Текст книги "Звезды. Неизвестные истории про известных людей"

Автор книги: Михаил Грушевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

3

День Победы. Был пасмурный день, но дождя не было. Во двор были вынесены столы. Причем разного размера, но все были покрыты скатертями. На столах стояла картошка, посыпанная укропом, соленые огурцы, капуста и пироги. Все хозяйки принесли пироги – с капустой, с луком и яйцами. Таких пирогов я никогда больше не едала. Это было такое роскошное застолье! И жареные караси. Мой дедушка ставил ловушки, туда заплывали караси. В День Победы на столе стояли сковородки с жареными карасями.

Помню крики женщин. До сих пор не могу об этом вспоминать без слез. Стояла женщина, у нее было серое платье с передником и черный платок. У нее погибли все, никто не вернулся. И вот – победа, а она навзрыд плачет. Потом рыдали все женщины. Плакали и выкрикивали имена тех, кто не вернулся и уже никогда не вернется. Это действительно – праздник со слезами на глазах. Мамы не было. Она была в театре. Наш отец еще тогда был жив. Он погиб 1 ноября 1945 года. Поэтому у нас не было такой боли. Я только смотрела на других. Но я знала, что мой-то отец жив, а их отцы не вернулись.

Мой отец – дворянин. За это его никуда не принимали. Взяли только в актеры. А он всегда мечтал быть военным, потому что в семье из поколения в поколение все были военные, офицеры. На фронт он ушел сразу же, в июле 1941-го, и закончил свой путь в городе Веймаре, где его убили 1 ноября 1945 года. Он был комендантом города. Знал четыре языка.

Воспитывала нас бабушка, потому что мама была в театре, и ей было не до нас. В театре она и жила, ей выделили комнату, буквально за сценой, за репетиционным залом. И мама там оставалась, потому что если возвращаться домой на трамвае – на дорогу уходило около 2 часов. А мы вот с бабушкой. Бабушка воспитывала нас так: в 10 часов – домой. Домой не пришла – ремень. В буквальном смысле этого слова. И уже подходя к дому, я готовилась к этому. Последние метры я бежала бегом. Запыхавшись, влетала: «Бабушка, я уже пришла, не надо меня лупить!» Она говорит: «Да кто ж тебя когда-нибудь лупил?» Но ремень-то был у нее в руках! А дедушка наказывал так – взяв другой ремень, бил по столу! Они были замечательные старики.

4

Дом наш был удивительный. У нас не очень высокие потолки, около трех метров. Окна были деревянные, их надо было на зиму заклеивать. Я спала, а за окном электрички или поезда ходили. И вот утром в пять часов просыпаешься оттого, что поезд стучит по рельсам. Он не противно, не назойливо стучал. И становится спокойно на душе. У меня была отдельная комната. Воздух из сада. И вдалеке стучит поезд. Во всяком случае это – не город, и в то же время я знаю, что в городе живу. Дом был деревянный наполовину. Мы жили в деревянной секции. Была печка, в которой можно было печь картошку и у которой можно было греться. Трещал огонь. Это дом моего детства.

У нас была только женская школа. В 7-м классе нам сказали, что на будущий год нас соединят. И те мальчики, которые должны были учиться с нами, приходили к нам на вечера. Это было ужасно волнительно. Не было у нас тогда никаких особых туалетов. Просто не из чего было их делать. Единственное, каждая старалась надеть то какой-то необыкновенный бант, то свежий воротничок. В Тбилиси у меня жила вторая бабушка – мать моего отца. И она мне прислала фартук из черного маркизета. Платье было обычное, коричневое. Но фартук этот был настолько красив, что я надевала его даже на вечера. Это был самый красивый фартук в школе.

Первая любовь. Это было в школе. Он был армянин. Очень красивый мальчик. У него был друг, и оба были в меня влюблены. Как-то они пригласили меня на свой вечер. Я сидела, смотрела концерт. А мне прислали пирожное. Знали, чем взять. Прислали «Наполеон», я откусила, он весь осыпался. Я вернула: «Не надо, не надо!» В следующий раз он прислал мне эклер. Он боготворил меня, смотрел на меня такими влюбленными глазами! Я каждый раз думала: «Что он так смотрит-то?» Мне это, конечно, нравилось, но до конца я этого не понимала. Потому что была еще совсем девочкой.

Андрис Лиепа

...

Андрис Марисович Лиепа родился 6 января 1962 года в Москве. Сын звезды советского балета Мариса Лиепы и актрисы Маргариты Жигуновой. Звезда балета мировой величины. Танцевальную карьеру начал на сцене Большого театра, где у него были ведущие партии в балетах «Щелкунчик», «Спящая красавица», «Жизель», «Иван Грозный», «Лебединое озеро». Позже работал в труппе Американского театра балета и танцевал на сценах Ла Скала, Парижского оперного театра и Театра Лозанны.

1

Москва, Кутузовский проспект. Там я провел первые месяцы жизни. У папы и мамы была небольшая квартира без балкона, меня выкладывали просто между окнами. Дом сталинский, и можно было спокойно положить ребенка между окнами и не выводить гулять. Родители были очень заняты.

Сначала я научился говорить по-латышски. За мной приехала московская бабушка и начали происходить странные вещи. Посадили меня в купе с незнакомой женщиной, хотя это – моя родная бабушка, которая не говорила по-латышски. А я не говорил по-русски. Оставили меня, закрыли купе и помахали ручкой. И когда я понял, что родителей нет, я начал носиться по поезду и кричать, что меня украли. Я кричал, что мои родственники остались на перроне, а эту женщину я не знаю. А бабушка не знала латышского языка и только кричала: «Нельзя, не смей».

Отец привез мне кожаные джинсы с бахромой. Дедушка из Риги приехал в Москву и хотел пойти со мной в Парк культуры и на ВДНХ. Мы там катались на паровозиках. Когда я надел эти джинсы с бахромой, дед сказал, что пока мальчика не оденут нормально, он с ним никуда не пойдет. А по латышским правилам надо было одеться в белую рубашку с бабочкой, в клетчатые шотландские штаны на подтяжках. Дедушка всегда говорил: «Мальчик бон-бон – одет как конфетка».

2

Наш родной дом – графский дом с садом и фонтанами. Сейчас это Брюсов переулок, дом 17. На этом доме есть отцовская мемориальная доска. Отец как-то проходил мимо и сказал: «А вот это местечко для меня». Так оно и вышло.

Мы знали, что у отца очень сложная и важная профессия, что он просыпается в четыре часа дня. В пять часов за ним приезжала машина. Если мы приходили из школы раньше, мы понимали, что лучше его не будить. Сон перед спектаклем был очень важен. Отец рассказывал, что пружина, которая сжимается в течение всего дня, не должна из него выскочить до спектакля. Иногда хлопнешь дверью или начнешь шуметь – это может вывести его из себя. Мы клали портфель около двери и шли во двор играть. Когда он уезжал, мы приходили домой, покупали цветы и шли на спектакль. У отца всегда было много цветов. Помню цветы даже в ванной. У меня до сих пор сохранился ключ от ванной, через которую я всегда проходил в свою комнату: за ванной у меня была своя комнатка.

Чему научил нас отец? Он научил нас не просто любить балет, он научил нас любить работать. Это было одно из самых больших его достижений. Благодаря фанатичному отношению к работе с не очень большими данными, которые были у него и у нас тоже, мы смогли достичь успехов, которые не каждому дано увидеть в этой профессии.

3

Лужники. Потрясающее место около трамплина. Я любил здесь бегать, и каждый вечер отец выезжал сюда со мной и с Илзой. Сейчас уже разобрали эскалатор, который шел сюда от двойной станции метро. Мы поднимались наверх по этому эскалатору и бегали вместе с отцом. А когда выпадал первый снег, рябиновые деревья снизу были уже ободраны. Но папа поднимал Илзу, и она могла сорвать грозди рябины.

Отец в те ключевые моменты, когда надо было встречать гостей, приносил домой огромное количество продуктов, всегда очень красиво сервировал стол. А мама вела хозяйство ежедневно. За то, чтобы у нас был готов обед, ужин, – отвечала она. Отцу оставалось просто поехать к своим знакомым, привести шесть килограммов мяса, привезти два ящика яблок и два ящика апельсинов. Один раз мы с Илзой не поделили эти апельсины (это были «корольки»). Их было неравное количество, и мы стали ими кидаться. Дома была бабушка. Когда она зашла в комнату, на стенах остались красные пятна. Нам все это пришлось мыть, вычищать.

Как-то в пионерском лагере в Звенигороде состоялась драка. Илзе, как дикая кошка, бросилась на моего обидчика. Он просто обалдел. Мы дрались, это было нормально. А когда девушка вцепилась ему в волосы, повалила его на землю и не отпускала, мой противник тут же сдался.

Нас наказывали. Отец очень часто использовал феноменальный трюк: он надевал бабушкины очки. У него были очень красивые светлые глаза, они увеличивались, и он говорил: «Если вы сейчас скажете неправду, я надену очки и все увижу». И когда я видел раскрывшиеся большие глаза, я понимал, что соврать невозможно. Мне приходилось говорить правду. Вообще, отец очень интересно нас наказывал. Уходя, он говорил: «Открывайте книжку!» Это был Шекспир, «Ромео и Джульетта». «Читать от сих и до сих. Когда я приду, чтобы все выучили – и ты, и ты».

4

Родители отправляли меня в Ригу с Рижского вокзала. Я с большим удовольствием уезжал к бабушке с дедушкой, я очень их любил, а они любили меня. А обратно с Рижского вокзала мне всегда не хотелось уезжать. На глазах у бабушки и у меня всегда были слезы.

В Юрмале нам очень нравилось кататься на велосипедах – это были наши кони. В то время шли фильмы про индейцев с Гойко Митичем. А в Латвии есть такой праздник – Лиго. На него всегда надевают необычные головные уборы. Тогда продавались индейские головные уборы с длинными крашеными перьями.

Наша дача принадлежала папиной сестре. Здесь они жили с мужем Гунаром, и мы с Интом – моим двоюродным братом. Один раз мы с ним пытались раскочегарить самовар. У дедушки папа был пловец, и у них остался раритетный самовар. Тульский, с медалями. Мы попросили у нашего соседа мешочки с порохом – он был военный, приехал после учений. Поставили самовар, набили шишками и решили насыпать пороху. Когда самовар загудел, затрясся, я отогнал всю свою команду за дом. Ребята спрятались за дом, самовар долго трещал, потом подлетел вверх, взорвался в воздухе и развалился пополам. И все эти шишки полетели на нас.

5

Мама моя русская, отец – латыш. Я полукровка. В детстве был даже момент, когда я сказал родителям, что хочу остаться в Риге.

Я вспоминаю с ностальгией декабрь и январь. В декабре, с 24-го на 25-е, в Риге отмечали Рождество. Потом я приезжал в Москву, там праздновали Новый год. А 6 января у меня был день рождения. Всегда целый месяц я получал подарки. Бабушка делала торт со свечами, я должен был их задувать.

Отец был очень креативным человеком. Пока я был маленьким, он приходил домой на Новый год в костюме Деда Мороза. Шел в Большой театр, одевался, клеил бороду, усы, делал грим, менял голос и приходил к нам. Мы не знали, что это папа. Мы ему читали стихи, пели, танцевали. А когда отец возвращался, рассказывали, как провели время с Дедом Морозом. В семь лет отец подарил мне фонарик. Этот фонарик и стал концом сказки. Я включил его и увидел, что у Деда Мороза на лице грим. Я что-то заподозрил, а потом решил, что на следующий год подкрадусь и оторву ему бороду. Тогда родители решили пригласить нашего соседа – Юрия Леонидовича Леонидова, знаменитого актера МХАТа. Он пришел и попросил у хозяйки налить ему стопочку водки. Когда он выпил, ус отклеился, и сказка закончилась. Мы поняли, что это – переодетый Юрий Леонидович.

Ирина Мазуркевич

...

Ирина Степановна Мазуркевич родилась 20 августа 1958 года в Мозыре в Белоруссии. С ранних лет начала заниматься художественной гимнастикой. В 15 лет Ирина уехала поступать в театральное училище в Горький. Вскоре последовали роли в лентах «Чудо с косичками», «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Окончила Нижегородское театральное училище и поступила в Ленинградский театр имени Ленсовета. Много снималась в кино, перешла в Академический театр комедии имени Н. П. Акимова. Народная артистка России.

1

По-белорусски город называется Мазыр, а вообще – Мозырь. У нас на белорусском языке никто не разговаривал. Я бы всем пожелала в детстве жить в этом городе. Он расположен на холмах, там много зелени и река Припять с великолепным пляжем. Мы никуда не уезжали с родителями на лето, наоборот – из Питера и Москвы к нам приезжали отдыхать. У нас белый-белый песочек на пляже, как мука, и довольно сильное течение.

Рано утром, пока мама готовила обед, я переплывала речку на шлюпке и занимала место на пляже, потому что позже уже мест не будет. Мама с братьями освобождались и приходили на берег, кричали-свистели, я плыла к ним и перевозила на другой берег. А за забором у нас был овраг, и там мы с братом когда-то рыли подземный ход в Австралию. Вырыли яму метра на два.

Сначала мы жили в коммунальной квартире, поэтому родители с удовольствием переехали в маленький щитовой дом. Когда умер мамин отец, мама забрала бабушку из деревни, и она жила с нами. Комната была метров 18, там жили я с братом, мама с папой и бабушка…

Папа у меня кем только не был! И фельдшером, и прорабом, и инженером, и начальником жилконторы. Мама – учительница, она заканчивала пединститут, будучи мною беременная. Она ходила на экзамены, и поскольку была в положении, то к ней не очень придирались. А она прятала под платьем шпоры – никто же не подумает, что взрослая женщина будет так себя вести!

2

В школе меня звали Мазурка, Мазура. Бог его знает, кто придумал, сейчас уже не вспомнить. Я очень любила школу. Там и мальчики, там и пообщаешься. Я была очень бойкая, активная, и меня все время кем-нибудь назначали. Но это была одна видимость, на самом деле я ничего не делала…

Я обожала открытки с артистами. Только пройдет слух на перемене: в киоске появились новые артисты – и бежишь, покупаешь, без пальто, без шапки, лишь бы артистов хватило! Черно-белые открытки стоили 5 копеек, цветные – 8. Но цветных было очень мало. Открытки я хранила в коробке, у меня было много артистов. Вскоре я сама была на таких открытках – и цветных, и нецветных, но разве я могла тогда подумать…

Кинотеатр был один, и как только появлялся новый фильм, надо было его отсмотреть – и не один раз. «Кавказская пленница», «Операция Ы…», «Фантомас». Все киногероини – молодые девушки – сразу становились кумирами. Им хотелось подражать, мы делали такие же прически, как у них, и мечтали о таких же нарядах и о такой же жизни. Но я никогда не думала, что смогу стать артисткой, даже не знала, где на них учатся.

Моя мама работала завучем в нашей школе, и я на переменке шла в учительскую, подходила к ней с протянутой ладонью, чтоб она мне позолотила ручку. И она, не считая, доставала горсть монет. Я их делила: это – на артиста, это – на вафли, а это – на заколку.

3

Я ходила за творогом на рынок – брала деньги, банку для сметаны. Творог продавали в бумаге, полиэтиленовых пакетов не было. Все магазины в этом районе были на горе. И можно было подняться по дороге и точно так же спуститься. Но кто же в детстве будет ходить легкими путями? Я перепрыгивала через железобетонный желоб, бежала наверх, покупала трехлитровый бидон молока – я его для себя брала, и бежала обратно – надо скорей, очень же много дел! И однажды я стала перепрыгивать через этот железобетон, нога соскользнула, и я шмякнулась. Все три литра молока были на мне, коленки разбила в хлам, все кончилось ревом. А молоко я очень любила и в детстве выпила, наверно, норму, которую человек выпивает за всю жизнь.

А вот музыку я не любила, но ходила в музыкальную школу. Мама хотела, чтобы я стала учительницей музыки. Как я хотела, чтобы музыкальная школа сгорела! Я шла на занятия и с горы смотрела: неужели она не сгорела? Музыкой положено заниматься каждый день. Когда мама была дома, она слушала меня через стенку: «Ирина, музыкой позанималась?» – «Щас…» Минуты две я что-нибудь играла, потом бежала на кухню, открывала холодильник и из бидона выпивала пол-литра молока, потом опять занималась музыкой две минуты. За все занятие я могла выпить три литра, это была моя основная еда.

В музыкальную школу можно было идти по улице, а можно – через кладбище. Там уже не хоронили, но это было настоящее кладбище с могилами, с крестами, памятниками. Фантазия у детей работает как следует. А поскольку зимой темнеет рано, идешь на занятия к 4–5 часам, уже почти темно, и кажется, что на тебя из-за каждого угла кто-то смотрит. Сжав зубы от напряжения, потому что страшно, я вихрем добегала до дому, закрывала калитку, дверь и долго не могла отдышаться. Так было жутко!

4

Наш Дом пионеров внешне похож на питерскую тюрьму «Кресты». Он сыграл в моей жизни большую роль. Я занималась художественной гимнастикой, мама привела меня туда за руку. Мы участвовали в смотрах самодеятельности – они состояли из хора, танцев, нашей гимнастики, стихов и литмонтажа. Мы готовили специальные номера – то с лентами, то с мячиками. Это была любительская секция. Вообще, в Белоруссии очень сильная гимнастика, к нам в кружок однажды пришли и отобрали несколько человек, которые хотели бы заниматься этим профессионально. Я походила туда всего 2–3 месяца.

Как-то девочки шушукались и что-то обсуждали. Я спросила, о чем они? «А мы хотим поехать поступать в театральное училище». Были в стране заведения, куда принимали после 8-го класса. Мы отправили письмо в Горький, он был к нам ближе всего и очень котировался. Послала свою фотографию, где я с хвостиками. И когда нам пришел ответ, мы были на десятом небе от счастья. Когда я родителям объявила, что еду поступать, они это даже всерьез не восприняли. «Какое училище, кто тебя туда возьмет?» Мама просила, когда гости приходили: «Ирина, прочти что-нибудь! Посмотрите, примут ее или не примут?» – «Мама, я не буду никому ничего читать, о чем ты говоришь?» Я бы никому не позволила слушать, как я читаю стихи.

Лететь надо было через Минск, это стоило 20 рублей. Папа одной из девочек поехал с нами (нас было четверо) до Горького, где мы держали экзамен. Девчонки не поступили, приняли меня одну. Я закончила 8 классов с отличием и легко прошла три тура.

5

Я училась в Горьком на первом курсе. Как-то стою у стенда с расписанием, молодой человек рядом спрашивает: «У вас есть фотография с собой?» – «Нет, откуда?» Он говорит: «Мой знакомый начинает снимать фильм, вы можете подойти. Я бы мог отвезти ему фотографию. Прототип героини – Ольга Корбут». Я съездила за фотографией домой, он отвез ее своему знакомому на «Мосфильм», который работал ассистентом у режиссера Виктора Титова и искал героев для фильма. Титову показали мою фотографию с хвостиками, которую я делала для училища, и тот сразу сказал: «Это она!» И тут мне очень помогло то, что я занималась художественной гимнастикой. Какие-то вещи в фильме делала я, а очень сложные трюки – сама Корбут. Когда мой папа посмотрел фильм, он спросил у Титова: «А все эти упражнения Ирина делала сама?» Режиссер сказал: «Это самый большой комплимент! Раз вы не смогли отличить от Корбут свою родную дочь, значит, все у нас получилось».

А вскоре начали искать артистов для фильма «Сказ про то, как царь Петр арапа женил». Перепробовали всю Москву. Я зачем-то приезжала на «Мосфильм» и видела, как в кабинет к режиссеру Александру Митте выстраивались огромные очереди школьников. Потом туда потащили и меня. Сделали фотопробы – с уложенными куделечками, кинопробы, и осталось нас две претендентки. Я и еще одна артистка. Мы пробовались с Высоцким – и я, и она. И когда Высоцкого спросили, с кем бы он хотел играть, он выбрал меня. Ну и пошло-поехало.

Андрей Макаревич

...

Андрей Вадимович Макаревич родился 11 декабря 1953 года в Москве. Окончил Московский архитектурный институт. Основал одну из первых в стране рок-групп «Машина времени». Имя Макаревича связано с расцветом рок-музыки в Советском Союзе. Снимался в кино, написал музыку более чем к десятку фильмов, активно работает на телевидении – создал передачи «Смак», «Эх, дороги» и «Абажур». Народный артист России.

1

Мы жили в самом центре Москвы. Мне это казалось нормальным. Москва заканчивалась Садовым кольцом, и дальше шли только новостройки. Наш домик стоит на углу Волхонки и Колымажного переулка. Это бывший дом князей Волхонских, он был построен еще до пожара 1812 года и чудом уцелел – несмотря на то что внутри был деревянный. Стены были толщиной около метра. Там была коммуналка, четыре семьи, у всех было по комнатке, общая кухня. В двух маленьких комнатках жили я, папа, мама, тетя Галя, баба Маня и няня, которая оставалась со мной, потому что днем все уходили на работу и возвращались поздно вечером.

Основная часть моей жизни проходила во дворе. Сейчас он очень изменился. Я туда зашел лет пятнадцать назад и поразился, какой он маленький. Тогда двор казался огромным, там был небольшой палисадничек, а в будке жил дворник – татарин дядя Гриша. Внизу был гастроном, который назывался «Бабий магазин». Туда мы ходили за продуктами. Рядом была деревянная овощная лавочка, где торговал дядя Ваня. Во дворе стояли сараи, а в сараях лежали дрова. У каждого была своя клетушка с замком. Дрова привозили на лошади. Я помню, мне было года три, когда печное отопление меняли на батареи. У нас долбили потолок, прокладывали трубы. А до этого топилась печка.

Во дворе у меня были друзья, обязательно была шпана постарше, отсидевшая за уголовку. И к своим они относились покровительственно. Иногда давали попробовать портвейн, докурить папироску. А я был ребенок очень интеллектуальный и поражал их рассказами про капитана Немо. К шести годам я уже все это прочитал. Я пользовался уважением. Это компенсировало мое физическое несовершенство, я был не сильно физически развит. А во дворе нужно было быть поспортивнее.

Мы сейчас записываем пластинку, которая называется «Штандер». Я на концерте спрашиваю: «Кто-нибудь знает, что это такое?» А это была такая игра вроде лапты, только с мячом. В футбол мы тоже играли. Меня ставили на ворота, чтобы я не путался под ногами. Однажды мне попали мячом по голове и после этого перестали ставить на ворота.

2

Мой отец был архитектором. Он преподавал в архитектурном институте и работал в Торговой палате архитектором-оформителем. Он делал за рубежом торгово-промышленные выставки. Дома он все время клеил макеты из картона. Мне страшно нравилось, как он из бумаги и картона вырезает всякие штуки. Он резал бумагу на кухне, потому что в комнате места не было. Мать работала в институте туберкулеза и постоянно писала диссертации – сначала кандидатскую, потом докторскую. Родители уходили из дома рано утром, возвращались – поздно вечером. Со мной оставались няни, которые менялись довольно часто. Среди них были весьма молодые девушки, которых приглашали из деревни, для них это был единственный шанс оказаться в большом городе. Они довольно быстро знакомились с какими-нибудь солдатами и выходили замуж. Тогда приезжала следующая девушка из деревни, скажем, ее сестра. Как помню – сначала была Катя Корнеева, потом – Нина Корнеева из деревни Шавторка Рязанской области. Арины Родионовны среди них не было. Русских народных сказок мне не рассказывали. Они только поглядывали, чтобы я не выскакивал на проезжую часть и далеко не убегал. А во двор меня всегда отпускали одного.

Я ходил пешком в школу через каменный мост. Это было замечательное здание, в котором до революции располагался пансион благородных девиц. С хорошей старой архитектурой, с огромным камином с изразцами, который стоял в рекреационном коридоре рядом с актовым залом. До этого там учились моя мама и мой папа, там они познакомились. А учитель литературы преподавал сначала у них, а потом – у меня. Были традиции, которые сейчас могут показаться странными. Например, директор школы 1 сентября пела перед учениками романс «Подснежник». У нее был прекрасный оперный голос. И все это было совершенно нормально. Сейчас такое представляется с трудом.

Праздники были стабильно общесоветские: Новый год, 1 Мая, 7 Ноября. Отец приносил с работы заказ. Все собирались вокруг картонной коробки. Там было великолепие: копченая колбаса, икра, баночка крабов. Шоколадные конфеты, коньяк, шампанское. То, чего в обычной жизни не существовало. Три семьи, включая нашу, все праздники отмечали вместе. Приходили соседи, приносили доски, сдвигали столы. А потом, когда я стал побольше, у нас уже появились свои праздники.

3

Папина мама, Лидия Антоновна, была заслуженным учителем республики и заслуженным юннатом. Через нее я попал сначала в кружок юннатов, который находился в садике Мандельштама, за метро «Фрунзенская». Там был живой уголок, много зверей, и нас приучали к научной работе. Как-то я взял домой двух хомячков и вел за ними наблюдения, записывая их в журнал и сопровождая иллюстрациями. У меня в доме всегда жили звери. У матери на работе был виварий, где держали кроликов, морских свинок, белых мышей. А потом я сходил с ума по змеям. Прочитал какую-то хорошую книжку по серпентологов. Мне страшно захотелось стать ловцом змей. Я даже ездил в экспедиции. Дома у меня постоянно жили змеи, но потом убежала гадюка, и кошка нашла ее под плинтусом. Тогда меня очень попросили дома змей не держать.

Я ходил во Дворец пионеров, в кружок юных натуралистов. Нас учили делать чучела рыб. Это было страшно интересно. Разные рыбы, пресмыкающиеся, земноводные лежали в формалине в больших стеклянных формах. И нам показывали, как из этого делается чучело, как снимается шкура, изготавливается основа из проволоки и пластилина. На эту основу надевается шкура и зашивается. Потом все это красится, лакируется. Думаю, что навык сохранился до сих пор…

А рисование присутствовало в моей жизни всегда. Помимо того что отец делал проекты, он еще все время рисовал. Это были женские портреты: кого-то увидит в метро, придет домой и сразу выдаст 10–15 лихих, быстро сделанных рисунков. Мать очень волновалась: кого это он рисует? Но это были абстрактные впечатления. И я тоже рисовал, хотя никакими талантами художника не блистал, это были обычные детские рисунки. Прорвало меня классу к 8–9-му, когда я стал рисовать осмысленно. Потом стал ходить на подготовительные курсы в архитектурный институт. Было понятно, что я туда пойду учиться, хотя меня никто не поворачивал в эту сторону. Мне нравилась атмосфера: все сидят, рисуют. Я думал: Господи, насколько же это интереснее, чем школа. И курить можно, и преподаватели не делают тебе замечания. И отношения совершенно другие – равноправные, к тебе относятся как к взрослому человеку.

4

У Юрки Борзова родители всегда уезжали осенью отдыхать на Черное море. Папа его был маршалом, и у них была гигантская квартира в доме на набережной. Туда мы сбегали с уроков, а половина класса в этом доме вообще жила, там мы устраивали фантастический бардак длиною в месяц. Мы там репетировали, играли, туда приходили все хиппи Москвы. Поскольку дом был ведомственный, внизу стоял вахтер в чине полковника в отставке. Но поскольку Юрка там жил, вахтер не мог не пускать его гостей, хотя тщательно все фиксировал.

С 8-го класса мы стали битловать, с 9-го класса – отращивать волосы. Однажды нас с уроков выгнали: пока не подстрижетесь, не возвращайтесь. Мы побрились наголо, пришли такие гордые, а нас не узнали. Мы сразу пошли курить в сортир. Туда заглянул учитель физкультуры: «Здрасьте». И ушел, изумленный. Я понял, что он нас тоже не опознал. Потом мы дружно явились в кабинет к директрисе, и она из себя выдавила: «Ну что ж, так гораздо лучше». Это был первый сознанный социальный протест в моей жизни.

Мы пели туристические песни – Высоцкого, Окуджаву, Визбора. Меня научил играть на семиструнной гитаре один мой товарищ из 10-го класса, а я был тогда в седьмом. Он одолжил мне на каникулы гитару и показал, как играть песню Высоцкого «Солдаты группы «Центр»» на трех основных аккордах. За неделю я их освоил. Потом отец принес домой две битловские пластинки. У меня крыша сразу съехала. Это было какое-то магическое воздействие. До сих пор я не знаю, что с нами на этом отрезке жизни произошло. Сначала я очень расстроился, узнав, что «Битлз» играют на других гитарах. Я пытался на семиструнной гитаре подбирать их песни, а мне объяснили, что у них шестиструнные. Они по-другому настраиваются. Ощущение, что я зря старался, не тому учился, – было очень сильно. Пришлось переучиваться на шестиструнную.

В старшем классе у нас в школе уже была группа. Они играли шейки. Завхоз иногда выдавал им «кинап» – звуковые колонки от киноустановки, с помощью которой нам показывали учебные фильмы. Звучало это страшно громко – по 20 ватт каждый ящик. И вот мы стали делать бит-группу. До этого был ансамбль, который назывался КИНС, там пели две девочки-певуньи. Репертуар был довольно странный, хотя разнообразный: английские народные песни, американское кантри, что-то из российской эстрады: Пьеха, Магомаев, квартет «Аккорд». Пугачевой тогда еще не было.

И вот все это лопнуло, показалось совершенно неправильным, неинтересным, ненужным. Надо играть, как «битлы» и «роллинги». Чем мы и стали заниматься. Забросив все к чертовой матери. Я даже не понимаю, как я поступил в институт. Мы репетировали каждый день. Репетировать – неправильное, скучное слово. Это был такой способ моления. Извлечение звуков из этих электрических гитар при полном неумении. Нам страшно повезло: у одного из нас папа был настоящий японец. И он периодически привозил японские электрические гитары, маленькие усилители – ни у кого в Москве такого не было. Нам это очень помогло. Я не знаю, на чем бы мы учились, если бы у нас не было этих инструментов.

Где-то к 1971 году мы уже изрядно играли по Москве – по институтам, по школам. Клубов в сегодняшнем понимании не было и быть не могло. Каждый сейшн заканчивался в лучшем случае вырубанием электричества, в худшем – приездом ментов. И все это было очень привычно.

5

ДК «Энергетик» – потрясающее место. Нас туда привел наш старший товарищ Стасик Намин. Школа кончилась, а нам надо было где-то репетировать. В то время в ДК «Энергетик» репетировали: Стасик со своей группой «Блики», Леша Козлов с «Арсеналом». И мы. Там стоял обглоданный рояль и фанерные шкафчики, где у каждого хранились инструменты и аппаратура. Эти шкафчики можно было проткнуть пальцем. Мы очень помогали друг другу, делились всем – традиции коммунальной жизни продолжались. Я помню, что мы репетировали каждый вечер.

Гонения начались после 1971 года. К какой-то советской дате устроили бесплатный концерт в ДК «Энергетик», играли «Скоморохи» и «Машина времени». Директор клуба недооценил нашу популярность, туда пришла вся Тверская, приехала милиция, железные ворота во дворик закрыли, но их повалили. Это было просто взятие Зимнего. Милицейский мотоцикл с коляской бросили в речку. После этого было заседание Горкома партии. Туда вызывали Градского. Обошлось, по счастью, без меня – видимо, я был слишком молод. С этого момента пошло закручивание гаек. Нас стали гонять из клуба в клуб, и мы поменяли множество репетиционных мест…