Текст книги "Вольный каменщик"

Автор книги: Михаил Осоргин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Раз этот твой Ришар должен тебе двести франков, почему же он не отдал? Для нас сейчас дорога каждая копейка!

Попытка привлечь внимание Анны Пахомовны к сути дела. Малодушное раскаяние в том, что не удержал языка. Выяснившаяся необходимость договаривать до конца хотя бы и напрасно начатое. Толкование недавних политических событий в связи с охваченным пламенем автобусом. Определение рыночной ценности масонских тайн (в крайне популярном изложении). Справедливая реплика Анны Пахомовны: «Этот человек способен продать родную мать». Окольный подход к заключительному моменту: роль палки в живых событиях дня. Анна Пахомовна обнаруживает неспособность представить себе Егора Егоровича в одеждах Георгия Победоносца, попирающего змею. Несколько обидное предположение:

– Может быть, это он тебя ударил? Этот человек способен на всякую гадость!

Внезапная вспышка полного понимания со стороны Анны Пахомовны. Нужно сказать, что очень часто женщины поражают верностью своих психологических догадок. Именно таким и знала Анна Пахомовна этого Ришара: дерзким на словах и трусом на деле. Не стоит вспоминать, но однажды она имела случай в этом убедиться: наглец получил должное. Она не помнит точно, но, кажется, она также дала ему несколько пощёчин; во всяком случае, высказала все то, что, о нем всегда думала. Она не принадлежит к разряду тех женщин, с которыми можно обращаться вольно. Она не носит купальных костюмов, которых не видно на теле, и не мажется па пляжах всякой дрянью, чтобы казаться загорелой. Какое счастье, что ей вовремя удалось увезти оттуда Жоржа, неопытного мальчика, которого пытались развратить!

Егору Егоровичу остается утвердительно кивать: конечно, компания для Жоржа неподходящая. Человек, способный торговать тайнами общества, – подобная личность позорит человечество. И как все последовательно и ясно: два подлеца чего-то не поделили, и один послал анонимный донос на другого, а тот сам себя выдал. Какое бесстыдство и какая грязь! Нет, Егор Егорович ни в чем не кается: поступить иначе он не мог.

– И имей в виду, – добавляет от себя Анна Пахомовна, – что эта особа усиленно лезла ко мне со всякими любезностями, воображая, что я ничего не замечаю. Просто – полуголая самка с нахальным лицом. Только вы, мужчины, можете быть такими слепыми!

Взволнованная воспоминаниями, Анна Пахомовна запирается в спальне и, впервые после долгого воздержания, прибегает к наркотическому действию валериановых капель.

Некоторое время мысли обоих супругов опять развиваются в форме заголовков. Духовное одиночество вольного каменщика. Реминистенции Анны Пахомовны. Колонна мужская и колонна женская. Трость как орудие справедливости. Что такое героизм? Роль случая в нашей жизни. Чуткость обоняния соседских кошек. А все-таки – что будет дальше? Время – врач скорби. Возможно ли полное взаимное понимание?

Последний вопрос получает неожиданное разъяснение. Минут через десять Анна Пахомовна выходит из спальни преображённой и с заплаканными глазами. В её походке есть что-то грациозное и в высшей степени женственное. Прежде всего она без слов целует небольшую лысину задумчиво сидящего Егора Егоровича и лишь затем говорит:

– Гриша, я все, все отлично понимаю. Может быть, я была немного легкомысленна, но я ничем не нарушила… я ничего, ничего не сделала дурного.

И прежде чем Егор Егорович успел широко открыть рот, она прибавила:

– Я всегда знала, что ты меня любишь и смело встанешь на защиту чести женщины и твоей жены!

Последние слова смешались со счастливыми рыданиями.

За оградой храма

Оказывается, Жорж далеко не мальчик, а вполне солидный инженер, подающий большие надежды и необходимый Франции своими познаниями. И даже возможно, что Франция позовет Жоржа применить его знания в колониях. Мосье Жорж говорит об этом небрежно, но с чувством человека, готового исполнить свой долг. Анна Пахомовна, подлинная мать, совершенно применилась к тону Жоржа и тоже рассуждает об этом как о вещи очень естественной, и удивляется только такой неосновательный человек, как Егор Егорович. То есть он, конечно, готов радоваться такому явлению, но как-то не вполне уверен, что Франция действительно нуждается в Жорже. В нем самом, например, Франция окончательно не нуждается, а как раз наоборот: никакой нужды не имеет. Анна Пахомовна легко себе представляет, что вот Жорж будет там что-нибудь строить или даже кем-нибудь управлять, хотя в колониях много негров и комаров.

– Но тогда, Жорж, тебе придётся купить пробковый шлем? Я слышала, что без шлема совершенно невозможно.

У самой Анны Пахомовны завелось в последнее время множество забот, каких раньше не было. Прежде всего – большое количество всякой починки; каким-то образом все стало быстро рваться и изнашиваться, особенно белье. Затем Анне Пахомовне пришлось вспомнить, что в юности, то есть сравнительно не так давно, она сама себя умела обшивать; конечно, простенькие фасоны, юбка и кофточка, труднее всего ворот, но можно пришивать воротничок из органди или галстучек из той же самой материи, что и кофточка. Дважды в неделю базар, каждодневно стряпня и дважды мыть посуду – самое неприятное. Невероятно быстро стала всюду скопляться пыль, даже какими-то хлопьями и кусочками, так что Жанна д'Арк и Достоевский задыхаются и чихают друг на друга. Главное – строжайшая, во всем вынужденная экономия. С Егором Егоровичем вместе высчитали, что могли бы прожить ещё полгода без особенных лишений, но во всех прихотях себя урезывая и при условии, что Жорж найдет скоро хоть какой-нибудь заработок. А затем? А затем, очевидно, крайняя нужда, даже нищета. Если даже продать земельный участок…

И вот тут начинался спор. Анна Пахомовна стояла за продажу, хотя найти покупщика и нелегко; все-таки можно будет ещё продержаться, пока Егор Егорович как-нибудь устроится. Егор Егорович, во всем уступчивый, единственно в этом никак согласиться не мог. Именно в своём участке и в доме все спасенье —: на случай чёрных дней, уж если, понимаешь, но совсем – г ложись и помирай. Как-нибудь отеплить дом, чтобы и зимой было можно жить. Нет, все что угодно, а домик сохранить! Огородик развести, капуста там, лук, помидоры, салат. «Это совершенно вздор, Гриша, потому что никогда не прокормиться. И если поселиться там, то уж ты никогда не найдешь работы в Париже. Во всяком случае, я не согласна доить корову». – «Коровы не будет, а вот я все думаю: кролики…» – «И ешь сам эту гадость! И почему ты думаешь, что не найдешь работы здесь?» – «Да нет, я только на случай, потому что ведь неизвестно…»

Анна Пахомовна не старуха и не желает окончательно лишать себя последних культурных условий жизни. Уж лучше немедленно переехать в две комнатки… Оставаясь одна дома, Анна Пахомовна даже плачет, вспоминая время, когда в Казани она была юной неопытной девушкой и мечтала о счастье, которого, конечно, так и не дождалась. И вот она вынуждена дважды в день мыть тарелки. Жорж – добрый мальчик и жалеет свою мать, а Егору Егоровичу совершенно безразлично, ему дороги только его масонские приятели. Этому человеку она отдала свою жизнь и была ему верна, отказавшись от тысячи возможностей, гордо отвергнув все, все, что бросали к её ногам. И вот – вся жизнь разбита, и её хотят заставить доить коров и кроликов!

– Если ты получишь место в колониях, я поеду с тобой, Жорж.

Жорж отвечает просто:

– Qui, maman^[111].

И действительно, Жоржу необходимо будет завести своё хозяйство. Это гораздо экономнее и гораздо солиднее. Жорж благоразумен, практичен, и ему, на русский счёт, приблизительно сто шестьдесят пять лет. В школе Жорж позволял себе некоторую ветреность, теперь у него круг серьёзных и полезных знакомств. Жорж нужен Франции, Франция нужна Жоржу.

Собственно, единственное, что смущает Анну Пахомовну, это пробковый шлем. Бывают ли дамские пробковые шлемы? Анна Пахомовна едет на верблюде в пробковом шлеме, окружённом розовым газом. Негры в страхе разбегаются. Анна Пахомовна отдыхает под пальмой, на которой растут бананы и финики. На Анну Пахомовну, погруженную в свои думы, нападает разъярённая жирафа, но её спасает вождь племени, богатейший индейский магараджа; он убивает жирафу и поливает одеколоном потерявшую сознание Анну Пахомовну. «Ах, кто это?» В награду за спасенье магараджа просит Анну снять на минуту пробковый шлем – и золото волос рассыпается по плечам. Дома, в своём вигваме (род тамошней гарсоньерки), Анна лежит, раскинувшись на шкуре убитой жирафы, то есть пантеры, и немного мечтает о магарадже, который в это время ветром скачет по пустыне, безнадёжно стараясь победить внезапно вспыхнувшую в нем страсть к белой женщине. Но придётся бедняге успокоиться: Анне довольно её европейских приключений! Стиснув зубы, бедная женщина роняет слезы в пробковый шлем.

Каким все это кажется сказочным и далёким от действительности! А между тем в канцелярии министерства колоний благодетельный чиновник как раз макает перо в чернильницу – и мир иллюзий вот-вот обратится в действительность.

* * *

Лоллий Романович Панкратов водит карандашом по обрывку картона. Любопытно, что ему совершенно нечего делать: заказов на коробочки и наклейку этикеток давно уже нет; все заказы отдаются лицам французской национальности, и это так естественно. На кусочке картона крупным и корявым почерком Лоллий Романович выписывает слово «естественно», подчёркивает, ставит два восклицательных знака и думает дальше.

Естественно, что во Франции преимущественное право на питание имеют французы, в Германии – немцы, и вообще уроженцы соответствующей страны. Естественно, что при наличии безработицы страдать от неё должен пришлый элемент. Лоллий Романович – пришлый элемент. И поэтому пониже слова «естественно» Лоллий Романович кургузым карандашом отмечает для памяти: «Пришлый Элемент». Оба слова с большой буквы, на конце нет твёрдого знака, так как русские интеллигенты перестали его употреблять приблизительно в девяностых годах прошлого столетия. Сознание этого явилось огромным удовлетворением, когда твёрдый знак был наконец уничтожен новым правописанием: личная инициатива и тут опередила законодательство.

Но в девяностых годах прошлого века ещё не была достаточно усвоена мысль о том, что преимущественное право на потребление пищи принадлежит людям господствующей в данной стране национальности, а просто считалось, что оно, по справедливости, принадлежит голодному; на этой основе были развиты социальные учения о распределении богатств, о соотношении труда и капитала, теория прибавочной стоимости и так дальше. Подходящий случай отметить на картоне буквенные изображения «и т. д.», «и проч.», «и т. п.». Следует подпись – «проф. Панкратов». Просто, безо всякого росчерка. Росчерк делают чиновники, профессора – никогда. Перед скромным сокращением «проф.» обладатель вышеозначенного имени добавляет всеми буквами и не без горечи «бывший». И ещё раз, с красной строки – «бывший, бывший, бывший», тем осложняя функции нервной системы. Затем остаток картона заполняется крупной вывесочной надписью, с потугами на стройность и чёткость букв:

Бывший ординарный профессор биологии Казанского университета Лоллиус Панкратус

От усиленного вдавливания карандаша Лоллий Романович чувствует большую усталость. Любопытно, что уже двое суток он ничего не ел, но, по выработавшейся привычке, особенно страдания не чувствует. Он также давно, почти неделю, не курил, чем и объясняется крайняя слабость. Организм, лишённый пищи, умирает гораздо медленнее, чем обычно думают, и менее мучительно, чем вы можете себе представить. Изумительна, например, стойкость некоторых растений. Земля совершенно высохла, а растение держится, даже кажется свежим и благополучным. Правда, оно питается преимущественно воздухом. В последнее, время Лоллий Романович также питается преимущественно воздухом. Умереть трудно. Поэтому случаи смерти только от голода сравнительно редки. Головастики, если их постепенно лишать пищи, уменьшаются в размерах и как бы возвращаются к исходной форме. Бывший профессор Казанского университета Лоллиус Панкратус находится в безвыходном положении. Собственно говоря – приближение конца. На остатке картона он приписывает «конец» – и повторяет его в форме уменьшительной и в разных вариантах, как-то: «кончик», «кончина», «концовочка», «finis coronat opus»^[112].

Была бы гораздо почтеннее фигура старого профессора, украшенного сединой свободно ниспадающей гривы, продолжающего свои работы даже и в тягчайших жизненных условиях. Он мог бы, например, за неимением чернил, заканчивать свой труд огрызком карандаша на кусках картона. Вот наконец он подписывает свою фамилию на последнем куске… Исполнен труд, завещанный от Бога мне, грешному… учёный откидывается в кресле (?), голова его медленно опускается на грудь, и он испускает дух. Огорчённая (или обрадованная) хозяйка комнаты продает старьёвщику ничтожные пожитки умершего, не заплатившего за месяц жильца… Спустя десять лет в лавку букиниста заходит любитель рукописей, обращает внимание на странную связку. Уже по первым страницам он догадывается, что перед ним гениальное, нигде не опубликованное произведение, написанное на незнакомом языке. Уловив восторг на его лице, букинист заламывает неслыханную цену – десять франков. Они торгуются целый месяц, и наконец любитель рукописей приобретает труд всей жизни профессора за шесть франков пятьдесят сантимов (тут тонкий символ: стоимость скромного обеда при-фикс). В заключение появляется в печати французский перевод замечательного труда по биологии, написанного забытым казанским учёным, умершим от голода в парижской мансарде. Фамилия, конечно, перепутана, в сноске пояснено, что город Казань находится в Сибири, на левом берегу Днепра, был населён чехословаками и срыт до основания раг les bolcheviks^[113]. О гениальной работе говорит печать всей Европы, и имя профессора попадает в книжку, на корешке которой осыпается одуванчик. Автор этой трогательной ерунды хватает томик с одуванчиком и швыряет его в гнилую морду старой сволочи Европы, изобретшей машину для резки картона, паспорт, парламент, национальность и теорию прибавочной стоимости. При несколько большей сдержанности в выражениях – можно бы сделать профессора героем приятной повести или говорящего фильма.

Но Лоллий Романович со дня ухода чехословаков из города Казани не удосужился вернуться к прерванным учёным работам и тем испортил свою биографию. То ли он испугался, то ли просто – необъяснимая халатность; человек другой, более почтённой нации никогда бы себе этого не позволил. Бежали минуты, шли дни, плелись года, старело тело, слабел дух – и вот уже кто-то стучится в дверь.

Не поворачиваясь, Лоллий Романович говорит:

– Войдите.

И по лёгкому покашливанию, предшествующему словам привета, угадывает, что его пришёл проведать единственный возможный посетитель – дорогой Тетёхин.

* * *

Неприличный вопрос вольного каменщика:

– Вы сегодня кушали, Лоллий Романович?

– Видите ли, дорогой Тетёхин, кушают только господа, дети и беженцы из западных губерний. Вас, вероятно, интересует, ел ли я сегодня? Во всяком случая, я ещё не курил.

Егор Егорович молча кладет на стол открытый портсигар и застывает в раздумье. Оба курят. Лоллий Романович сидит на месте, Егор Егорович погружается в туман, шатается и на глазах Лоллия Романовича начинает сидя плавать по комнате. На профессора раздражающе действует свет из окна, которое медленно качается, и он охотно принял бы меры; но не может встать из-за дрожи в руках и ногах. Недокуренная папироса падает на пол и забавно подпрыгивает, маячащая в дыму далекая фигура дорогого Тетёхина зачерпывает воды из ручья и выстукивает холодным предметом дробь по зубам профессора, который наконец возвращается из небольшого путешествия.

– Вы бы прилегли на минуточку, а потом мы пойдем закусить, потому что я ещё не завтракал. Я отворю окно, вам станет полегче; и воздух сегодня чудесный, совсем весенний.

Действительно – на дворе весна. Удивительна эта способность природы ни на что не обращать внимания и гнуть свою линию. Казалось бы: причём тут почки, листочки, щекотанье ноздрей живыми струйками кислорода? И газеты те же, и те же кровавые туши в мясных лавках, и радикалы щупают портфели, и теесефы дудят негритянским горлом, и густым потоком течёт по клоакам продукт человеческих потуг – при чем тут весна? И все-таки весна из полей вторгается в вонючий город и держится на уровне приблизительно четвёртых этажей. Заглянув в окно, она чихает от дыма и спешит дальше; её загоняет в город любопытство и природная весёлость, хотя было бы проще и естественнее копошиться в земле и развёртывать зелёные листочки.

Приподнявшись на локте, профессор говорит:

– До удивительности вам идёт роль благодетельного ангела. Пожалуй, сейчас я уже мог бы выкурить папиросу без последующих театральных эффектов.

– Выкурим после, закусивши. Только вот хорошо ли вам выходить? А то я могу принести сюда.

Они решают все-таки выйти. Шофёрский ресторанчик, при всей неказистости, известен доброкачественностью продуктов и дешевизной. Разговор начинает Егор Егорович после второго блюда, то есть после варёных овощей, ещё предстоит мясное.

– Я ведь не просто к вам шёл, Лоллий Романович. У меня в голове планы и планы. Множество новостей личной жизни. А кстати, я с похорон большого человека, но это между прочим.

– Профессор усердно жует и запивает кисленьким вином с водой. Настоящее, таким образом, сносно; будущее не представляется важным. У профессора побаливает зуб, и вообще зубы становятся негодными. В старости это естественно и неизбежно. Егор Егорович продолжает:

– События таковы, что мой сын Жорж, он ведь француз, французский инженер, получил место в Марокко, Это прямо замечательно! Мы теперь закажем по антрекоту? Я думаю – с жареной картошкой, её дают много. И вот давайте-ка чокнемся.

Они чокаются. Лоллий Романович, дожевав зелень больным зубом, окидывает собеседника приветливым и несколько удивлённым взором: откуда взялся этот чудак Тетёхин? А впрочем – отличный человек. И с неожиданной жадностью допивает свой стакан, даже зажмурив глаза.

– Получил в Марокко, и неплохие условия. Уж что он там будет созидать – не могу вам сказать; вероятно, он что-нибудь может, раз доверяют. И вот мы говорили с Анной Пахомовной, не поехать ли и ей в Марокко с Жоржем? Будет вести его хозяйство, а то уж он очень молод. Он теперь самостоятельный. Жорж неплохой мальчик и очень рассудительный; как-то они это умеют, такие практичные, прямо замечательно. Стал даже важным, все-таки и место и жалованье, приятно ему. Зовет с собой мать, ну, а мне так, конечно, нечего делать, никак не устроиться, я бы остался.

Жевать мясо больнее, чем зелень, но в мясе чувствуется сила. Только на этом блюде Лоллий Романович догадывается, что был голоден и, пожалуй, все ещё голоден, даже больше прежнего. Он усиленно налегает на хлеб и теперь слушает внимательно.

– Вот я и говорю. Анна Пахомовна уедет с Жоржем и будет, до некоторой степени, обеспечена; там и жизнь дешевле. А мы с вами, значит, попытались бы устроиться в деревне на постоянное жительство. Такой у меня план.

Лоллий Романович старается есть хлеб медленнее, потому что это последний кусок. В Казани он проводил лето в деревне, на берегу Волги. В те времена много работал и издал две книги; в деревне, преимущественно и писал, а зимой работал над лекциями.

– Стали бы мы там жить, огород разводить, мажет быть, курочек или кроликов. Скажите, Лоллий Романович, правда, что кролики так быстро плодятся?

– Из млекопитающих исключительной плодовитостью отличаются мыши.

– Ещё больше кроликов? Ну, мыши нам ни к чему. А вот ещё разводят во Франции голубей.

– Но вы имели в виду млекопитающих?

– Вот я и думаю, Лоллий Романович, если, например, дом отеплить, половину участка вскопать под огород да поставить; скажем, курятник или там для кроликов, то кое-как, может быть, и прокормимся своим трудом. Хорошо бы часть продавать, потому что там налоги, вода, удобренье, за все плати. Я все-таки надеюсь найти и какую-нибудь работишку в Париже, хоть так – время от времени, по счётной части или что. Тоже и кроличьи шкурки можно, продавать.

– Как вы думаете? Все-таки мы съедим ещё что-нибудь сладкое? Или просто сыру?

К сыру потребовался хлеб. Сыр – удивительное блюдо, нормирующее сытость обеда, одинаково необходимое для переевшего и недоевшего. После сыру даже французская папироса кажется ароматной.

План Егора Егоровича серьёзен, и Лоллий Романович слушает терпеливо. Оказывается, что дорогой Тетёхин считает себя в силах поставить в домике отопление, хотя не уверен, что стены будут хорошо держать тепло. Но ведь что же делать? Ночевать под мостами куда холоднее? Что вы думаете – и это может прийти! А вот французы живут и без отопления, жгут горсточку углей в камине – и ничего; ну, там пальцы распухают. У Егора Егоровича последних сбережений едва хватит на приобретение хозяйственного инвентаря – курятник там или голубиная клетка, но не хватит никак на безработную жизнь в Париже. А какое отопление у профессора в комнате? Папиросное отопление! Нет, эту жизнь нужно пересоздать целиком и решительно. Что скажет на это Лоллий Романович?

Профессор биологии не имеет определённого мнения о наилучших условиях жизни для таких организмов, как его собственный и дорогого Тетёхина. А впрочем – в какой мере это может касаться его?

– Я же вам говорю, что мы будем жить в деревне вместе, вдвоём. То есть, значит, вы и я – понимаете? И будем вести совместное хозяйство; я, скажем, буду по части огорода, копать там, сеять, сажать всякую штуку, потом с кроликами и голубями и прочее. А вы, Лоллий Романович, главным образом по части учёных указаний, что понадобится; анализ почвы, чтобы знать, чего подсыпать, борьба с вредителями, улучшение видов и родов растений, мало ли там что потребуется. Я в сельском хозяйстве самоучка, проще сказать – невежда;. знаю, что есть репа, а какого она класса – . – бог её ведает!

– Если вы имеете в виду Линнееву систему, то, конечно, пятнадцатого, tetradynamia. Это очень просто: шесть тычинок, из которых две длиннее прочих, и тычинки, не сросшиеся с плодником.

– Вот видите! А я её сею вразброс, как придётся.

– Я должен, однако, предупредить вас, что Линнеева система считается устаревшей.

– Это не беда, Лоллий Романович, мы как-нибудь. А может, вы в деревне занялись бы своими учёными трудами, там воздух хороший.

– Это трудновато без лаборатории. И у меня нет бумаги.

– Бумагу достанем. Вот насчёт лаборатории не знаю. У меня главным образом инструменты сельскохозяйственные и по плотницкой части. Ну, не сразу, а там увидим. Пока вы просто попишете, вы же все это хорошо знаете!

– Вы хотите сказать, дорогой Тетёхин, что берете меня к себе?

– Вот именно, зову вас вместе жить, все – напополам, вы да я. Так сказать – будем познавать Природу.

Лоллий Романович смотрит на корочку сыра, на пустой стакан и шейную запонку дорогого Тетёхина, добродушно мигающую над головкой галстука. Планы Егора Егоровича не кажутся ему достаточно логически обоснованными, особенно в части разделения труда, но и достойная реплика как-то не приходит в голову. Странное отсутствие находчивости! Возможно, следствие большой, очень большой усталости. С одинаковым успехом можно и рассердиться и заплакать; и то и другое унизительно. Но возможен также простой и честный ответ, а именно:

– Я должен сказать, что это не входило бы в мой планы, если бы у меня были планы. Впрочем, в последнее время меня занимала мысль об естественном исчезновении, хотя бы и постепенном, иначе говоря, о физической смерти, хотя это не всегда зависит от данного… от данного субъекта, то есть носителя желаний. Я надеюсь, вы меня понимаете?

Прежний Егор Егорович замахал бы руками и обрушился упрёками, – как же иначе разговаривать о подобных вещах! Но теперешний Егор Егорович как раз только что был на похоронах большого человека, истинного вольного каменщика, брата Эдмонда Жакмена, ушедшего к Востоку Вечному. Народу было довольно много: оказались какие-то родственники усопшего, и пришла едва ли не половина братьев ложи. Была сказана речь страховым агентом – настоящая, масонская, правильная и умиротворяющая речь. Смерть, конечно, существует, но в то же время её как бы и нет. Мастера, ушедшего к Востоку, сменяет мастер новый, и так Далее. Очень скорбно и очень жаль брата Жакмена. На кладбище было без шляпы холодно, но пахло весной. Егор Егорович спокойно отвечает на слова своего земляка, казанского профессора Панкратова:

– Понимаю, Лоллий Романович. Но ведь это можно и здесь, и там, все равно. Я тоже не молоденький и не очень счастливый. Может быть, все-таки давайте-ка поживем на свете ещё, вместе, как старые приятели? Я бы очень был счастлив, а то одному мне, Лоллий Романович, как-то сиротливо, что ли.

Зная свою природную чувствительность, Егор Егорович спешно закончил посильной шуточкой:

– Холостяцкая жизнь, Лоллий Романович, имеет свои прелести, – а впрочем, мне до сих пор не приходилось… Так вот, значит, пока мы договорились предположительно, а этак через месяц, я думаю, соберемся окончательно и поедем; кстати, и потеплеет. Верно?

Лоллий Романович не возражал и не сопротивлялся даже и тогда, когда уложили его чемодан и увезли его из Казани; за истекшие шестнадцать лет он не стал самостоятельнее.

* * *

По перрону вокзала проплывают чемодан, чемодан, ещё чемодан, чемоданчик, чемоданчик, картонка, теннисная ракетка в винтовых объятиях и семья Тетёхиных. Уезжающих Анну Пахомовну и инженера Жоржа провожает огромная толпа; в ней отметим опечаленного предстоящей разлукой Егора Егоровича; остальные – читатели, навсегда расстающиеся с почтённой русской женщиной и её французским сыном.

Анна Пахомовна читала «Анну Каренину» и потому всегда, садясь в вагон, тревожно ждала, не пройдет ли мимо окна, нагибаясь к колёсам, испачканный уродливый мужичок в фуражке, после чего Анне предстоит броситься под поезд на ближайшей станции. Мужичок не прошел, и поезд тронулся, отрезав и оставив на перроне главу небольшого, но отличного семейства.

Дальнейшее произошло вне поля зрения Егора Егоровича. Колеса постукивали на стыках рельс, пока поезд не прибыл в портовый город. Посадка на пароход свершилась в полном порядке, и без суеты, заработал винт, вспенив средиземные волны, – и вот уже виден африканский берег. Стило, создавшее образ примерной женщины, складывается и ввинчивается само в себя.

Проводив жену и сына, Егор Егорович употребил некоторое время на раздумье о том, как все это странно: были и уехали. Конечно, по сравнению с Сингапуром до Марокко – подать рукой. Потом Егора Егоровича заняла простая, но небезлюбопытная мысль, что вот одни люди едут с севера на юг, другие с юга на север, и все это сложно и хлопотно, а казалось бы – чего проще: обменялись бы потребностями, вынуждающими их ехать, и оставались бы каждый на месте. Однако, вдумавшись в вопрос глубже, Егор Егорович убедился, что это не всегда возможно и что предотъездная суматоха выбила его из колеи и мешает сосредоточить мысль на действительно серьёзных вопросах. Через недельку, окончательно ликвидировав квартиру и лишнюю мебель, двинется и он на новое жительство, да и пора, так как средства кончаются, а нужно прокормиться двоим бобылям. Хорошо, если кролики действительно так быстро плодятся, что пока ешь одного родится другой.

Дома, на улице Конвансьон, беспорядок и гулкая пустота; оголились окна, нет салфеточек, Фёдор Достоевский бежал в Африку со знаменитой девственницей. Пылесос можно продать, книжный шкапчик поедет в деревню, но «Митину любовь» в переплёте Анна Пахомовна увезла: самая её любимая книга.

В особый пакет Егор Егорович укладывает муаровую ленту, запон, перчатки и тайные книжечки, которых набралось немало. Одну оставляет для чтения – толстый томик о посвятительных обществах мира древнего и средних веков. До чего же все-таки интересно!

Перед Егором Егоровичем вырастает живописная фигура жреца с атрибутами богини Анубис. Тело Егора Егоровича тает – остается душа, а жрец превращается в богиню отменной красоты. «Откуда ты идёшь и чего ты хочешь?» – спрашивает богиня душу Егора Егоровича, пришедшего с вокзала и хотящего немножко почитать книжку, прежде чем заняться дальнейшей укладкой вещей. И однако душа отвечает: «Я иду издалека созерцать твою красоту; мои руки приветствуют твоё имя Истины; я явился сюда из страны, где не растут ни Акация, ни дерево Сонт, где нет зелёных листьев. И я хотел бы проникнуть во вместилище великих тайн». Тогда Анубис отворяет дверь и ведет душу Егора Егоровича длинными коридорами в дом Озириса. Там все стены увешаны тайнами, ими же уставлен пол, так что легко запнуться о раскрытый ящик или скамеечку для ног. В одном из ящиков Егор Егорович узнает свою скромную посуду (лучшая уехала в Африку лечь в основу хозяйства Жоржа), а рядышком чемодан с бельём и летний костюм в аккуратном чехле; через все это приходится перешагивать, пока, вместе со своим мистагогом, Егор Егорович не останавливается у двери с двумя колоннами. Он знает, что это два лика Истины, две правды, среди которых колеблется и мечется слабый человек. Между ними дверь, запертая на два крючка. «Знаешь ли ты, каково имя этой двери?» – «её имя – Открывательница божественного света». – «А имена двух крючков?» – «Один – мастер Истины, другой – мастер Силы, таковы их имена». – «Войди же, и ты познаешь сущность вещей».

Егор Егорович входит в спальню и видит на двуспальной кровати односпальное одеяло, оставленное ему уехавшей супругой. В душе его ощущение монашества. Ящики комода выдвинуты, и кое-что ещё нужно вынуть и уложить для перевозки в деревню. Кровать придётся продать за громоздкостью и ненадобностью. Вообще хлопот ещё много, И как странно случилось, что многие из вещей, игравших значительную роль в жизни Егора Егоровича и его супруги, теперь утратили важность и больше не требуются, в том числе и зеркальный шкап, и высокая электрическая лампа с изящной жёлтой юбочкой, и мягкий пуф, сидящий на котором кажется обвиняемым, заслуживающим снисхождения.

К жизни новой Егор Егорович готовится бестрепетно и даже в сиянии надежд. Как-нибудь жить надо; ну вот, попробуем жить так, а там увидится. Сидят же другие на земле и ещё похваливают. Свои огурцы и свой укроп. И воздух всегда чистый. Конечно, реже будут встречи с братьями по ложе, и особенно жаль, что не придётся забегать в аптеку Руселя. Этот превосходный человек поднёс Егору Егоровичу целый короб всяких необходимых медикаментов, и на каждом пакетике, на каждой коробочке, даже и на пузырьках надпись, включённая в треугольник. Вот милая душа! А брат Дюверже осведомился, не предполагает ли брат Тэтэкин оклеить стены своего загородного замка обоями lavables^[114], что практично и не будет стоить дорогому брату ни одного сантима. Ведь какой славный человек, а на вид – скопидом и деляга. Страховой агент, узнав, что Егор Егорович не может больше делать взносов по страхованию жизни, научил его, как можно, правда – с основательным убытком, извлечь одновременный доход из прежней аккуратности, так что Егору Егоровичу кое-что отчислилось, и эта сумма забронирована им теперь на чёрный день. Вообще все устраивается сравнительно благополучно, и здоровье держится. Пятьдесят три года – ещё не старость. Вот Лоллию Романовичу уже под семьдесят, и главное – слабоват. Это старость, слов нет!