Текст книги "Тропою волка"
Автор книги: Михаил Голденков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Что за странный герб у вашего рода? Ваш предок, должно быть, был большой шутник, раз взял такой символ, – сказал тихо Кмитич на ушко Алесе, – не от этого ли ваши неприятности и обнищание Биллевичей?
Алеся вздохнула, укоризненно взглянув на Кмитича.
– Никто сейчас не скажет, почему наш герб именно такой, – сказала она, – но я одно скажу: когда Биллевичи уехали из Полабья вместе с Рускевичами, покинувшими Рюген, то бежали они прежде всего от крестоносцев. А чего хотели крестоносцы от полабских руссов? Правильно: крещения! Наши предки были убежденными язычниками и уехали в земли языческих ятвягов и дайновы, то есть сюда. Наш герб – очень старый. А разве языческие могилы выглядели так, как на нашем гербе?
– Нет, то были курганы без всяких крестов, – ответил Кмитич.
– Верно. Просто сплетение рунических знаков, похожее на христианскую могилу – вот чем был наш герб. При Витовте, когда рыцарству отказали в паганской вере, Биллевичи просто чуть подрисовали герб под надгробную плиту. То же самое и с гербом Рюрика «Двузубец». Его герб – это вовсе не двузубец с надломленным зубцом, но руна, кою уже никто не прочитает. Герб «Колюмны» тоже из рун происходит.
– Тем не менее, в новом виде ваша символика мрачновата, не находишь?
– Нахожу. Но что я могу поделать?
– Ты просто мой товарищ по несчастью! – взял Кмитич Алесю за руку и крепко пожал. – Знаешь, что наш герб «Щренява» означает? Красное поле щита и серебряная толстая извилистая лента, напоминающая перевернутую латинскую S. Что это?
Алеся засмеялась:
– А я знаю, между прочим! Герб, говорят, пошел от Петра Кмита Собенского, одного из влиятельнейших рыцарей Польши. Но говорят, что герб был и за двести лет до него уже известен в Полоцке. Аналогичный герб был и у печатника Ивана Федорова, что в Московии пытался книги издавать. Он ваш родственник?
– Ты и это знаешь? – удивился Кмитич. – Порой мне кажется, что тебе не двадцать, а все сто лет! Так, любая моя, родственник, но дальний. Герб имеет полоцкие корни, верно. Те Кмиты, кто в православие подался, затем поменяли и фамилии, а вот общий с католиками герб остался. А знаешь, изначально герб был красным щитом с извивающейся змеей. Мы, Кмиты – из кривичей, а те змее поклонялись, то есть криви. И, думаю, когда Петр Собенский стал воеводой Кракова, то он должен был как-то замаскировать свою змею на гербе. Вот и изобразил вместо нее ленту и вставил также серебряный крест.
– Боже! – всплеснула руками Алеся. – То же самое и у вас произошло!
– Так! – засмеялся Кмитич.
Но разговор о гербах уже утомил Алесю.
– Ты бы хотел, чтобы кто родился первым? Мальчик или девочка? – спросила она, поглаживая Кмитича по руке.
– Всем буду рад, – улыбнулся он в ответ, – но если родится хлопец, то назови его Янушем, в честь Великого гетмана нашего.
– А если девочка?
– Тогда сама придумай.
Их милый разговор прервал очередной громкий тост поджаничего Михала:
– Вып’ем, спадары, за жаніха з нявестай! Хай жаніцьба дапаможа яму i далей таксама біць ворагаў! Аднойчы продак Самуля Кміціча Петр Кміт Сабенскій не жадаў шлюбу Барбары Радзівіл з каралем Жыгімонтам. Магчыма, што Петр быў правоў! Хай правоў апынецца горды нашчадак Кміта i цяпер, калі ўзяў у жонкі такую цудоўную дзяўчыну як Аляк-сандра Білевіч! [13]13
Выпьем, господа, за жениха с невестой! Пусть женитьба поможет ему и далее также бить врагов! Однажды предок Самуль Кмитич Петр Кмиты Сабенский не желал брака Барбары Радзивилл с королем Сигизмундом. Возможно, что Петр был прав! Пусть прав окажется гордый потомок Кмить и теперь, когда взял в жены такую прекрасную девушку как Александра Билевич! (бел.)
[Закрыть]
Гости, уже изрядно разгоряченные напитками, с заздравными криками подняли кубки. Кто-то даже выстрелил из пистолета в воздух, кто-то вскочил на стул…
Когда молодые остались наедине в комнате, то, раздеваясь, Кмитич обратил внимание на выпавший из кармана сложенный и изрядно затертый бумажный лист. Он поднял его. Алеся, полунагая, оглянулась:
– Что там, Самуль? Ты смотришь на эту бумажку, как на призрак!
– Черт! – Кмитич в самом деле с ужасом смотрел на сложенный листок. – Я же совсем забыл! Совсем вылетело из головы! Но как я мог такое забыть! Это же письмо, посмертное письмо Януша Радзивилла мне на жмайтском. Он написал его специально по-жмайтски, чтобы никто не прочитал. Я никак не мог прочитать его, так как никого вокруг не было из надежных людей, знающих жмайтский. И вот я ждал, что это сделаешь ты. Но если бы письмо не выпало из кармана, то я, наверное, не скоро вспомнил бы. Из-за тебя, милая Алеся, я все забыл.
– Не переживай, – Алеся подошла и обняла Кмитича за шею. – Давай, я прочитаю, что там.
Кмитич сел рядом с ней и протянул развернутый лист. Девушка взяла его и прочла:
«Когда ты будешь читать это письмо, дорогой Саму-эль, меня уже не будет на этой грешной земле. Вынужден сделать это ради Отечества. Ведь пока живя, существует проблема двоевластия в литвинской армии, а значит, дата освобождения Отечества нашего отодвигается на неопределенное будущее. Сожги это письмо после прочтения. Только ты должен знать эту тайну. Бейся за Спадчину! Верю в тебя. Не Сапега, но ты должен стать Великим гетманом. Собери войско, выдвори этих супостатов из нашего Княжества. Не подведи. Прощай. Да поможет тебе Бог.
Великий гетман Януш Радзивилл. Прости за все».
Алеся замолчала. Молчал, ошарашенный, и Кмитич.
– Значит, гетман покончил с собой! – произнес он после почти минутного молчания. – Пошел на это ради спасения страны.
Алеся ничего не ответила, опуская голову.
– Что ты намерен теперь делать? – спросила она после паузы.
– Я? – Кмитич не мог прийти в себя от замешательства. – Я соберу конфедерацию. Или нет, поеду в Витебское воеводство, соберу партизан. От армии толку нет никакого. Армия воюет в Польше, словно там наш родный край.
– Но ведь гетман хотел, чтобы ты собрал конфедерацию и, насколько я поняла, стал собирать войско вокруг себя. Чтобы стать гетманом.
– Это нереально, любимая моя, – покачал головой Кмитич, горько улыбаясь, – армия уже собралась вокруг Сапеги. Если я начну раскол, то пойдет гражданская война между мной и ним. Это ли всем сейчас нужно?
– Но организовывать отряды повстанцев на захваченной царем территории – это еще опасней и трудней! – карие глаза Алеси с мольбой уставились на Кмитича.
– Такие отряды уже существуют, – вновь покачал головой полковник, – я же лишь скоординирую их деятельность, объединю. И мы выбьем сами врагов из Орши, потом из Полоцка и Витебска тоже. Не надо ждать, пока Сапега придет. Переговоры идут в таком направлении, что эти земли Ян Казимир вообще может отдать царю ради спасения Польши. А что касается Карла Густава, то он вообще забыл про Унию. А царские войска тем временем осаждают Ригу. Там обороняется Магнус Де ла Гарды – единственный человек, который заинтересован в Унии, сейчас повязан по рукам и ногам. Ему самому нужна помощь. Так что ждать помощи мне – бесполезно. Людям самим нужно спасать себя, иначе… Плен и рабство. И разорение. Такое же, как наступило почти сто лет назад в Новгородской республике, а затем и в Псковской.
Александра тяжело вздохнула, прижалась к Кмитичу, положив голову ему на плечо:
– Это значит, что ты будешь где-то в лесу, и я даже письма тебе не напишу?
– Я сам буду посылать тебе письма и говорить, куда писать мне. Научи, я буду писать тебе на жмайтском, чтобы не перехватили царские псы.
– Добре, любы мой, научу… Ну, а сейчас давай спать. Устали мы оба.
И Кмитич, улыбнувшись, поцеловал жену.
Глава 16 Плен и освобождение Богуслава
«Русский воевода» Степан Чарнецкий понял одно – меньше надо спрашивать разрешения у нерешительного короля и больше действовать самому. Только тогда дело пойдет. Он тут же договорился с Павлом Сапегой. Литвинский гетман с двадцатью тысячами войска должен теперь был идти в Пруссию громить войска альянса, чтобы не дать им возможности собрать новые силы. Вернувшийся со свадьбы Кмитича Михал вновь окунулся в суету военных походов.
После беспечных дней в Евье первый день в армии вверг юного князя в уныние, но Михал быстро адаптировался. Несвижский князь вместе с Винцентом Гонсевским возглавил авангард армии Сапеги. Уже 8 октября этот авангард столкнулся под прусским местечком Простак с войсками брандербург-ского курфюрста, где находился и Богуслав Радзивилл. Войско альянса расположилось на берегу реки Пис, готовясь к переправе по мосту, чтобы следовать к крепости Элк на воссоединение со шведским войском Валенрода. Но появление литвинов остановило переправу – альянс готовился отразить атаку. Гонсевский решил применить хитрую тактику: вначале он отправил шесть сотен крымских татар с заданием найти брод и, переправившись на другой берег Писы, с тыла незамеченными подойти к мосту. Те так и сделали. Сам же Гонсевский, вступив в короткий бой, любимым русским приемом – ложным бегством кавалерии – стал заманивать немецких рейтаров в засаду. Этот маневр тут же распознал чуткий, как лис, Богуслав.
– Это засада! Я хорошо знаю тактику литвин! – кричал Богуслав брандербуржцам. Слуцкий князь, конечно же, не имел времени, чтобы рассказать, что именно так заманили братья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи под удар засадного полка наемную армию Мамая, когда воевали против него на Дону в 1380 году на стороне Тохтамыша. Не успевал он напомнить немцам и о «бегстве» литвин при Грюнвальде, заманивших крестоносцев под удар смоленских хоругвий. История ничему не научила брандербуржцев, и те, не слушая Богуслава, посчитав, что враг повержен и паникует, увлеклись преследованием. И попали-таки в засаду. Их атаковали гусары и драгуны. Рейтары не выдержали боя и побежали сами, уже по-настоящему. Остальные, видя убегающих товарищей, бросились на мост. И вот тут-то неожиданно с диким улюлюканьем появились крымские всадники в своих высоких шапках. Закипела жаркая схватка. Организованное сопротивление смогли оказать лишь солдаты Богуслава, кто, в принципе, был готов к такому повороту событий, контролируя переправу. Однако бегство и паника остальной части армии все смешали. Литвины напирали с одной стороны, татары – с другой, по ним били из пистолетов и мушкетов драгуны, но на месте упавших татар возникали новые. Ожесточенная рубка быстро клонилась к победе Гонсевского.
Михал Радзивилл вместе с полковником Короткевичем и бывшим могилевским воеводой Поклонским вновь дрался в первых рядах, даже не подозревая, что где-то впереди опять находится его кузен. Сам же Слуцкий князь яростно отбивался от татар, ловко фехтуя в седле саблей. Он проткнул одного, срубил второго, застрелил третьего татарина, но четвертый сзади ловко полоснул саблей по голове Радзивилла. Богуслав успел заметить врага, уклонился, но скользящий удар все равно пришелся князю по голове, и если бы не шляпа и пышная шевелюра – он был бы смертельным. Кровь хлынула на лицо, и Богуслав едва усидел на коне, завалившись на бок, еле-еле удерживаясь на боку коня одной рукой, чтобы не упасть. Но раненый князь все же не удержался в седле и рухнул на землю.
Какой-то татар™ тут же подскочил к нему и хотел заколоть его своей острой хоругвью, но Богуслав, собрав силы, уклонился от удара и ухватился за копье рукой. Клик! Тонкое древко обломалось, наконечник остался в руке Слуцкого князя. Молодой адъютант Богуслава Суловский все это видел, он выхватил пистолет, тот не выстрелил, Суловский схватил второй и выстрелил-таки в ордынца почти в упор. Татарин вздрогнул, оскалился и рухнул. На Суловского тут же напрыгнули сразу двое и повалили его на землю. Татарский хорунжий набросил Богуславу на руки веревку и повел за собой его и Суловского. В плен попало до семи тысяч человек. Около трех тысяч бран-дербужцев и литвин погибло…
– Кто таков? – к Богуславу, сидящему на траве со связанными толстой веревкой руками, подошли два татарина и литвинский офицер в лисьей шапке с пером. Богуслав узнал литвина – это был новогрудский полковник Троян-Станислав Войнилович. Татары сразу поняли, что к ним в руки попал некто знатный, а тут и некий литвинский солдат опознал Слуцкого князя и доложил полковнику Войниловичу. Войнилович с сорока всадниками прискакал в расположение крымчан, чтобы забрать Радзивилла. Рядом с Богуславом также со связанными руками сидел понурый Суловский.
– Ваше имя, пан? – повторил вопрос Войнилович.
Богуслав искоса посмотрел на полковника, в надежде, что тот не признал его «разукрашенную» кровью физиономию.
– Я Францыск Иванкович. Ротмистр, – соврал Богуслав. – Можно мне умыть лицо и перевязать голову? Я ранен. Мне дурно, пан.
«Боже, какой позор! Я в плену! – думал в отчаяньи Слуцкий князь, невзирая на головокружение от контузии. – После Бастилии я дал себе слово попасть в руки к врагам только мертвым! И вот…»
– Да какой же вы ротмистр, пан Радзивилл! – усмехнулся Войнилович, глядя на залитое кровью лицо Богуслава. – Я вас прекрасно узнаю, даже в таком виде. Ну и птичка же попала в нашу клетку! А ну-ка к Гонсевскому его!
Татарин схватил веревку и дернул Богуслава к себе, давая понять, что пленник его. Но Войнилович сделал знак своим людям, те подошли и бесцеремонно оттолкнули татарина, затем потянули за веревку Богуслава, призывая его подняться на ноги. Радзивилл с трудом встал и чуть вновь не упал на землю – солдат опять с силой потянул веревку. Шатающегося из стороны в сторону Слуцкого князя привели к смоленскому князю Винценту Гонсевскому.
– Ну, день добрый, пан Богуслав, – усмехнулся Гонсев-ский, стоя около своего коня в доспехах панцирного товарища, рядом с только что установленным шатром, – для вас, конечно, сегодняшний солнечный день не очень добрый, а вот для меня очень даже неплох. Вам нужен врач? Сейчас я пришлю лекаря. Эй! Лекаря сюда! – крикнул Гонсевский в сторону.
– Что вы намерены со мной делать, изменник Литвы? – гордо взглянул на полевого гетмана Богуслав, с трудом поднимая запекшиеся от крови веки. Взгляд при этом получился еще более надменный, чем даже хотелось самому Слуцкому князю. Высокий чистый лоб Гонсевского покраснел, на нем выступили жилы.
– Это вы предатель, пан Богуслав! Вы воюете с врагами его королевского величества!
– Почему же! – усмехнулся Богуслав, шатаясь и едва стоя перед Гонсевским. – Я воюю с врагами моего королевского величества, – он особенно выделил слово «моего».
– Вас следует казнить! – багровел Гонсевский, сжимая кулаки. – Повесить как изменника родины.
– Ну, так казните. Мне трудно стоять, пан гетман. Трудно даже говорить. Лежать в земле или висеть будет намного легче.
Тут к ним приблизился Михал. Без шляпы, в белой рубахе, с развевающимися на летнем ветру светло-каштановыми волосами, в новых скрипучих ботфортах, в прекрасном расположении духа. Михал увидел, что Гонсевский разговаривает с каким-то пленным, и… обомлел. Пленным был его кузен!
– Богуслав?! – Михал подбежал к двоюродному брату. – Ты ранен? Пан Винцент! Велите его перевязать! Опять ты здесь, братко!
– Остыньте, полковник! – остановил Гонсевский Несвижского князя. – Это не просто ваш кузен, а прежде всего изменник и военнопленный!
– Вот и ведите себя, пан Гонсевский, соответственно шляхетскому кодексу чести касательно военнопленных неприятельских командиров! – взорвался Михал. – В противном случае я буду на вас жаловаться королю!
У Гонсевского нервно задергалось веко. Он боялся прогневить Яна Казимира. Вступать в конфликт с Михалом смоленский князь также считал опасным для своей карьеры. Он хорошо знал, как близки Ян Казимир и Михал Казимир Радзивилл.
– Добре, – буркнул полевой гетман, – берите своего родственничка и делайте с ним, что хотите. Только учтите: он пленник крымчан, Супана Казы-аги, с ним и договаривайтесь. Ну, а по поводу лекаря я уже распорядился. Сейчас ему промоют рану.
– Дзякуй, Михал, – улыбнулся краешком рта Богуслав.
– Пошли, тебя умоют и перевяжут, – взял под руку Богус-лава Михал, – выглядишь ты ужасно.
– Хорошо, что не видит Анна Мария.
– Что у тебя с Аннусей?
– Я люблю ее.
– А она тебя?
– Души не чает. Боюсь я за нее, Михал. Вначале отец. Сейчас вот я. Ну прямо mało ominę [14]14
злая ворожба (лат.)
[Закрыть]. А девушке нет еще и шестнадцати!
– Заткнись, никакой ворожбы нет. Просто ты не с теми связался. Никто тебя здесь не тронет, – сердце Михала сжалось. Он впервые видел Богуслава таким раздавленным и сломленным, но думающим при этом об Аннусе.
– А ведь я так и думал! – вздохнул Михал.
– Что думал?
– То, что у вас каханне!
Богуслав не ответил. Он единственный из всего окружения своей воспитанницы Анны Марии Радзивилл сомневался в искренних ответных чувствах своей подопечной. Любил ее и не верил, что и любовь юной девушки к нему так же сильна. Хотя все знали, что дочь Великого гетмана влюблена в Богуслава по уши. Девушка пыталась скрыть свою греховную страсть к двоюродному брату отца, но это у нее не получалось. Они постоянно переписывались, посылая друг другу нежные послания. На трогательные письма Аннуси Богуслав порой отвечал с нескрываемой ревностью, умолял быть осторожной со всякого рода извращенцами типа Михала Паца. Также Богуслав неизменно просил Аннусю уничтожать его письма сразу после прочтения.
Ну а в последнее время тетушка Анны Марии Катажина Глебович как-то уж чересчур настойчиво принялась подыскивать для «сиротки Аннуси» женихов. Это просто выводило из себя Богуслава.
– Говорят, ты вывез тело Януша из Тикотина? – слабым голосом спросил Богуслав, опираясь на плечо кузена.
– Так, вывез. Мог бы это сделать и ты! Ты ведь был там раньше меня.
– Но я не успел и не мог. У меня под носом был Сапега. Но все равно, дзякуй тебе великий.
– Дзякуй, – недовольно передразнил кузена Михал, – вечно все на меня сваливаете. Почему-то я один должен думать о вещах, на которые всем Радзивиллам наплевать! Забрать Януша из крепости была в первую очередь твоя обязанность. Ну да ладно. Где сейчас Аннуся?
– В Курляндии. В Митаве. Бедная девочка! Мир ополчился против нее!
– Почему? Что еще? – заволновался Михал.
– Муж сестры Януша Юрий Кароль Глебович ultimis diebus (последними днями-лат.) с пеной у рта отстаивает свое право на наследство Януша. Эта сука считает, что у его жены Ка-тажины на наследство покойного кузена нашего больше прав, чем у Аннуси, его единственной дочери!
– Вот же сволочь этот Глебович!
– Тут, думаю, даже не он сволочь, а больше тетушка Катажина, которая его подстрекает. И не зря она так активно подыскивает пассию для моей Аннуси.
– Ладно, в суде разберемся! Я этого дела так не оставлю.
– Поздравляю с назначением. Ты уже полковник! – перевел разговор на другую тему Богуслав.
– И не только, – буркнул Михал, – я нынче подчаший литовский. Не слышал? Умер дядя Михал Кароль.
– Кузен твоего покойного отца?
– Так.
– Жаль! – Богуслав перекрестился. – И этот умер. Уже третий Радзивилл откинул копыта.
– Его должность и перешла ко мне. Кстати, ты знаешь, что там, под Варшавой, ты застрелил Яна Ковалевского?
– Я не разглядывал, в кого стреляю, а лишь обеспечивал надежную охрану короля, – недовольно буркнул в ответ Богус-лав, – козырек от шлема скрывал лицо. Сожалею, – он остановился. Ковалевского Богуслав, конечно же, узнал тогда, но уже не мог, чтобы не выстрелить – иначе погиб бы Карл Густав. Богуслав, в самом деле, сожалел об этом случае, успокаиваясь лишь тем, что спас остальных: Михала, Собесского, Полубинского… Там, у Бялолукского леса, Богу славу так же, как и Михалу, было тяжко видеть зазря погибший цвет литвинской тяжелой конницы. Лица падающих из седел под немецкими и шведскими палашами и пулями гусар еще долго стояли перед тазами Богу слава. Но в этом он винил лишь Яна Казимира и его глупейший приказ атаковать превосходящие силы Карла Густава всего шестью сотнями гусар Сапеги. Вот только не осталось у Слуцкого князя больше сил, чтобы объяснять это Михалу. Несвижский ординат и сам должен все понимать, считал Богуслав, не маленький хлопец уже младший из Радзивиллов.
– Подчаший, говоришь… – Богуслав усмехнулся, прикладывая ладонь ко лбу. – Ну, раз ты подчаший, то принеси мне чашу красного вина. Я потерял много крови, – Богуслав тихо застонал, и Михал подхватил его под руку – иначе его кузен упал бы.
– Носилки! – крикнул Мйхал. Как раз в этот момент подбежал лекарь со своей походной сумкой, а два мушкетера уже несли носилки, на которые осторожно положили обмякшее тело Богуслава Радзивилла. В ушах Слуцкого князя все шумело, и язык отказывался говорить.
Богуслава отдали на поруки Михалу. Правда, Несвижскому ординату пришлось пообещать, что провинившийся перед королем Речи Посполитой Богуслав больше уже никогда не вернется к Карлу Густаву и его союзникам. С татарами Казы-аги Михал также договорился. Зная, что им в руки попал знатный пленник, хитрый Казы-аги требовал и достаточно знатный выкуп – 12 ООО талеров.
– Дьявол! – ругнулся Михал. При нем таких денег не оказалось. Он заплатил 3 ООО талеров, но татары согласились отдать ему Богуслава под честное благородное слово, что оставшуюся сумму он выплатит позже, и потребовали заложника. Заложником вполне добровольно согласился стать гусарский хорунжий из полка Михала Петр Гноинский, полностью уверенный в том, что деньги вскоре выплатят.
– Отлично! – Михал полагал, что конфликт разрешился весьма успешно. Он даже не стал намекать Богуславу, чтобы тот сам позже уплатил 9 ООО талеров за собственный выкуп. Михал полагал, что Богуслав и так все понимает. Увы, похоже, что раненый, с плохо соображающей головой, Богуслав всего этого как раз толком и не осознавал. Слуцкого князя умыли и перевязали, дали выпить красного вина. Чувствовал он себя очень скверно – голова кружилась, постоянно тошнило, и несчастный Богуслав, едва осушив кубок, отключился в повозке для раненых.
Но как все скоротечно на войне! Только что светило солнце, а вот уже проливной дождь! Только что татары разбили брандербуржцев, а теперь уже сами разбиты ими и бегут, побросав обозы, знамена, пленных и раненых, бегут от обрушившегося града пуль и сабель. Менее чем через сутки под Филиповом брандербуржцы и шведы генерала Спинбока, словно черти из табакерки, выскочив из дождевых струй, атаковали Гонсевского, разгромив его авангард. Погиб Коротке-вич, попал в плен Поклонский… Только что Гонсевский, под-боченясь, свысока взирал на пленного Богуслава с залитым кровью лицом, и вот уже сам, бледный, со связанными руками, брошен в мокрую грязь вражескими солдатами. Под струями дождя мушкеты литвинских пехотинцев стреляли плохо – порох на полках тут же промокал, а вот шведские драгуны, используя морские мушкетоны, имеющие защиту от воды, палили часто и точно из своих стволов. Под Михалом упал сраженным его любимый вороной конь Пегас. Сам Несвижский князь перелетел через голову коня и упал в мокрую жижу. Его бы точно добили или схватили неприятельские драгуны, если бы не ловкий татарский всадник, затащивший парня к себе на седло с криком: «Чабук! Чабук!» – и тут же пришпоривший коня, убегая вон от настигающего врага.
Богуслав не слышал начала боя. Он спал в телеге, накрытый овчинным тулупом, метался в бреду, видя в беспокойном сне каких-то чудовищ, вампиров с окровавленными зубами, прятался от них в темном пруду… Проснулся Радзи-вилл от крупных капель воды, часто падающих ему на лицо с навеса, продырявленного, как решето, не то пулями, не то осколками гранаты. Раненый князь с трудом подполз к выходу. В нос ударили сырость и запах хвои. Его телега стояла на узкой проселочной дороге, среди елей, брошенная всеми. Дождь уже прошел, но с намокших еловых лап падали крупные капли. По ночному темно-аспйдному небу плыли серые осенние облака, то скрывая, то открывая серебристый фонарь Луны. В этом переменчивом лунном свете Богуслав разглядел мертвые тела нескольких татар, темнеющие в лужах и в мокрой траве. Богуслав быстро сообразил, что прошел бой, в котором крымчан разбили наголову.
«А где же Михал? Нет никого… Нужно бежать! – лихорадочно соображал Богуслав. – Бежать? Но куда? Да и есть ли силы, чтобы бежать?» Голова по-прежнему кружилась, в руках и ногах чувствовалась неимоверная слабость, веки горели. «Наверное, у меня жар», – подумал Богуслав. Где-то на расстоянии послышался топот копыт, громкие гортанные команды на немецком…
– Hilfe! Ich bin hier! [15]15
Помогите! Я здесь! (нем.)
[Закрыть]– громко крикнул Радзивилл, чувствуя, что на крик ушли последние силы. Стук копыт по мокрой глинистой почве раздался совсем рядом, и к телеге подскакали два всадника в заломленных шляпах. В их руках тускло поблескивали обнаженные сабли. Во мраке ночи, слабо освещаемой луной, Богуслав не мог дать гарантии, что эти темно-серые силуэты драгун и есть брандербуржцы – всадники могли оказаться и литвин-скими или польскими драгунами.
– Wer ist da? [16]16
Кто здесь? (нем.)
[Закрыть]– громко спросил один из них, и Богуслав понял – перед ним союзники.
– Я Богуслав, Богуслав Радзивилл, – ответил Слуцкий князь, и тут же в его глазах все потемнело, серые силуэты немецких драгун расплылись. Богуслав потерял сознание, рухнув лицом в овчину.
