелев воспользовался, чтобы прикрыть отступление наших войск.

Относительно Шуйского полка сначала была получена телеграмма от генерала Зотова, а вслед за тем приехал ординарец от Его Высочества с тем же известием. «Поздно! – сурово, сквозь зубы проговорил Скобелев. – Двумя часами раньше мне нужно было только бригаду, еще раньше – достаточно было даже полка… Теперь же этот полк может только прикрыть отступление… Хотя, в сущности, что это за полк, когда в нем 700 штыков и 26 офицеров! Это, скорее, батальон, хотя и с тремя знаменами!..»[194]194
  Шуйский пехотный полк, бывший под командой полковника Бохана, неудачно атаковал 30 августа так называемый Радишевский редут (Омар-бей-табию) и потерял почти две трети солдат и половину офицеров.
  Об этой атаке, предпринятой по распоряжению начальника дивизии генерала [Н. Ф.] Шнитникова, упоминается, между прочим, в «Плевниаде», песне, сочиненной еще на позициях некоторыми офицерами для солдатского пения. Вот несколько куплетов этой боевой поэмы:


[Закрыть]

Тем не менее, эта свежая часть принесла громадную пользу и образовала ядро, вокруг которого мало-помалу сгруппировались отступавшие и разрозненные кучки. Между тем турки, после временной передышки на редутах, снова двинулись следом за нашими отступившими войсками. Черкесы и башибузуки с гиком выносились вперед и беспощадно рубили отставших одиночных людей и беззащитных раненых. Мы не могли помочь этим несчастным: нам нужно было очистить скорее место и встретить атаку сильным фронтальным огнем с занятой нами позиции на втором гребне. Несколько сот черкесов и башибузуков, увлекшись преследованием наших солдат, зарвались слишком вперед и были встречены сильным и метким огнем нашей пехотной цепи, которая помещалась на склоне горы.

Целые десятки этих звероподобных людей повалились с коней, остальные обратились в поспешное бегство и скоро попрятались за свою пехотную цепь. Несколько испуганных лошадей без всадников неслось прямо в нашу сторону. Турецкая пехота между тем продолжала наступление и все ближе и ближе подходила к нашей оборонительной позиции. По приказанию Скобелева войска наши молчали в ожидании, когда неприятель подойдет на более близкое расстояние. Но вот Скобелев махнул рукой – сигнал был подан, и по всей линии вдруг открылся сильный артиллерийский и ружейный огонь. Залпы пехоты и частые орудийные выстрелы нескольких батарей встретили смелого врага и заставили его тотчас же в беспорядке податься назад. Момент был очень удачный для действия кавалерии. Две сотни казаков (донцов и терцев) стремительно кинулись, по команде Скобелева и под предводительством его самого, за отступавшим врагом, и шашкам и пикам была хорошая работа…