Текст книги "Мохнатый бог"

Автор книги: Михаил Кречмар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 15 Охота на лабазе

Территория нынешней Карелии всегда была одним из самых «медвежьих краёв» России. Потому неудивительно, что именно здесь охота на них была во все времена развита очень широко.

По утверждению Гартвига, «в Олонецкой губернии ежегодно убивается до 400 медведей. Обширные Вологодские леса доставляют… 300 медведей…» (для конца XIX века). Как это происходило, можно судить, пожалуй, из нижеследующего отрывка.

М. М. Пришвин пишет, что самый обычный способ охоты на медведя в Олонецкой губернии – с помощью «кляпцов» и «ловаса». «Кляпцы», по определению Пришвина, – это две тяжёлые железные дуги с острыми зубьями, захлопывающиеся в виде пасти, а «ловас» – это помост, устраивающийся между двумя или тремя близко стоящими соснами (т. е. то, что в других российских местностях принято называть «лабазом»).

«На этот ловас у роненой скотины и садится полесник с ружьём караулить медведя. Он садится наверх, конечно, не оттого, что боится, а для того, чтобы ветер не доносил до чуткого зверя человеческого духа. По мнению Филиппа (полесника, друга М. Пришвина. – М.К.),медведь не только хорошо чувствует присутствие человека, но даже знает его след. Чтобы отвести след, к ловасу непременно приходят двое: один влезает наверх, а другой уходит и по дороге домой нарочно шумит, кричит, даёт знать медведю, что полесник ушёл. Другой же полесник, на ловасе, сидит, не шелохнётся и зорко смотрит, потому что медведь идёт так тихо, что услыхать его невозможно: ни один сучок не треснет. Медведь может почуять полесника, далеко не доходя до ловаса, но полесник должен заметить его издали, следить за всеми его движениями. Наконец, полесник, часто прокараулив несколько ночей, видит, как он ползёт на брюхе, подняв кверху голову и озираясь кругом. Подпустив его как можно ближе, полесник стреляет».

Так описывает классическую охоту с лабаза, или ловаса, М. Пришвин. Конечно, здесь, как и во многих литературных описаниях такого рода, заметна большая доля преувеличений – к ним можно отнести утверждение, что «медведь знает человека по следу», подходя к приваде, «ползёт на брюхе, подняв голову кверху». У других классиков охотничьего жанра, например Л. П. Сабанеева, в это описание добавляются некоторые детали, в частности, вокруг туши павшей или задранной медведем (у Пришвина – роненой) скотины лучше сложить и крепко связать невысокий сруб. При этом, замечает Л. П. Сабанеев, «для сруба всего пригоднее берёза, так как белая кора её хорошо видна и в сумерки, и медведь, подошедши к падали, лучше выделяется на её белом фоне».

В другом месте Сабанеев более подробно останавливается на устройстве непосредственно самого лабаза: я не откажу себе в удовольствии процитировать здесь полностью это описание из его «Календаря природы».

«Лучше всего, если позволяет местность, устраивать лабаз на дереве или деревьях, прилегающих к той полосе, на которую понавадился медведь… Необходимо только, чтобы лабаз находился в опушке, был как можно менее заметен и не возбуждал опасения в звере. Поэтому все принадлежности для лабаза, как-то: сохири, жерди, ветки – должны быть вырублены не на самом месте устройства лабаза, а в некотором от них отдалении: затем для покрытия нужно припасти ветки именно той породы деревьев, в чаще которых устраиваются сами лабазы. Устраивать лабазы должно для одного или не более чем для двух охотников, от двух-трёх аршин длины и одного аршина ширины, не выше трёх-четырёх аршин от земли (1 аршин равен примерно 71 см. – Примеч. ред.),и притом всегда таким образом, чтобы сидеть лицом к заходящему солнцу, для того, чтобы вечерняя заря, догорая, освещала как можно долее полосу пашни с овсом или место, где лежит привада.

Для одного лабаза потребно от двух-трёх сохирей на каждый из четырёх углов, две толстые переводины или перекладины, шесть жердей для сиденья, две толстые жерди, одну для упора под ноги, без которой они будут сильно затекать, другую для того, чтобы можно было вешать ветки для своего укрытия. Жерди эти устраиваются позади и сбоку охотника, на высоте 1 аршина от сиденья, чтобы укрыть его со всех сторон; спереди же жердь устраивается не выше 3/4 аршина от сиденья и приноравливается к росту охотника, который поднимает или опускает её, смотря по тому, как это ему удобнее для прицела. На жерди, чтобы было мягче сидеть, кладётся немного сена (отнюдь не листьев), войлок или ковёр, хотя другие находят это излишним и даже вредным. Необходимо брать с собой на всякий случай топор. Лабазы устраиваются не далее десяти шагов от овсяной полосы, смотря по местности, чем ближе, тем лучше».

Здесь мне бы хотелось немного поправить признанного знатока русской охоты. Конечно, чем ближе находится лабаз к предполагаемой мишени, тем лучше, однако надо следить и за тем, чтобы это сооружение не очень сильно выделялось из лесной опушки или группы деревьев и особенно – чтобы силуэт сидящего человека не прорисовывался на фоне ясного неба.

Далее Сабанеев пишет, что способ, аналогичный стрельбе на овсах, применяется и на Кавказе – только там в роли пресловутых овсов выступают фруктовые сады. Из полезных советов можно отметить про себя правило проводить по прицельной планке ружья черту мелом – для удобства прицеливания. Более поздние авторы пишут о том, что к стволам ружья можно крепить фонарь с узким лучом; и рецепт из арсенала современных средств – это, конечно, светосильный оптический прицел.

Ещё один необходимый элемент лабаза – это верёвка, которой охотник привязывает себя, чтобы не упасть с высоты.

Вспоминаю, как однажды в весёлой компании охотоведов меня расспрашивали о том, правда ли, будто дальневосточные медведи опасны для человека. Когда я ответил утвердительно и привёл в качестве иллюстраций несколько животрепещущих примеров, один охотовед из северной России, Пётр, мечтательно закатил глаза и сказал:

– Да, чёрт, у нас бурые медведи тоже самые опасные звери. Больше всего из-за них несчастий на охоте.

– Да что ты несёшь, Петруха, какие там у вас несчастные случаи? Небось и медведи ваши чуть больше собак?

– Больше не больше, – ответствовал Петруха, – а несчастий и с ними полно. Как у нас их стреляют, знаешь? С лабаза на овсах!

– Вообще загнул, – потешались коллеги, – какие там несчастья на лабазах?

– Самые простые, – с честью ответил Пётр. – Как понапьются, как позалезут, да как пьяные валятся с лабазов, руки-ноги ломают. Потери – как на войне, хотя, может, медведя разу не увидят. Кто сказал, что с лабаза охота безопасная? Ещё как опасная!

Однако повышенная надёжность лабаза может таить в себе свои, довольно неожиданные неприятности.

Исследователь-орнитолог В. Правосудов на своей базе в северном Приохотье подвергся ограблению со стороны медведей. Дело в том, что в его отсутствие, продолжавшееся несколько дней, небольшой медведь залез на продовольственный лабаз, от которого не была отодвинута лестница – грубейший промах при жизни в тайге! Однако что-то помешало медведю довести начатое до конца, и он ретировался с лабаза, не успев доесть все имевшиеся в наличии там продукты. Рассвирепевший хозяин собрался покарать грабителя и резонно рассудил, что медведь скорее всего сделает попытку доесть остатки харча. Ничтоже сумняшеся, он устроился непосредственно на лабазе, поджидать гостя. Ночь была тёплая и безветренная, медведь сразу не пришёл, что и расслабило мстителя, который постепенно задремал. Очнуться ему пришлось от громкого фырканья, доносившегося прямо со своей платформы. Недолго думая, охотник выпалил в нечто круглое и пыхтящее, что буквально обнюхивало его сапоги. Медведь, которому пули не причинили никакого вреда, кубарем слетел с лестницы и скрылся в темноте. Более его никто никогда не видел.

При охоте с лабаза, так же как и при охоте в горах, надо помнить о том, что при стрельбе сверху вниз точка попадания вашего оружия будет отличаться от точки прицеливания на то же расстояние по горизонтали. Поэтому я рекомендую охотникам, которые планируют охотиться с лабаза, прикинуть дистанцию и угол возможного выстрела и где-нибудь на стороне пристрелять своё ружьё в аналогичных условиях. Учтите – ошибка в десять сантиметров может стоить вам полноценного трофея, а также причинить значительные неприятности при поиске подранков.

Глава 16 Охота на нерестовых реках

Охота на нерестилищах лососёвых рек – одна из самых интересных и результативных на Дальнем Востоке. Уже упоминавшийся офицер-натуралист Н. Сокольников отмечает, что в начале XX века охота на бурого медведя в Анадырском крае была не очень популярна.

«За моё время марковцы убиди всего 7 или 8 медведей. Один из них был убит у амбара настороженным ружьём; 3 или 4 были подкараулены и убиты весенними ночами на местах кормёжек прошлогодней рыбой и 3 штуки в одну осень (кажется, 1906 г.) были убиты марковцем Софроном Петушковым тоже во время кормёжек медведя у воды по вечерам. По моему совету он их стрелял с „ветки", одной ногой упирался для устойчивости о дно на мелком месте или о берег и стрелял. (Выстрелить из современной винтовки, будучи в „ветке“ на глубоком месте, не рискнёт даже сроднившийся с ней марковец: она так валка, что сильная отдача ружья влечёт за собой опрокидывание. – Примеч. Н. Сокольникова.)

^{Крупный медведь на рыбалке.}

Такая охота для очень ловкого на воде марковца не опасна, так как в случае неудачного выстрела он сумеет мгновенно оттолкнуться от берега на глубину, а там медведю его уже не поймать. Все марковцы, конечно, хорошо знают, что уходить от медведя на ветке нужно против течения: по течению же, говорят, зверь может догнать.

^{Медведь при подходе на нерестилище.}

Скрадывать занятого чем-либо медведя не трудно, нужно только делать это против ветра. На берлогах марковцы не промышляют, да и прежде не промышляли».

Здесь же он делает сноску, что чукчи специально медведя не промышляют. Очутившись через сто с лишним лет в тех самых местах, про которые местный житель Фёдор Дьячков сказал, будто «медведей в крае у нас более всего. Из всех звериных пород эта – самая видная», я с интересом обнаружил, что анадырские охотники на самом деле на бурого медведя почти не охотятся. Точнее сказать, не охотятся в общепринятом смысле этого слова – с оружием в руках. Ловить зверей петлями местные Немвроды очень даже не брезговали. Это казалось тем более странным, что в литературных источниках медведи Русского Востока рисовались животными смирными и отнюдь не опасными – эдаким племенем травоядов-рыбоедов.

«Чёрные медведи водятся по всей Камчатке в огромном количестве, и без всякого сомнения они давно бы уже истребили жителей, если бы они не были так смирны и миролюбивы как нигде. Весною медведи сходят с гор к устьям рек, чтобы здесь пожирать идущую вверх рыбу. При обильном лове медведи едят, как собаки, одну голову. К осени, когда рыба выше поднимается по рекам, медведи следуют за ней в горы. Дюпети-Туар, на которого мы слагаем ответственность за достоверность, рассказывает о хитрости, употребляемой медведями для ловли мелкой рыбы. Медведь входит в воду по рыло и остаётся здесь неподвижен. Мелкая рыба, принимая густую шерсть за траву, прячется в ней, и тогда медведь, полагая, что уж довольно набралось рыбы, осторожно выходит из воды, так, чтобы добыча не ушла слишком рано. На берегу он отряхивается и поедает своих гостей.

Медведи здесь так смирны, что камчадалы их не боятся, даже девочки, собирающие на открытом поле сарану, не пугаются присутствия медведя; если он подходит, то это ради клубней, которые отнимает и ест. Медведь никогда не нападает здесь на людей, даже если его разбудят».

Эти-то рыболовные способности и делают охоту на дальневосточных медведей замечательным самобытным видом добычи этого зверя.

С моей точки зрения, медвежья охота на нерестилищах – одна из самых увлекательных охот подобного рода. Смысл её заключается в том, что в августе-сентябре медведи начинают активно посещать места массового нереста лососёвых рыб.

Конечно, сама рыбная ловля у этого зверя выглядит совсем не так, как описывал её французский путешественник, посетивший Камчатку вместе с англо-французской эскадрой во время Крымской войны. Медведи для своих рыбалок чаще всего выбирают какие-нибудь боковые протоки – аппендиксы основного русла, в которые заходит кета и горбуша, чтобы отложить икру и погибнуть. В таких местах иногда вся поверхность воды на многие сотни метров покрыта спинами умирающих рыбин – как кленовыми листьями в тихом пруду петергофских аллей. Но мёртвые и умирающие рыбы не очень интересуют нашего героя – при изобильном подходе он предпочитает ловить живых лососей.

Сама рыбалка протекает у медведя следующим образом: зверь выходит на мелководье и начинает бегать по нему, стараясь придавить лапой ко дну плавающую возле своих «гнёзд» кету. Пойманную рыбу он выбрасывает на берег, в кусты, где потом собирает и уносит на лёжку.

^{Медведь выходит на реку.}

Так как протока имеет обычно два берега – пологий и обрывистый, то медведь обычно предпочитает выходить из леса со стороны обрывистого берега. Места, где постоянно выходят медведи на рыбалку, видны очень хорошо с другого берега – это торные, хорошо обозначенные, вытоптанные до черноты тропы. Небольшие медведи могут проводить на нерестилищах круглые сутки, крупные медведи покидают чашу только в сумерках и на очень короткое время – вся рыбалка у них занимает не более десяти-пятнадцати минут.

При охоте на нерестилищах стрелку приходится располагаться прямо на самом открытом месте – непосредственно на галечниковой косе. Поэтому выдержка охотника приобретает здесь самое первостепенное значение. Как я уже писал ранее, зрение у медведя оставляет желать лучшего, поэтому неброско одетую и неподвижную человеческую фигуру он не воспринимает как живое существо. Главное, чтобы от неё не относил ветер человеческий запах.

^{Дохлая кета на нерестовой протоке.}

^{Фото А. В. Кречмара.}

Чаще всего стрелять медведя приходится в сумерках, поэтому надо уделить особое внимание способу прицеливания. В старинных наставлениях многократно описаны биметаллические мушки, забелённая мелом прицельная планка и прочие приспособления, способные выделить прицельные приспособления на чёрном фоне звериной туши в темноте.

Однако самое на сегодняшний день действенное средство из всех разрешённых законом – это светосильный оптический прицел, укреплённый на стволе ружья. Он дарит вам одновременно сразу два преимущества – быстроту прицеливания (прежде всего быстроту, а не точность, как полагает большинство охотников) и сорок лишних минут светлого времени. Однако именно эти минуты чаще всего оказываются решающими – медведи не очень любят бродить в полной тьме и покидают свои дневные убежища на границе дня – в сумерках. А в абсолютной темноте никакой светосильный прицел вам не будет помощником.

Мощные электрические фонари, которые можно установить на ружьё, – как прибалтийская фара «Кабан» и многие сделанные по её образу и подобию самоделки – могут оказывать на медведя самое различное действие. Они могут испугать зверя, так что тот кинется опрометью бежать со «своего» нерестилища и вряд ли когда-нибудь туда вернётся; бывает, зверь, освещённый фарой, некоторое время неподвижно стоит на месте словно заворожённый. И конечно, представляет собой при этом превосходную мишень. А иногда – и мой долг предупредить об этом любителей дальневосточных сафари, – презрев всё, идёт в нападение.

Сам я наблюдал пример крайне агрессивного поведения медведицы, сопровождаемой медвежатами-сеголетками. В конце августа наш катер встал на ночлег в среднем течении реки Анадырь. На глинистых берегах мы наблюдали большое количество медвежьих следов. Поэтому когда в кустах на берегу, прямо возле места стоянки катера, послышался сильный треск, то на катере включили фару и направили её на место, откуда доносились звуки. И почти сразу из кустов послышался низкий рокочущий звук, похожий на шум лодочного мотора, работающего на холостых оборотах. В световом пятне можно было различить небольшую медведицу с маленькими медвежатами, с рёвом прыгавшую на задних лапах, но не уходившую с опасного места. Луч света буквально приводил её в неистовство. Однако никаких попыток нападения на катер она не предпринимала.

При охоте на медведя у нерестилищ крайне важно пользоваться надёжным оружием с хорошими поражающими качествами. Дело в том, что в темноте точно прицелиться удаётся далеко не всегда, поэтому необходимость во втором выстреле здесь возникает гораздо чаще, чем во всех других ситуациях. Необходимо, чтобы оружие перезаряжалось легко, имело лёгкий спуск и было сделано под мощный патрон. А в остальном – всё зависит от точности и верной руки охотника.

Глава 17 Охота на Тихоокеанском побережье России

В прежние времена был весьма распространён на Тихоокеанском побережье России промысел медведей, пасущихся на литорали или приморских лугах со зверобойных судов или ботов прибрежного плавания. Эта охота затруднительна в первую очередь оттого, что побережье Охотского и Берингова морей почти на всём протяжении представляет собой сплошные скальные обрывы, которые делают практически невозможным причаливание на маленьком судёнышке. Поэтому стрельба по большей части ведётся непосредственно с воды, что неизбежно вызывает появление подранков и при этом используется больше патронов. Вести огонь бывает очень затруднительно, если на море заметно хотя бы лёгкое волнение – мишень постоянно «пляшет» на мушке и очень трудно выбрать момент, когда следует нажать спусковой крючок.

Тем не менее охота на морском побережье пешком чрезвычайно распространена сегодня на Дальнем Востоке, особенно во время проведения трофейных охотничьих туров.

^{На эту отливную полосу выходят медведи для сбора всякой обсохшей морской живности.}

Дело в том, что береговая линия здесь, как правило, представляет собой открытое пространство, чётко очерченное береговым обрывом – клифом. В устьях речек находятся обширные галечниковые пляжи и косы. На участках склонов этих обрывов, обращённых к солнцу, пробивается первая весенняя травка, вдоль берега прилив и прибой натаскивает всякие разнообразные водоросли, трупы морских животных, дохлых рыб и птиц. Два раза в сутки море отступает от береговых скал на сотни метров (а кое-где – на километры). На этой полосе морского отступления – литорали – остаётся невероятное количество всяких живых существ – рачков, крабов, рыб, моллюсков. Галька побережья насквозь заселена бесчисленными рачками-бокоплавами. На обрывах размещаются огромные птичьи базары. Сами скалы в большинстве своём недоступны для хищников, но к их подножиям постоянно что-нибудь падает – яйца, дохлые птенцы, остатки рыбы. Так же как и на Чукотке, береговая линия Охотского моря представляет собой практически неиссякаемый источник пищи для медведей.

^{Когда медведь роется в выбросах, подойти к нему довольно просто.}

Поэтому проснувшиеся по весне бурые медведи тихоокеанских провинций России спешат на берег, чтобы причаститься к грандиозному пиршеству на вскрывшихся от ледяного панциря морских берегах. Здесь вы можете увидеть за день до нескольких десятков этих зверей. Они пасутся на лужайках ступенек береговых обрывов. Они бродят по ледяному припаю берега. Они утром уходят с берегов на заросшие кедровым стлаником склоны гор, а вечером вновь выползают на галечниковые пляжи, чтобы выкапывать из песка и камней спрятавшихся там рачков.

Как правило, подобные картины можно увидеть только на территориях, не являющихся заповедниками. Дело в том, что на Тихоокеанском побережье России аппарат заповедников стремится извлечь из своей территории максимальную выгоду, что не сказывается положительно на дикой природе, которую они призваны охранять.

Охота на морском побережье чрезвычайно увлекательна и приятна. Прежде всего, она проходит в невероятно красивых местах, которые большинство жителей городов видят только на экранах телевизоров. Во-вторых, берега представляют собой открытое пространство, на котором заметить зверя не представляет особого труда. Да и передвигаться пешком по береговой линии довольно удобно даже для привыкшего к асфальту горожанина.

^{А вот он насторожился…}

Кроме того, вы замечаете медведя издалека и можете попытаться рассчитать подход к нему, как шахматную партию, – с учётом направления ветра, поведения зверя, рельефа и изменения погоды.

И самое главное – медведей здесь по-настоящему много!

На Охотском побережье, так же как и в горах, стрелять приходится на довольно значительные расстояния (оговариваюсь, что довольно значительным на медвежьей охоте я считаю расстояние от ста до двухсот метров). Но здесь, так же как и на вершинах гор, медведь часто не может сразу скрыться после выстрела – этому мешает открытый рельеф.

Кроме того, находясь непосредственно на береговой линии, вы можете просто «напустить» на себя увлёкшегося сбором прибрежного мусора медведя. Тогда мой совет – напускайте его как можно ближе!

На этой охоте надо обращать внимание на следующее обстоятельство – при общем изобилии медведей, в то время как вы скрадываете одного из них, можно не заметить, как в непосредственной близости от вас вылезет ещё один зверь. И, таким образом, вы сами можете стать объектом охоты.

Однажды охота на медведей на Охотском побережье приняла у меня весьма вынужденный характер. Правда, в результате я оказался с хорошим трофеем.

Оператора ГТРК «Магадан» и меня забросили в первых числах июня на попутном вертолёте на заброшенную рыббазу «Сиглан» в 150 километрах к северу от Магадана.

Место было выбрано мной довольно удачно.

База располагалась в эстуарии реки Сиглан, узком заливе шириной километра три и длиной около десяти. Вода из залива во время отлива уходила практически полностью, и по обсохшему дну бродила многочисленнейшая птичья братия. Вдоль залива мне было известно минимум четыре жилых гнезда белоплечих орланов. Неподалёку располагались стоянка древнего человека и большое лежбище нерпы.

А на скалах, прямо в пяти километрах от рыббазы, жили себе снежные бараны и по берегу во множестве бродили медведи.

И одно из самых немаловажных обстоятельств – хотя рыббаза и считалась брошенной, но жил на ней человек, поддерживавший её хозяйство в относительном порядке. Хозяйство было довольно богатое.

Тракторов «Беларусь» – два, тракторов ДТ-75 – один, тракторов С-100 – один, автомобилей ЗИЛ-157 – два, дизель-генераторов – два, одна выброшенная на берег МРС с вполне исправным двигателем и много всего ещё по мелочи.

За это всё добро в Магадане, Владивостоке, Хабаровске и Корее судилось аж пять ООО. Пока же им пользовался один человек– сторож Пётр Косов. Ну и его друзья, при случае.

Мы были друзьями Петра Косова.

Вертолёт взмыл в небо, оставив нас на берегу, мы прошли в дом, где обитал Пётр, – и, чёрт возьми, – при проверке камеры обнаружилось, что она не работает. А запасной у нас не было и не могло быть – и так с великим боем мы забрали единственную камеру с высоким разрешением на колониальной студии, и председатель компании с горечью говорил, что не на что будет снимать губернатора…

Заменить эту камеру или отремонтировать никакой возможности у нас не было. Других авиационных оказий не предвиделось, а тащить дорогущую, в десятки тысяч долларов, штуку в распутицу до города смысла не было никакого. Всё равно чинить её надо было не в Магадане, а в крайнем случае в Германии, если не Японии.

Оставалось только ждать обратного рейса вертушки и наслаждаться идиотизмом деревенской жизни.

От нечего делать я начал ходить по окрестностям.

Почти сразу, на первом же выходе, я обнаружил, что почва под кочкарной тундрой ещё не оттаяла до конца и идти по ней ещё пока не то чтобы комфортно, но, по крайней мере, вполне удовлетворительно.

А за Сигланским заливом высились три замечательных мыса – Павловича, Восточный и Евреинова. Один другого обрывистее, живописнее, краше. С баранами, медведями, древними стоянками и прочим приятным антуражем для бродяги. Подумал я, подумал и решил:

«От мыса Сиглан до мыса Павловича по невысоким, почти лысым сопкам – двадцать километров. От мыса Павловича до мыса Восточный по дороге умеренной степени паршивости – ещё около тридцати. И километров пятнадцать между мысом Восточным и мысом Евреинова. Берега там представляют собой высоченные обрывы, от семидесяти до пятисот-шестисот метров высотой. Пляжей практически нет – обрывы эти уходят прямиком в Охотское море, образуя так называемые непропуски. Так что дорога вдоль берега моря есть только одна – по краю этих обрывов, где практически везде зверями пробита так называемая столбовая тропа».

Такие тропы имеются по всему Тихоокеанскому побережью Дальнего Востока. Мой хороший друг Володя Мосолов, учитывая снежного барана на Камчатке, прошёл по ним практически весь полуостров с севера на юг.

И пришла мне тогда в голову мысль по этим мысам прогуляться. Времени было хоть отбавляй, погода была вполне установившаяся, комар ещё не выплодился, и такой маршрут обещал выглядеть не более чем курортной прогулкой.

Собрал я тогда вещички – бинокль, пуховый спальник, всё те же тушёнку, сгущёнку, хлеб, чай, сахар (на большее даже не стал претендовать), плащ-палатку, тёплую куртку, фотоаппарат, котелок, мелочь всякую. И так как маршрут обещал проходить по исключительно медвежьим местам, покряхтел-покряхтел да и повесил на себя «Вепрь-супер» и три десятиместных магазина.

Для выхода на собственно Сигланский мыс мне надо было обойти километров семь изрезанных берегов залива или дождаться нужного времени и перейти этот же самый залив по отливу в самом узком месте, которое составляло триста метров. Минимальный уровень воды был часа в три дня, я откатал сапоги и пошёл.

Почти сразу же, пройдя по Сигланскому мысу около километра, я натолкнулся на медведицу с тремя медвежатами, собиравшую прошлогоднюю ягоду на тундре. Я был виден издалека, хорошо заметен, и звери вприпрыжку убежали от меня на ближайшую сопку.

Обойдя мыс, я заглянул через перегиб склона в первую бухту, которая называется Малый Воргобьян. Малый он был потому, что вторая бухта, за следующим мысом, называлась Большой Воргобьян и была раза в три больше Малого. Что же такое Воргобьян, я не знаю до сих пор.

Так вот, заглянув в этот пресловутый Воргобьян, я увидел на берегу девять малоподвижных крупных бурых зверей, разбросанных на выброшенных на отливную полосу водорослях в пятистах-шестистах метрах друг от друга.

Первой моей мыслью было: «Да, вот надо же, сивучей сюда занесло!».

Дело в том, что сивучи традиционно в этой части Охотского моря лежали только на островах Матыкиль и Завьялова, на материке их ближайшая залёжка была в Хабаровском крае, на полуострове Лисянского, в 300 километрах к юго-западу.

^{Следы медвежьих раскопок на каменистых пляжах.}

Но тут один из зверей сошёл с прибойной полосы и побрёл в горы, чего ни один сивуч не в состоянии сделать физически.

Тут только я сообразил, что имею дело с массовым выходом медведей на берег.

И дело не в том, что я медведей никогда до этого не видел в природе – по характеру моей работы мне пришлось увидеть их, возможно, больше, чем многим сотрудникам зоопарков, – я просто никогда не наблюдал их, собравшихся в таком количестве, на маленьком отрезке земли. Вернее, не так – однажды довелось мне бывать на знаменитых Катмайских водопадах на Аляске, где с одного места я мог видеть восемнадцать мишек. Но там они вели себя очень активно, всё время бегали вдоль берегов, кидались в воду и ловили рыбу. Здесь же они практически неподвижно стояли на самой границе воды и суши, ковырялись в морских выбросах и лишь иногда неторопливо отходили в сторону метров на пять-десять.

Обычно в это время медведи на берегу моря поедают прячущихся в гальке рачков-бокоплавов, вытаскивают в остатках водорослей запутавшуюся в них рыбёшку, ловят бегающих по мелководью крабиков. Берег моря, особенно с его литоралью, является для них неограниченным источником пищи.

Приглядевшись внимательнее, я увидал ещё троих зверей, медленно бродящих в тундре за линией пляжа.

Посчитав боезапас и решив, что, даже если все медведи в этой бухте единовременно двинутся на меня строем, патронов мне при бережном отношении хватит, я, нисколько не прячась, двинулся по краю сопки над бухтой.

Естественно, медведи, от которых я проходил на расстоянии 200–300 метров, преимущественно вообще не обращали на меня внимания. Максимум – заслышав шаги, поднимали головы, недовольно пыхтели и снова принимались за своё.

Только один раз круглый бурый самец сделал с пятидесяти метров несколько неторопливых шагов в мою сторону, но после этого снова вернулся к морским выбросам. Две медведицы с медвежатами так и вовсе презрительно проигнорировали меня.

Часов около семи вечера я понял, что попал в довольно неудобное положение. По моему плану я собирался заночевать на седловине хребтика прямо над бухтой. Место там было укромное, дров было полно, но прямо по нему проходила столбовая медвежья тропа! И, несмотря на общее благодушие, царившее на берегу, я ни на секунду не забывал, что у медведей сейчас – время гона. Так что спать бы там, во избежание серьёзных неприятностей, мне бы не пришлось.

^{Охотское побережье осенью.}

С грустью пришёл я к решению, что надо идти подальше от этой «медвежьей высыпки», а значит, подниматься по довольно крутому склону на более высокую гряду.

Вечерело.

Несмотря на то что ночи в это время и в этих местах светлые, я всё же решил убраться из самых медвежьих мест пораньше, тем более что по своему опыту хорошо знаю – в сумерках любой зверь (хоть медведь, хоть заяц) начинает себя вести значительно увереннее, чем днём.

А человек – нет.

Другая вещь смущала меня изначально. Наверху могло не оказаться воды, которой я уже потерял довольно много. Привычки таскать с собой флягу у меня не было со времён чукотских экспедиций. А наверху, на охотских хребтах, оказаться в безводье (относительном, конечно) довольно легко.

Но судя по всему, где-то там должны находиться снежники, которые необходимое количество воды для чая дадут.

Как я всё проклял на этом километровом подъёме!

Снизу он выглядел вполне мирно, однако перед самым верхом начал загибаться в обратную сторону, так что последние сто метров я прополз мелкими галсами, почти что на четвереньках.

Вылезши наверх, тем не менее я был удовлетворён полностью.

Вершина сопки представляла собой мелкощебнистое плато с довольно редкими кустами кедрового стланика. На этом плато блестела пара луж, а субстрат издавал очень громкий хруст.

Место для стоянки я выбрал совершенно открытое (благо, царило полное безветрие). До ближайшего стланика (и то мелкого) было около семидесяти метров, от него я натаскал всякого сушняка, развёл костёр, заварил чай и с высоты около 900 метров начал в своё удовольствие рассматривать открывшуюся панораму– залив Сиглан, Сигланский хребет, над которым садилось солнце, линию побережья и мысы, которые уже начинали таять в фиолетовой вечерней мгле.