Текст книги "Москва-Поднебесная, или Твоя стена - твое сознание"

Автор книги: Михаил Бочкарев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

СЛИВЫ

Электричка Тверь-Москва, остановилась на станции «Останкино». Раскрылись двери и на платформе очутился Богдан Мамедов. Он злобно огляделся по сторонам, сплюнул под ноги и уверенно двинулся в сторону останкинского телецентра.

Богдан Мамедов, досрочно освобожденный вор-рецидивист, имел две пожирающие сознание цели. Нет, скорее три. Первая это месть. Месть человеку, упрятавшему его на пять лет, в тюрьму. Упрятавшему, в сущности, за пустяк, как полагал сам Мамедов. Ну ограбил он продовольственный склад, ну стукнул одного охранника по лбу железным прутом. Но ведь не убил же? Покалечил конечно, но ведь не насмерть зашиб! И за это сажать?..

Богдан Мамедов вынашивал свою обиду, как бережная мать зародившийся в ее чреве плод. Долгими ночами представлял он, как подкараулит ненавистного ментяру, выследит, узнает адрес и ночью задушит бельевой веревкой в собственном доме. Или проткнет ножом, ненавистное тело врага, безжалостно и холоднокровно. Надо сказать, что Богдан был жесток с юношеских лет. С того самого случая в пионерском лагере, когда двенадцатилетнего Богдана несправедливо наказал за кражу слив с прилегающего к территории лагеря частного сада, старший пионервожатый Димитров Валентин. А наказал он его по-простому. Отхлестал хворостиной по тощей заднице, после утренней линейки, прямо у всех на глазах.

Богдан тогда горько плакал, кусая губы, но не кричал. Да и плакал он, если говорить совсем откровенно, не от боли, а скорее от обиды, что наказание его, постыдное и унизительное, наблюдает Светка Орлова из пятого отряда – веснушчатая пионерка с уже заметно оформившейся грудью и длинной русой косой. А ведь в нее тогда Богдан был по уши влюблен. Подливала масла в огонь обиды, еще и ехидная Светкина ухмылка, сияющая на окропленном солнцем лице, как кривой татарский кинжал. Она прямо-таки впивалась в сердце маленького вора, терзая проворовавшеюся плоть. К счастью для Орловой, Богдан так и не узнал, что заложила его именно она. Это она видела как тощеногий, вечно перемазанный в грязи Мамедов, крал взращенные чужими руками плоды. Это она прибежала в вожатскую и теребя маленькими пальчиками упругую косу, пискляво наябедничала, старшему пионервожатому Валентину, что Мамедов из третьего отряда вышел за территорию лагеря и тайком рвет сливы. Вероятно, сам Господь спас не по годам оформившуюся отличницу Орлову, старосту класса, и прилежную пионерку от мести, которую Богдан замыслил тогда впервые в жизни.

Ночью, когда вожатые, напившись вина вприкуску с сочными сливами, конфискованными у Мамедова, разошлись по своим палатам, Богдан вылез из окна и по кирпичному парапету, словно шпион скрытый покрывалом ночи, прокрался к окну своего обидчика Димитрова. В окно он полез от того, что на ночь палату мальчиков запирали на ключ, дабы те не шастали по корпусу и не навещали спальню девочек с целью вымазать их зубной пастой, а то и еще какой неподобающей возрасту целью. Как он хотел отомстить, он и сам не знал, но взял для чего-то с собой опасную бритву, которую стащил днем у повара Петренко, похожего на хряка с брошюры свиноводство в СССР, которая висела, неизвестно для чего, в красном уголке пионерского лагеря. Повар, чья щетина отрастала со скоростью бамбука, пропажу бритвы обнаружил сразу, но и в мыслях у него не было, что украл ее двенадцатилетний мститель. Когда Богдан, преодолев дистанцию в добрых двадцать метров, приблизился к распахнутому окну отдельной комнаты вожатого и заглянул туда, кипящим от ярости глазом, он увидел, что тот вовсе не спит (на что надеялся оскорбленный сливорасхититель), а совершает что-то невообразимое с комсомолкой Натальей, пионервожатой пятого отряда. Совершенно голые пионер-руководители, скрипя пружинистой койкой, ворочались и стонали, словно два борца в схватке на соревнованиях по греческой борьбе. Богдан решил, что ненавистный Димитров, попросту хочет задушить свою коллегу, и в его молодой крови к мести примешалось еще и благородное желание спасти красавицу пионервожатую от неминуемой смерти. К миловидной вожатой Наталье, Мамедов испытывал симпатию, потому что однажды та, погладив Богдана по голове, презентовала ему сахарного петушка на палочке и назвала настоящим пионером, за то что он вызволил с ветвей дерева, залетевший туда бамбинтоновый валанчик.

Зажав в зубах бритву, Богдан, словно танцующий лезгинку джигит, встал в полный рост, проявившись в распахнутом окне (до этого он конспиративно сидел на корточках, еле удерживаясь на кирпичном, осыпающемся от старости парапете) и хотел было незаметно влезть в комнату, как вдруг оба вожатых, прекратив борьбу, резко повернулись в его сторону. Вероятно, их внимание привлек звук оторвавшегося от парапета фрагмента кирпича который, пролетев трехэтажную высоту, гулко стукнулся о землю. Увидев в окне Богдана, старший пионервожатый Валентин, ничуть не стесняясь наготы, слез с потной, блестящей странным мутным взглядом Натальи, которая как показалось Мамедову, осталась крайне недовольна, что убийство ее прервали, и предстал перед двенадцатилетним пионером во всей своей мужской обнаженности, уперев руки в бока.

Между ног у старшего пионервожатого покачивался огромный, блестящий в свете желтой лампы, монстр. Почему-то, как только взгляд юного мстителя упал на сиреневый, налитый внутренней, непонятной еще малолетнему Богдану силой, невероятных размеров орган вожатого, вся его спесь и жажда мести моментально улетучилась, и место их занял животный неосознанный страх. Мамедов вскрикнул и, не удержав равновесия, полетел вниз, махая руками, словно терзаемое ветром чучело.

Ночью неудачливого мстителя госпитализировали. Упав, Мамедов сломал руку и получил сильнейшее сотрясение мозга.

– Было бы выше на этаж – убился бы! – констатировал врач, забиравший Богдана в больницу.

В дальнейшем сотрясение сказалось частичной потерей памяти и внезапными вспышками гнева. Так закончилась первая в его жизни месть. Так Богдан на все оставшиеся годы сделался жестоким.

Вторая цель Мамедова была благородной и даже романтической. В тюрьме, когда заключенные вели себя хорошо, начальство, раздобренное водкой и усталостью, иногда позволяло осужденным смотреть телевизор. Эти дни были словно праздник. Больше всего в телевизоре Богдану нравилось ток-шоу «Вечера с Элладой», а точнее его ведущая Эллада Вознесенская. Можно сказать, что в тюрьме Мамедова настигла любовь. Глядя на знаменитую телеведущую он, сам себе удивляясь, ощущал внутри, противоестественную для него, но странно приятную для души и всего организма нежность, разливавшуюся по телу зудящей истомой. Мамедов пожирал взглядом телеэкран, и всякий раз представлял Вознесенскую своей. От таких мечтаний Богдан подолгу потом не мог уснуть, и в голове его зарождалась мечта – непременно увидеть нимфу своих грез в реальности и высказаться ей о своих чувствах. И порой, где-то в глубине подсознания, Мамедов представлял себе эту встречу, которая в грезах его кончалась неожиданным признанием и теледивы к нему, с непременно вытекающей из этого признания ответной сильнейшей страсти. Сердце Мамедова замирало на мгновенье, возносилось к высоким облакам, и в туже секунду падало, вспугнувшись внезапного храпа сокамерника, разбиваясь на сотни разочарованных осколков о реальность окружающего его тюремного мира. Мамедов понимал, что такая встреча почти невозможна, но все-таки уперто верил, что именно «почти». И вновь всякий раз насмотревшись телевизора – мечтал. Мечтал о телеведущей Вознесенской.

Вообще, женщин в жизни Богдана было немного, и все они, не шли ни в какое сравнение с телезвездой. Это были, в основном, сильно пьющие, похабные торгашки с вещевых рынков, сильно пьющие, развязно-пошлые шлюшки с ленинградского шоссе, и одна женщина-крановщик, у которой Богдан жил последние полгода перед сроком. Женщина-крановщик, по имени Клавдия, тоже много пила, имела три золотые коронки на зубах и сына двоечника. Богдан ее не то что бы любил, просто жить ему было негде, а Клавдия ничего не имела против нигде неработающего сожителя. Возвращаться к ней амнистированный ни в коем случае не собирался, во-первых потому что любил другую – телезвезду Вознесенскую, во-вторых потому что у крановщицы была тяжелая рука.

Спьяну она частенько поколачивала щуплого Мамедова, за всякую мелочь. То за проданные серебряные ее сережки, то за вазу разбитую случайно, а то и за нежелание удовлетворять горячий, словно чрево вулкана, пыл крановщициной страсти. Гасить то его все равно, потом приходилось, но стоило это Богдану не мало, да и для жизни занятие это было опасным. Несколько раз, чернявая голова Мамедова, застревая промеж мощных ляжек Клавдии сотрясающейся в оргазме, чуть не трескалась словно переспелый арбуз, сдавливаемая будто прессом. Мамедов даже порывался поначалу Клавдию зарезать, когда та отлупив его, и получив наконец порцию недостойных джигита ласк, которые любила больше общепринятых, заваливалась спать, громогласно храпя и распространяя по комнате зловонный перегар. Но, здраво оценивая ситуацию, всякий раз передумывал, понимая, что кроме как у крановщицы, жить ему будет не у кого. Потом Богдан попался, и домом его надолго стала тверская тюрьма.

Третья цель Богдана, была банальна до невозможности. Он хотел выпить водки.

Направляясь к останкинскому телецентру, Богдан заподозрил, что что-то вокруг изменилось. И изменилось кардинально. Первое это запах. Весь летний воздух был пропитан, канализационными испарениями, словно внезапно налетевший на столицу ураган перевернул и выплеснул на тротуары сотни пластиковых кабинок биотуалетов.

А второе – башня. Ее не было! Вернее она была, но была совсем не такой, какой Богдан видел ее пять лет назад. Бетонный обрубок архитектурного гиганта, торчал из земли, и напоминал застывший хобот исполинского слона зарытого в недрах города. Из чрева этого хобота тянулись во все стороны сотни шлангов. По всей видимости, они качали от туда что-то. Что Богдан не знал. По мере приближения, вонища усиливалась, и дышать становилось просто-таки опасно для здоровья. Когда Богдан, превозмогая тошноту, подкатывающую к горлу, добрался до здания телецентра, он увидел множество людей возле входа. Среди них были и звезды экрана, много раз виденные Мамедовым в телевизоре, и политические деятели, активно о чем-то спорящие друг с другом, и менты с автоматами, важно разгуливающие среди именитых сограждан. Были здесь и простые люди, отгороженные милицейским кордоном. Они стояли с плакатами и лозунгами, тревожно посматривая на снующих у входа в телецентр звезд. Многие были в респираторах и повязках, а некоторые даже в противогазах. Люди скандировали что-то о бессовестности власти, просили вернуть им смысл жизни и телесериалы, но их похоже никто не слушал.

Мамедов протиснулся в толпу и словно червяк, в банке кишащей своими собратьями, пополз к ограждению. Он чувствовал, что женщина его грез где-то здесь, где-то среди своих телевизионных коллег возле входа. Наконец Мамедову удалось просочиться к ограждению. Впереди стояла баба в домашнем халате и белой панаме, мешавшая обзору. Она была похожа на корявый, распухший гриб. Мамедов, словно грибник-эстет, брезгливо оттолкнул ее в сторону. Баба взвизгнула, обругав Мамедова «чуркой немытой» и тут же уползла подальше от злобного взгляда, которым вор-рецидивист одарил ее.

Богдан, ничего не слышавший о происшествиях в Москве, предположил, что в Останкино имел место теракт. Внутренне порадовавшись успеху, своих собратьев по крови, он, пристально прищурившись, начал искать в толпе Вознесенскую. Но ее здесь, по всей видимости, не было. Зато Богдан обнаружил одного известного режиссера по фамилии Пришвинд, который по слухам состоял в любовных отношениях с телезвездой покорившей преступное сердце. Мамедов с ненавистью расчленил режиссера на несколько частей и разбросал окровавленные останки по ступеням, ведущим в телецентр. Благо произошло это только в его сознании. В реальности, режиссер, розовощекий и здоровый, лоснящийся на солнце, словно новорожденный, с торчащим из расстегнутого пиджака пузом, стремящимся прорвать голубую сорочку, курил трубку и оживленно о чем-то беседовал с молодым политиком Костромским, известным тремя своими загородными виллами и шикарным особняком на Рублевском шоссе. Поговаривали, что политик метит в президенты и имеет крепкую мафиозную поддержку. О чем они разговаривали Богдан, естественно, слышать не мог.

Тут к Мамедову протиснулся потный, пахнущий валидолом мужчинка, держащий в трясущихся руках кипу бумаг. Он испытующе посмотрел в глаза Мамедова, и словно найдя в них то, что и хотел найти, нервно, срываясь на визг, сагитировал:

– Поставьте подпись! Хватит беззакония, мы положим этому конец!

– Чему? – не понял Богдан.

– Разрушению основ государства! – провизжал нервный мужчинка.

– А что тут, внатуре, произошло? – Мамедов догадался, что наглотавшийся валидола агитатор, точно в курсе происшествия.

– Вы не знаете? – удивился потный собиратель подписей так, что даже растерялся, – Да как же? Вот полюбуйтесь, – скосился он в сторону телебашни, – Разрушили основу государства! Поливают общественность дерьмом!

– Кто разрушил?

– Президент и правительство! – твердо заявил агитатор, пламенея щеками и взглядом, – При пособничестве продемократической журналистки Вознесенской! Демона скрывавшегося под личиной ангела!

– Как-как, – уточнил Мамедов, чувствуя, что на непорочность его возлюбленной покушаются нагло и дерзко.

– Они и ангела изобразили специально! На компьютере! – раззадорился агитатор, – Что бы народным массам мозги запудрить!

– А Вознесенская? – уточнил Богдан, внутренне напрягаясь.

– Телевизионная проститутка! – не задумываясь выпалил тот, – Или, проще говоря…

Но проще договорить он не успел. Мамедов сбил беднягу с ног выверенным ударом в челюсть. Агитатор подлетел вверх и, отпружинив от спин толкущихся демонстрантов, рухнул на асфальт. Мамедов со злостью принялся пинать ногами оскорбившего его мечту мужичонку, за чем и был замечен милиционерами. Трое служителей закона, впрыгнули из-за ограждения в толпу, накинулись на Богдана и скрутили, как бешеного пса. Получив от ментов успокоительного, в виде точечных ударов по почкам, Мамедов был закинут в «Козлик», который покатил его, все еще мысленно добивающего беднягу агитатора, в отделение.

ПРЕССА

Вернувшись в отделение, Загробулько все еще кипел от злости, вспоминая гендиректора злополучного треста. Кипение его к тому же, поддерживала непрекращающаяся московская жара. Он сел за рабочий стол выпил ананасового сока, оставшегося после утопической пьянки, приведшей к последствиям, объяснить который Вифа Агнесович никак не решался. Сок вероятно скис, оставив во рту сладковатую горечь, которую Загробулько поспешно запил водой из графина. Сев за стол он бросил перед собой папку, изъятую у Берга, посмотрел на нее брезгливо и икнул. К горлу тут же подкатил изжогой ананасовый аромат, Вифлеему стало тошно, и он поморщился, вспомнив от чего-то мерзкую рожу сослуживца превратившегося в свинью.

– Эх столица, столица… что ж с тобой творится? – пропел майор уныло. Он понимал, что нужно как-то раскручивать Берга, выводить подлеца на чистую воду, но без улетевшего в Тибет Василькова, чувствовал себя Вифа Агнесович как без рук.

– «А может и правда суета бренна? – подумал он вспомнив слова старшего лейтенанта, оставленные перед исчезновением в стране древних тайн, дежурному Ключихину, – Какого лешего он там забыл в этом Тибете? Его тут такая карьера ждала» – думал Загробулько, поглаживая вспотевший трехлитровый череп. Он вдруг понял, что попросту скучает по вечно счастливому подчиненному, как по собственному сыну. И хотя детей у Загробулько не было, чувства к старлею он испытывал именно отеческие. Подсознательно Загробулько мечтал, чтобы Володя Васильков, был его родным выстрадано взращенным отпрыском, подающим большие надежды на милицейском поприще.

Загробулько открыл папку изъятую у терстоуправителя, полистал техническую документацию из которой понял мало чего, позвонил в информационный отдел и вежливо попросил выяснить как давно ведут свою деятельность фирмы «Бъюти Стоун» и «STELS-77» на что получил наглое заявление что никто за него делать его же собственную работу не намерен.

– Да вы что там! – заорал Загробулько, – Вы что, совсем оборзели?…, – но на том конце трубку бросили и Загробулько в холостую употребил такое пятиступенчатое многословие, в котором выразилась вся обида и отчаяние от встречи и с Бергом и с Дедом Морозом из детства, и тоска по практикантке Верочке и много чего еще. Майор в бессилии гневно обрушил трубку на рычаги. Сейчас он выглядел как попарившийся в бане лимон, такой же потный и кислый. Вифа Агнесович вышел из кабинета и направился в кабинет Варлама Каюмова. Старший следователь сидел в своем кабинете и грустно рассматривал газету.

– Что пишут? – поинтересовался майор, присаживаясь напротив коллеги.

– Ерунду всякую пишут, – не отрываясь от чтива, мрачно ответил Варлам.

– Ну?.. И что же?..

– Ты знаешь, сколько теперь газеты стоят? Смекнули гады, что остались одни на ниве информатизации общественности, вот и стригут бабло. Каждые два часа новый выпуск.

– Да ну? – удивился Загробулько, – а Интернет?

Каюмов оторвал от газеты усталый взгляд и поглядел на майора тоскливо.

– Интернет, вместе с телевидением приказал долго жить! Только газеты остались. Вот свежайший номер, только из типографии. Сто двадцать рублей, между прочим! – почувствовано, как герой любовной киноэпопеи, потерявший любимую, пожаловался следователь.

– И чего там такого пишут?

– Да бред собачий! Пишут, что звезд эстрады охватил массовый психоз, и они вместо песен своих, несут со сцены черт знает что. Кто благим матом орет, кто сказки детские читает, кто гавкает, кто крякает… Они там, – Каюмов злобно кивнул куда-то в пространство, – думают что народ совсем одурел. Пишут ахинею, и за это еще плати им! Сто двадцать рублей!..

– Ну-ка, дай посмотрю, – потянулся Вифлеем за печатным изданием. Следователь неохотно отцепился от газеты, передав ее во власть маленьких пальчиков майора.

Загробулько полистал прессу. Выполнена массовая литература была небрежно, наспех. Полосы кривились наезжая друг на друга, фотографии были некачественные. Она больше была похожа на школьную стенгазету, произведенную на свет командой инициативных двоечников и выпущенную в тираж недоделанной, сразу же после того, как остыл творческий пыл. Заголовки статей, казалось, сочиняли не литературные работники, а компания шизофреников-мракобесов.

Была тут и заметка про башню. Относительно жуткой катастрофы, расследование которой не продвигалось ни на дюйм, газетные акулы пера имели версию свою. Некто журналист Винзичук, убеждал читателя, что происшествие с останкинским чудом света, происки враждебной человечеству цивилизации подземных монстров, обитающих в глубинных фекальных водах земли. Воды эти, существующие якобы с палеозойского периода, таят в себе невероятной серьезности опасность. По версии журналиста, вместе с фекалиями на поверхность, ежечасно выбрасываются личинки подземных тварей, которые в скором времени должны вызреть, вылупив на свет мерзких мутантов.

В то время, когда страна находится в глубочайшем кризисе, и практически, в состоянии войны с неизвестным человечеству видом живых существ… – утверждал журналист, – …правительство и спецслужбы, отмалчиваются и перекладывают вину на мифических террористов. Яростный правдоруб доказывал: – Я сам лично выезжал на место трагедии и видел личинки подземных тварей, из которых вот-вот вылупятся чудовища! Тут же была приведена фотография урода, похожего на облученного радиацией крокодила. Одной лапой монстр держал окровавленный топор, а другой отрубленную человеческую голову в очках-велосипедах. Внешность мутанта, как гласила подпись под фотографией, была получена на основе анализа антропоморфного строения эмбриона, якобы выловленного в фекальной жиже.

Загробулько перевернул страницу и наткнулся на статью, повествующую о научном эксперименте над этиловым спиртом, имевшим место в секретной лаборатории одного научного института (какого не уточнялось). Оказывается, утверждала статья, спирт используемый российскими производителями алкоголя включает молекулы, основной составляющей которых является модифицированная ДНК свиньи. И потому при потреблении человеком спиртного продукта в его генетическом коде происходит замена ведущая к трансформации всего организма. Однако, утверждал корреспондент прячущийся за инициалами М.Ж., ДНК обнаруженная учеными имеет внеземное происхождение, потому как аналогичных ей генетических структур на планете не существует. И тут М.Ж. предлагал свое объяснение этому феномену, которое заключалось в том, что за Землей давно наблюдает высокоразвитая цивилизация свиноподобных пришельцев, и это ни что иное, как диверсия перед вторжением. Тут же шли сноски на показания очевидцев, которые контактировали со свиноподобными завоевателями, похищались ими неоднократно и были подвергнуты операционному вмешательству с целью внедрения в мозг невидимых земной техникой микрочипов.

На фотографии возле статьи изображался представитель расы разумных хрюшек смотрящий грозными, умными глазками из-под загнутых треугольных ушей. Фоторобот был составлен по словам очевидцев и грозился восьмидесяти процентной схожестью с предполагаемыми захватчиками. Дальше шли цифры, уточняющие скольких несчастных по всей стране поразила жуткая мутация. Масштабы катастрофы были впечатляющими, по всей стране насчитывалось уже более полутора миллионов свинооборотней, при чем это были лишь те, кого удалось изловить и изолировать, но как утверждала газета, цифру эту можно было легко умножать втрое. Загробулько поморщился и перевернул страницу. Дальше шла политическая хроника, интервью с премьер-министром и министром здравоохранения, которым так же задавались вопросы, связанные с происходящими в стране кошмарами. Политики отвечали уклончиво и винили во всем власть на местах, террористов и низкий процент ВВП.

На странице посвященной светской хронике майор обнаружил горячий репортаж с концерта «Все Звезды» состоявшегося не далее чем сегодняшним утром у стен храма Христа Спасителя. Как сообщал корреспондент, лично побывавший на грандиозном шоу, зрелище получилось незабываемым. Во второй части концерта, выяснилось, что все фонограммы заготовленные артистами не пригодны для проигрывания и организаторами была (с большим трудом) достигнута договоренность с выступающими звездами, о том что дальше каждый будет петь «живьем».

После этого на сцену вышел молодой певец Павлик Краклин, известный массам по телепроекту «Всенародный любимец», и затянул тоненьким голоском свой единственный хит. Однако вместо слов всем известной песни, собравшиеся на концерт москвичи и гости столицы услышали красочное, полное самых таинственных подробностей признание Павлика, в его нетрадиционной для большинства, но столь не редкой для творческой элиты, сексуальной ориентированности. Потому некоторым мамашам, приведшим своих малолетних чад ради приобщения к искусству на концерт, пришлось спешно затыкать отпрыскам уши. Однако певец, как ни в чем не бывало, самозабвенно допел историю своего нравственного падения до финала, во всех подробностях живописуя, как и с чьей помощью, он в свое время попал в нашумевший телепроект, поклонился и покинул сцену, счастливый и одухотворенный. На этом концерт не закончился, а наоборот продолжился еще более экзотическим выступлением старлеток из группы «Пенки», которые также как и их предшественник, вместо запланированной песни о несчастной любви, поведали народу кто их, когда, где и сколько раз. В чем-то судьбы Павлика Краклина и певичек были схожи, а именно схожи тем, что музыкального олимпа творческая молодежь достигала посредством оказания интимной благосклонности людям, занимающим в сфере шоу-бизнеса далеко не последние места.

Загробулько не осилил тошнотворную статью до конца и, отшвырнув газету, встретился взглядом с горемычными угольками очей Варлама, который смотрел на него оценивающе, будто надумал жениться.

– Ну что скажешь, Агнесович?

– Черт знает что! Это же бред, не может такого быть! – вскричал майор.

– Что бред это понятно, но только на пустом месте все равно такого бы не раздули. Причем об этом все газеты пишут. Каждая по-своему, но суть одна, – он задумчиво поглядел в потолок, – и все это не к добру!

– Мне тут надо две фирмы пробить, – опомнился Загробулько, – по поводу башни, они там ремонтные работы вели, думаю…

– Да брось ты! – оборвал его Каюмов, – Не человеческих рук это дело! Ну ты сам подумай, своей головой… – тут он запнулся виновато посмотрев на трехлитрового майора, – … кто из людей такое мог с ней сотворить?

– Были бы деньги… – начал Вифлеем.

– Да что ты слепой что ли? А водка? Ты же сам видел, что с Профонасенко сделалось?

– Да при чем тут водка?

– При том! Это все взаимосвязано! Нюхом чую, – Каюмов вскочил со стула, – Башня, водка, самолет это пропавший…

– А самолет-то при чем? – недоумевал майор, наблюдая расхаживающего по кабинету следователя, сделавшегося чем-то похожим на овчарку-следопыта, вставшую на задние лапы.

– При том! Самолет то бесследно исчез, а пассажиры все вернулись, не помнят ни черта, но как один рассказывают небылицы. А ведь они летели! Все до одного! Квитки билетов с фамилиями сохранились, сотрудники аэропорта каждого опознали. Документально все подтверждено. Я так думаю, они на самом деле разбились, а вернулись как призраки, – тихо, будто боясь прослушивания, заключил Каюмов, – скоро начнут на улицах людей жрать!

– Ты брат сбрендил, – пожалел Загробулько Варлама, – начитался газет и того, – он прокрутил у виска короткий толстый пальчик, словно отверткой закручивал готовую вот-вот съехать, черепную коробку. На самом деле Загробулько в душе уже согласился со всем услышанным, но годами выработанная привычка все осмыслять логически, словно тугая пробка держала натиск переполнивших душу мистических догадок.

– Ну нет! Я не сбрендил, – взорвался следователь, – пока ты тут ходишь-бродишь, фирмочки какие-то трясешь, я все сопоставил… сейчас покажу… – он полез в ящик стола и извлек от туда тетрадь, – Вот смотрите товарищ майор!

Каюмов, пылая щеками, раскрыл перед Вифлеемом тетрадь. На клетчатом листе были аккуратно наклеены вырезки из газет, соединяясь друг с другом, словно электрическими проводами, жирными стрелками, нарисованными от руки. Внизу нервным подчерком было написано:

Ангел – 4

Холодильник – 3

Мол. Чел. Кр. Бесболка – 2 (3)

Самолет – пропал!!!

– Это что?

– Схема! – торжественно объявил Каюмов, будто показывал тайно изобретенный вечный двигатель.

– Схема чего? – не понял Загробулько.

– Видишь, – ткнул пальцем Варлам, – сколько раз очевидцы видели ангела. Сначала в банке, потом пассажиры Боинга перед падением, потом на ток-шоу этой… как ее?

– Вознесенской, – вспомнил Загробулько.

– Ага, плюс еще несколько свидетельств, не особенно четких но…

– И что, ты хочешь сказать, что из райских садов спустился ангел, которому приспичило разбивать самолеты и рушить телебашни?

Тут Каюмов посмотрел на майора так, будто у него вместо носа вдруг вырос слоновий хобот.

– Да не ангел это!..

– А кто?

– Люцефер!

– Кто? – не вразумил трехлитровый милиционер, плохо знакомый с религиозной мифологией.

– Дьявол! – уточнил Каюмов зловеще.

Загробулько побледнел и ему, несмотря на духоту и жару, стало внутри холодно и страшно. Тут дверь в кабинет открылась, и на пороге возник коротышка дежурный объявивший писклявым голоском:

– Варлам Левонович, только что доставили троих!

– И?

– У одного при себе крылья! – выпалил радостно коротышка.

Оба мента переглянулись как верные друзья перед расстрелом.

– Где они?

– Их Вера Анатольевна допрашивает.

Услышав это, Вифлеем забыл как дышать. Он встал, тут же сел, потом снова встал и кинулся в дверной проем. Сбив с ног не вышедшего ростом рядового, Загробулько полетел по коридору, словно поезд-электродизель в бездну обрыва. В висках стучало только одно:

«Верочка! Верочка!!! Ве-ро-чка!..»