332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Голденков » Тропою волка » Текст книги (страница 10)
Тропою волка
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:25

Текст книги "Тропою волка"


Автор книги: Михаил Голденков






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– По той причине, что король Ян Казимир бездетный и уже в летах, – важно глаголил Одоевский, бросая косые взгляды на Кмитича, – Корона Польская могла бы прислать послов нашему светлому государю Алексею Михайловичу с просьбой взойти на трон Польши и Литвы.

Кмитичу стало казаться, что он попал на представление веселой шутовской батлейки: требования послов напоминали об увеселительных кукольных театрах на ярмарках в былой Вильне или Полоцке, когда собравшиеся люди смеялись над глупостями, которыми кукловод озвучивал своих тряпичных героев – жадного шляхтича или врача-шарлатана. Но московские послы все говорили серьезно, с угрюмыми каменными лицами, исполненными важности.

Что же касалось судьбы Великого княжества Литовского, то, по мнению Одоевского, «оно и так под царскою рукою утвердилось». Комиссары уехали, ничего не ответив, сказав, что все это надо обсудить. «Обсудить… С лучшими лекарями страны», – хотел добавить Кмитич, но не стал. Лично ему все было понятно: с этими людьми договариваться о чем-либо невозможно, ибо они пришли из мира, где все поставлено с ног на голову.

– Разговаривать с глухим невозможно. Их нужно только выбросить отсюда пиками да саблями, – сказал Кмитич Кра-синскому. Тот лишь тяжело вздохнул.

Ничего не ответили литвинские послы и на пятой встрече, состоявшейся 20-го числа. Зато между самими комиссарами Речи Посполитой, между литвинами и поляками, начались жаркие споры. Первые говорили, что московитяне несут полную околесицу и слушать их вообще не надо. Вторые говорили, что с сумасшедшими обычно лекари советуют во всем соглашаться. И нужно кое-что принять из их требований.

– Добре, панове, – не выдержал Красинский на предложение поляков отдать часть Литвы Московии, – а почему бы тогда, руководствуясь вашей логикой, не пообещать царю трон польский?

– Ну, это уж вообще! – стали возмущаться поляки, но Красинский их остановил:

– Я ни пяди родной земли им не уступлю! Но раз уж они такие странные люди, то будем их за нос водить. Ведь все равно Ян Казимир на такое сумасшествие никогда не пойдет. Он лучше из деревенской хаты хлопчика принесет да на трон посадит, чем призовет тирана из Азии на престол Народной Республики. Давайте соглашаться, а там видно будет.

И вот, на очередной встрече, комиссары, краснея от стыда, начали что-то лепетать по поводу возможности воцарения Алексея Михайловича на польском троне, но на определенных условиях. И вот эти условия нужно было теперь тщательно обсудить и согласовать. Красинский же одним из таких условий называл полный вывод московитских войск из Литвы за границу, установленную Поляновским мирным договором от 1634 года.

Комиссары от Литвы укоряли и австрийских посредников, и польских товарищей за то, что те, похоже, поставили крест на ВКЛ, намереваясь полностью сдать страну захватчикам. Поляков заботила лишь Польша. Ну, а московские послы продолжали даже во время переговоров демонстрировать литвинам свою силу: в эти дни по приказу царя московские ратники нападали на шляхетские дворы в пограничном Гродненском воеводстве, забирая имущество, а шляхту заставляли присягать царю. В Троках атаке подвергся двор пани Патихи. Московиты взяли несчастную женщину в плен и все ее добро разворовали.

Тем временем проект унии двух держав кое-как составили, набросали на бумаге и отправили на рассмотрение в сенат. Позже этот же вопрос должен был рассмотреть очередной сейм Речи Посполитой. Делегации, таким образом, ушли на каникулы до октября. Кмитич же, пользуясь случаем, отпросился на это время в Кейданы, где его уже ждала Алеся.

– Женюсь! – радостно оповещал всех Кмитич.

Глава 14 Ливонский крах царя

Губернатор Ливонии Магнус Де ла Гарды, кажется, был застигнут врасплох, хотя подобного поворота событий он просто обязан был ожидать, и ожидал, проклиная в глубине души своего короля, кочующего по польским полям. Гарнизон рижской фортеции насчитывал не более шести тысяч человек. 24-го августа при приближении царских войск к Риге Де ла Гарды приказал оставить стены форштадта – городского посада – и срочно отступить за городские укрепления. В спешке рижане оставили нетронутыми пригородные сады, что облегчило московской пехоте земляные работы на своих укреплениях под прикрытием деревьев. В короткие сроки царские солдаты и стрельцы возвели дюжину земляных «городков» для укрытия от обстрела со стен города.

Шесть батарей царского войска принялись беспощадно бомбить Ригу. Помимо чугунных ядер и гранат на город обрушились зажигательные снаряды – каленые ядра, а среди мортир применялись новейшие камнеметы – пушки с тонкостенными стволами, способные метать каменные ядра. Производя сопоставимые с гранатами разрушения, снаряды этих мортир не были дорогостоящими и сложными для заряжания, в отличие от «гранат больших» – мортирных бомб. За первые сутки по городу было произведено 1700 выстрелов изо всех видов орудий. Жители города были жутко перепуганы этим огненным градом, обрушившимся на их мирный торговый порт. К губернатору потянулись люди, умоляющие сдаться на волю победителя и уберечь Ригу от полного разгрома и пожара.

– Мы скорее умрем, чем сдадимся этим гуннам! Вы разве не слышали ничего о Ливонской войне с Иваном Васильевичем Ужасным? – хмурил в ответ рыжеватые брови несгибаемый швед. – Я не рассчитываю на милость этих варваров, а вот на помощь с моря – рассчитываю.

И вправду – хотя московиты обложили город, морские пути Риги были полностью свободны. Солдаты заверили губернатора, что будут сражаться до последней капли крови. И помощь, в самом деле, прибыла: прямиком из Швеции 12 сентября в рижский порт вошли суда, доставившие гарнизону крепости подкрепление в количестве 1400 солдат.

Трижды Де ла Гарды и рижский граф Торн делали весьма удачные вылазки, громя пушки и укрепления под стенами Риги, уничтожив более сотни пехотинцев и артиллеристов врага. Однако при последней такой вылазке пуля стрельца настигла графа Торна, и тот, сраженный, вывалился из седла. Произошло это в тот самый момент, когда отряд защитников города уже ретировался по мосту обратно в городские ворота. Торна никто поднять не успел, и раненый офицер попал в руки стрельцов. Те тут же добили несчастного графа, отрубили ему голову, насадили ее на вилы и стали носить перед стенами города, издевательски хохоча.

– Огонь по мерзавцам! – приказывал Де ла Гарды, и рижские пушки открывали яростный огонь.

Московиты тут же ретировались, потеряв нескольких человек. Но на следующий день они вновь показались у стены, уже на большем расстоянии, вновь с вилами и головой несчастного Торна. Де ла Гарды в подзорную трубу хорошо рассмотрел сотника, держащего окровавленные вилы. Этот же самый был и в прошлый раз, его трудно было не узнать – с длинной яркорыжей, словно крашеной, бородой, в ярко-зеленом кафтане.

– Он же пьян! – воскликнул молодой ротмистр, также в подзорную трубу расматривающий издевающихся над рижанами московитов. – Посмотрите, герр губернатор! Как же это?! Ведь им пить вера запрещает!

– Ну, в Московии запретов мало кто придерживается, – Де ла Гарды с хмурым видом сложил свою подзорную трубу, – велите пальнуть по ним из пушек, ротмистр! Удручающее зрелище! Бедный Торн, воздай Господь его душе по заслугам!

Пушки вновь отогнали краснобородого стрельца с его отрядом. Но и на третий день этот сотник не угомонился. Его ярко-рыжая борода вновь мелькала под стенами Риги, на достаточно близком расстоянии, но проливной сентябрьский дождь не позволил мушкетерам и канонирам выстрелить – порох на полках мушкетов и фитили пушкарей быстро намокали.

– Черт бы его побрал! – не сдержался всегда спокойный и сдержанный Де ла Гарды. – Это не должно сойти им с рук! Готовьте ночью вылазку, ротмистр! Вдарим по ним! Да, и запомните, с какой стороны каждый раз этот ублюдок приезжает и куда уезжает! Мы ему обязательно нанесем ответный визит!

Кажется, царское войско чувствовало себя в полной безопасности под стенами Риги. И зря. Прохладной и влажной после дневного ливня сентябрьской ночью ворота с грохотом опустились, и из города выскочил строй драгун и кирасир, ведомых самим Де ла Гарды. В руках у драгун в лунном свете мутно поблескивали бронзовые стволы мушкетонов – морских коротких мушкетов с расширенным на конце стволом, стреляющих картечью с большим разбросом. Шведы, морская нация, похоже, первыми сообразили, что эти абордажные ружья можно также неплохо применять и в наземном бою. Драгуны развернулись полумесяцем и выдали в упор залп по выскочившим из укреплений пехотинцам и пушкарям. Крики сраженных ратников заглушили ночное эхо дружного залпа. Драгуны расступились, и, словно железная лава, в лагерь москови-тян влился поток из сотни кирасир. Их круглые каски и обнаженные палаши матово поблескивали в темноте осенней балтийской ночи. Им вослед устремилась рижская пехота, озаряя ночь вспышками выстрелов. Московитяне разбегались. Грохотали гранаты – это пехотинцы стали забрасывать артиллерийские редуты огненными бомбами. Кое-где взрывы просто разрывали ночь пополам ярко-оранжевыми фонтанами и громовым грохотом – на воздух взлетали ядра и порох царских пушкарей вместе с ними самими.

Магнус Де ла Гарды в черном медном кирасирском шлеме и в черной кирасе на вороном коне в сопровождении ста тяжелых всадников стремительно скакал вглубь лагеря, туда, откуда появлялся краснобородый стрелецкий сотник. Из-под сотен копыт рослых скакунов брызгами летели грязь и вода.

– За мной! Ищите краснобородого! Только он мне нужен! – кричал скачущим за ним кирасирам губернатор Риги. А вот и тот, кого он искал! В белой рубахе, с саблей в руке, краснобородый сотник метался возле шатра, что-то крича в беспорядке бегающим стрельцам. Кирасиры с ходу налетели на растерявшихся московитов, рубя их налево и направо. Рыжебородый сотник выстрелил из пистолета в кирасира, отшвырнул бесполезное оружие, схватил второй, стал целиться… В какой-то момент он в ужасе замер. Прямо на него несся черный всадник – лишь длинные светлые волосы выбивались из-под шлема, но и они в темноте ночи казались почти вороными. Что-то роковое и страшное было в этом приближающемся всаднике со сверкающим клинком в руке, выставленным вперед прямо на сотника. Черные брызги воды и мокрой земли вылетали из-под копыт его вороного коня. Рыжебородый с открытым ртом в страхе смотрел на наплывающего на него, словно само возмездие, всадника, и ему казалось, что это если не Архангел Михаил, то уж точно демон пришел за его грешной душой, ну а грехов у него хватало, и сотник сам это знал… Всадник летел на него как-то медленно, словно во сне, но стрелецкий командир ничего не мог поделать против судьбы. Лишь с ужасом взирал на приближающуюся смерть… Со страшным свистом сверкнувший в ночи палаш словно разрубил черное полотно тьмы. Голова рыжебородого отлетела и, как пустая тыква, покатилась по земле. Обезглавленное тело с пистолетом в руке еще секунды две постояло, а затем с шумом рухнуло прямо в грязную лужу. Де ла Гарды остановил коня, спрыгнул, поднял брошенную кем-то пику, с силой насадил на нее голову с выпученными от ужаса глазами и еще более красной от крови бородой и воткнул в землю.

– Теперь будешь пугать собственного царя своей дохлой рожей, – произнес губернатор, удовлетворенно хмыкнул и вновь впрыгнул в седло.

А вокруг громыхали взрывы, белые пороховые облака клубились по всему лагерю московитов, трещали мушкеты, звенела сталь клинков, раздавались крики, фыркали кони. Пехотинцы рижского гарнизона исправно били залпами, их поддерживали драгуны, быстро перезаряжая свои морские мушкетоны. Кирасиры добивали последних, пытающихся обороняться стрельцов. От царских канониров уже не осталось ни единого. Захватчики были застигнуты врасплох, никто со стороны царского войска не мог наладить оборону. Но Де ла Гарды не желал искушать судьбу. Он приказал быстрее отступать обратно за стены Риги, пока не подтянулись свежие силы с других концов лагеря. Более всего ливонский губернатор опасался английских солдат старого опытного наемника Авраама Лесли. Эти бравые британцы знали свое ратное дело на отлично. Защитники спешно ретировались. От укреплений московитов остались лишь дымящиеся руины, перевернутые разбитые пушки, груды убитых, воронки от взрывов пороховых бочек, застывшая в грязных лужах кровь…

Утром в армии Московии прошло спешное совещание. Царь был не на шутку напуган ночным разгромом. Войско Московии на пару дней словно вымерло – ни выстрела, ни конного разъезда у стен Риги. В стане царя суетливо совещались, решая, что же делать дальше. Решили сворачивать осаду – продолжать было опасно: ночная вылазка Де ла Гарды лишила московскую артиллерию почти всего пороха, почти всех пушек, как и самих канониров. Англичанин Авраам Лесли также настаивал на снятии осады, подчеркивая тот факт, что со стороны Швеции к Риге могут приплыть еще корабли, и тогда московской армии конец. Царь первым второпях погрузился на суда и спешно ушел по Двине обратно в Полоцк. Де ла Гарды решил ковать железо, пока горячо, и предпринял еще две дерзкие вылазки. И лишь благодаря солдатам Лесли лагерь московской армии под стенами Риги окончательно не превратился в обугленные головни.

На второй день октября последний московский отряд, состоящий из прикрывавших отход армии солдат Лесли, снялся и ушел восвояси после очередной жалящей атаки рижан. В Риге все ликовали! Магнус Де ла Гарды с облегчением утер пот со лба. Закончился неуклюжий ливонский поход царя, стремившегося наказать шведов за неправильное написание его царского титула. Из шести осажденных городов Инфлян-тов царю удалось захватить лишь три: Дерпт, Двинск и Кок-несе (Кокенгаузен). Но даже этот небольшой «шерсти клок» не принес выгоды царю: местные финские и балтские крестьяне, после того как их деревни пожгли, а самих их «посекли московские ратники», брали в руки оружие и убивали каждого московита, будь он ратником, солдатом или даже священником. Не было покоя оккупантам и в самих городах, и за их пределами.

Провал Ливонской войны Ивана IV, похоже, ничему не научил Алексея Михайловича. Читая историю начала войны с Ливонским орденом Ивана Ужасного, Алексей Михайлович, наверное, так и не дошел до эпилога этой истории.

Глава 15 Свадьба

Кмитич был единственным на этой войне, кто на время забыл про пушки, мушкеты, сабли, знамена, штурмы, кровь и солдатский пот. Все его мысли и чувства были об Алесе. Он с ней, как и договаривались, встретился в Евье, маленьком городке на западном берегу Нярыса, чуть западней от Вильны. Здесь располагались фамильные поместья Биллевичей, но по приезде свадебного поезда жениха всех ждал неприятный сюрприз, «подарок» от царя: во время переговоров московские налетчики нанесли визит и в это небольшое местечко. Единственный протестантский храм, построенный из дерева, был сожжен, кирпичный костел взорван, и только маленькая уютная православная церквушка уцелела не то из-за того, что спряталась за желтой кленовой рощицей, не то из-за того, что захватчики просто решили ее не трогать. Алеся предложила венчаться в здании мэрии, то есть заключить гражданский брак, но сие мероприятие разбудило в Кмитиче неприятные ассоциации: венчание с Маришкой, также прошедшее вне церкви.

– Нет, раз есть хотя бы один христианский храм, будем венчаться в нем, – сказал Кмитич тоном, не терпящим никаких возражений, – будем венчаться в церкви. Православное венчание мне даже больше нравится. Красиво и торжественно.

Что касалось Кмитича, то он вообще бы объединил все три христианские конфессии, оставив от католиков Ватикан и папу, от протестантов – простоту и демократизм правил, а от православия – торжественность и пышность ритуалов.

Счастья прибавило и то, что Михал Радзивилл сумел-таки вырвать себя из лап войны и приехать, чтобы быть главным поджа-ничим. Он также не имел ничего против униатской церквушки, тем более что его вера позволяла молиться в любом христианском храме за неимением католических. Дружками жениха согласились быть русский галицкий князь Ян Собесский и польский Ян За-мойский – боевые товарищи Кмитича по двум битвам за Варшаву.

– Как же тебя Сапега отпустил? – спрашивал, улыбаясь, Кмитич у Михала.

– Я же все-таки полковник, – отвечал его друг не без гордости, – к тому же кто такой Сапега, чтобы мне запретить? Просто поставил его в известность, где буду и куда еду.

– То есть он знает, что ты в Евье, у меня на свадьбе? – почему-то насторожился Кмитич.

– Так.

– Нужно было не говорить, куда едешь, – Кмитич как-то весь напрягся, даже сам не зная, что его могло так взволновать в простой информации об отъезде Михала.

– Боишься, что Сапега в гости приедет? – усмехнулся Несвижский князь.

– Нет, уж этого как раз не боюсь, ибо не приедет он. Каких-то провокаций с его стороны боюсь. Даже сам не знаю, каких. Просто не хочу, чтобы он обо мне что-то знал. Волнует меня и то, что у них с Алесей хорошие отношения. Вьется вокруг нее, как лиса вокруг курятника. Это мне очень не нравится.

– Ну, твоя нелюбовь к Сапеге мне известна, – хлопнул друга по плечу Михал, – но здесь ты все преувеличиваешь, братко. Больше и делать нечего нашему гетману, как еще тебе козни строить. Хотя верно, он не то боится тебя, не то не доверяет.

– Чует лиса, – покачал головой Кмитич.

– Поверь мне, Сапега трусоват, чтобы куда-то ехать, что-то плохое тебе делать! Ну что он может тебе сейчас сделать? Ничего! Абсолютно! Разве что дорогу поезду перегородить да выкуп потребовать; Ха-ха-ха! – Михал весело рассмеялся. Но Кмитич даже не улыбнулся.

– Правду говоришь, но я бы все равно держался от этого лиса подальше. Мне кажется, что он меня все равно за человека Януша считает. Может, боится, что я буду претендовать на булаву гетмана?

– Брось, ты слишком подозрителен! Нет этого ничего! – успокаивал Михал друга, – Сапега просто держится за свое место, за свою булаву, за свою жизнь и боится сделать лишнее движение, чтобы что-то из этого не потерять. Главное сейчас – твоя свадьба! Эх, давненько я не гулял на вяселли! Если честно, устал за два года от этой бойки! Так хочется забыть все и просто отдохнуть! Я бы и сам женился, да вот не на ком!

– Ты еще, брат Михась, успеешь! Молод слишком для женитьбы.

– А ты вроде как уже созрел? Что, намного меня старше, что ли?

– У меня другие обстоятельства. Я не могу не жениться – девушка меня любит, я ее тоже, а войне конца-края нет. Не будет же она в девках сидеть все это время!

– Верно, Самуль. Женись и роди мне крестного сына!

И вот день свадьбы настал. Святой отец Владимир был счастлив обвенчать такую знатную красивую пару как знаменитый оршанский князь и россиенская княжна-красавица. Перед выездом из дома, ще собралась дружина жениха, Михал немало позабавил и удивил Кмитича. Памятуя, что оршанец любит народные приметы, за что часто корил «испорченного итальянской модой» Несвижского князя, Михал поставил жениха под потолочную балку, ударил по ней три раза крест-накрест кнутом и сказал громко:

– Боже, кладу Твой крест животворящий на прогнание всех врагов и супостатов нечестивых, неправедных, колдунов и волшебников! От колдуний и ведуний, от всех злых и лихих людей!

И только после этого Михал разрешил всем выходить и при этом вновь колдовал:

– Идет вперед Михаил Архангел, грозный воевода. Отступите, все нечистые духи, колдуньи-ведуньи и ведьмары! Очисти нам путь от всех злых и нечистых!..

На свадьбу сбежался весь городок. Особенно много в Евье оказалось жителей Псковщины, которые эмигрировали из Московии и осели здесь, образовав целую общину. Псковские девушки и ребятня перегородили звенящему бубенцами поезду жениха дорогу с песней:

 
He бывать бы ветрам, да повеяли,
Не бывать бы боярам, да понаехали,
Травушку-муравушку притолочили,
Гусей-лебедей поразогнали,
 
 
Красных девушек поразослали,
Красну Анну-душу в полон взяли,
Красную Михайловну в полон взяли.
Стала тужить, плакати Анна-душа,
Стала тужить, плакати Михайловна!
 

Михал откупался коржами да наливкой, ставя бутылки на каждый край стола, поставленного на дорогу.

Первым к дому невесты подходил поджаничий. Михал все еще размахивал своим кнутом, как бы разгоняя нечисть. Но на этом необходимость в его знании северных литвинских обычаев закончилась. Невесту не пришлось выкупать – Алеся была против этого. Она желала по-лютерански, чтобы ее в церковь привел ее дядюшка, но и эту протестантскую традицию пришлось свернуть, ибо церковь все же была православной. Поэтому Кмитич просто забрал из дома невесту, усадил к себе в повозку, и все отправились венчаться. А Михал скакал рядом на своем вороном жеребце, размахивая кнутом, очищая дорогу поезжанам от нечистой силы, да кричал: «Я дружка, верная служка!..» Молодой Радзивилл веселился, словно мальчишка.

– Тверды ли ваши намерения вступить в брак? – священник старался быть строгим, но даже он не смог не улыбнуться в свою русую пышную бороду, глядя на эту удивительную пару: длинноволосый красавец шляхтич с рыжеватыми усами и выразительным взглядом из-под темных бровей и кареглазая чаровница-невеста с волосами кофейного цвета, вся в белом, словно ангел.

– Так, – кивали Кмитич и Алеся в ответ на вопрос священника.

– Есть ли обещания вступления в брак с кем-то другим?

– Нет, – ответил Кмитич.

– Нет, – ответила Алеся.

Началось венчание. Священник читал краткую ектенью и три молитвы, в которых упоминал ветхозаветных праведников, верно и счастливо живших в супружестве, а также просил Господа даровать венчающихся детьми и внуками, благословить их благополучием.

– И дай им друг к другу любовь в союзе мира, – закончил поп и, повернувшись, взял с аналоя венец, крестообразно осенил им жениха, дал поцеловать расположенный на венце образ Христа со словами: «Венчается раб Божий Саму-эль рабе Божией Александре во имя Отца, Сына и Святаго Духа». Подобным образом священник благословил и невесту. «Божа, как она красива!» – думал при этом Кмитич, наблюдая за Алесей, как она в белой шелковой фате, так красиво сочетающейся с ее темными волосами и светло-розовым лицом, целует образ Богородицы на своем венце, как дрожат ее длинные черные ресницы, как отражается свет свечей в ее больших карих глазах.

Священник трижды произнес: «Господи, Боже наш, славою и честью венчай их». И трижды благословил новобрачных. И с этого момента оршанский князь Самуэль Кмитич и россиенская княжна Александра Биллевич превратились для Церкви из жениха с невестой в мужа и жену. Но венчание все еще продолжалось. Венцы передали свидетелям – Михалу и Полине, кузине Алеси, чтобы те держали их над головами венчающихся. Священник читал строки из послания Святого апостола Павла, в которых брак называется Великой тайной. Михал не то вздыхал, не то всхлипывал, глотая слезы умиления за своего друга, а Кмитич совсем опьянел от ароматного запаха мирра, расплавленного воска горящих свечей, голубых струек ладана и завораживающей молитвенной мелодии «Отче наш». Он даже не сразу приклонил голову под венцом в знак покорности. После молитвы священник подал молодым общую чашу с красным вином, осененную крестным знаменем. Сначала Кмитич, а затем Алеся сделали по три маленьких глотка из чаши, которая являла для них символ общей судьбы в радости и в горе.

Красное вино чуть-чуть отрезвило Алесю, которая не то от счастья, не то от торжества момента чувствовала, как все плывет перед глазами, как двоится бородатый священник в золоченой рясе. Она опомнилась, лишь когда ее правая рука оказалась на руке Самуэля. Отец Владимир накрыл их руки епитрахилью, а сверху положил свою ладонь. Не отрывая своей руки, священник трижды обвел молодых вокруг аналоя, на котором лежали Крест и Евангелие, что означало вечное совместное шествие по жизни. Михал и Полина тихо следовали за новобрачными, терпеливо держа над их головами венцы. Уже без венцов священник подвел новобрачных к царским вратам, где они поочередно целовали иконы Спасителя и Божьей Матери, затем – крест, и священник вручил им две освященные иконы – Спасителя для жениха и Богородицы для невесты.

– Объявляю вас мужем и женой!

Кмитич с Алесей взглянули друг другу в глаза и улыбнулись. Как долго они ждали этого момента!

– Ну, виншую, Самуль! Будьте счастливы! – первым поздравил Кмитича и Алесю Михал. Подошел, сияя улыбкой, высоченный рыжеусый Собесский, подошел Замойский, подходили, поздравляя, россиенские родственники Алеси…

– Дзякуй, дзякуй… – повторяли, улыбаясь всем, молодые. Но процедура была еще не закончена. Священник начал служить благодарственный молебен. Затем совершил отпуст: перечислил имена святых, которые становятся покровителями молодоженов, и возгласил многолетие новобрачным.

Тут же зазвучали колокола. Под их звон процессия вышла из ворот церквушки под яркое сентябрьское солнце, осыпаемая детьми и девушками зернами ячменя. Обратно Кмитич ехал с Алесей также в одной повозке, украшенной еловыми лапками да бубенчиками.

– Виншую! – то и дело к ним подскакивал на горячем коне Михал и поздравлял молодоженов. Алеся счастливо жалась к плечу своего мужа, улыбаясь, смотрела ему в глаза. Кмитичу казалось, что он спит, не верилось. «Словно сон, – думал он, – словно сплю. Как-то уж слишком все хорошо да гладко! Вчера война и кровь – сегодня любовь и свет!», – и он нежно целовал в губы свою Алесю.

Конечно, свадебный стол был не тот, что на первой довоенной свадьбе Кмитича в Смоленске. Ни ноздрей лося, ни медвежьих лап в вишневом соусе. Военное лихолетие все же сказывалось на шляхетском достатке. Однако после скудной и скромной солдатской пищи Кмитич и его дружина были весьма довольны угощением и питьем. Хмельных напоев было и в самом деле предостаточно. Из мяса преобладала птица – жареные куропатки, перепела да фазаны, и рыба.

– И я в следующем году женюсь, – говорил, счастливо улыбаясь, захмелевший Ян Замойский, молодецки отбрасывая со лба длинные медового цвета волосы. Собесский при этом настороженно на него смотрел.

– А твое сердце все еще свободно? – спрашивал Кмитич сидящего рядом Михала.

– Так, – кивал Несвижский князь, – что-то мне не везет в любви!

– Не хвалюйся, пан! – хлопал его по плечу Собесский. – Хочешь, я тебя со своей сестрой познакомлю? Катажиной! Красивая, но такая же несчастливая в плане шлюба. Не везет ей, бедной девушке! Вышла было замуж, да вот убило в апреле на войне ее мужа князя Владислава Доминика Заславского-Острожского, и сейчас она вдовушка. А ведь молода, почти как ты, Михал. Не понравится тебе Катажина – воля твоя! Не обижусь. Понравится – женись! Родственниками станем! Хотя тебе еще рано! В смысле, жениться рано, а родней хоть завтра станем!

– Ну познакомь, – соглашался чисто из вежливости Михал. Про сестру Яна Собесского он уже однажды слышал от всезнающего Януша Радзивилла, и портрет Катажины не вырисовывался для Михала привлекательным.

Кмитич усмехнулся. Он, самый трезвый, решил не говорить в присутствии Собесского, что Катажина еще в четырнадцать лет преуспевала в амурных делах, в отличие от наук, а в пятнадцать родила мальчика от Дмитрия Вишневецкого. Ребенка припрятали у родителей до поры до времени, и когда Катажину выдали-таки замуж за князя Заславского-Острожского, то ничего не ведающий про ребенка князь пришел в ярость, узнав, что ему кое-чего не договорили до свадьбы. Катажину он, правда, не бросил, но громогласно называл Собесских мошенниками. Однако более хмельной Замойский не стал скромничать:

– Ты же забыл сказать, что являешься попечителем трех дочерей Катажины, что остались от погибшего муженька. А есть еще семилетний мальчик-байструк. Скажи это Михалу!

Полное розовое лицо Собесского враз стало алым. От стыда и от злости на Замойского. Галицкий князь готов был броситься на товарища, но не мог – тот говорил сущую правду.

– Так! – выдавил Собесский, пряча глаза. – И если бы не твой длинный язык, Ян, то я бы сам все об этом рассказал Михалу. Все дело в том, что Катажина есть дивчина красивая и благородная, хороших кровей. На нее многие засматривались аж с четырнадцати ее лет. Вот и Вишневецкий глаз положил в свое время.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Замойский. – Не только глаз он положил! Там же приплод получился! Стало быть, его сынок! – не унимался Замойский. – Но не подошел Вишневецкий вам. Кошелек не толстый оказался? А вот Острожской толстый был, царство ему небесное.

– Заткнулся бы ты, пан! Совсем окосел! – не на шутку разозлился Собесский. Эти двое, похоже, уже готовы были схватиться за сабли, но Михал вовремя остановил их.

– Да прекратите вы! Мне, если честно, плевать, есть ли у пани дети от прошлых связей и браков или нет! Истинное каханне не в том, насколько чиста была до тебя девушка, а в том, насколько она тебя кахает! Лично тебя! Это дело двух сердец, а все остальное – суета сует!

– Ого! – восхитились и Собесский, и Замойский, готовые было уже задраться из-за чести сестры галицкого князя. – Да ты прямо философ и поэт!

– Верно говоришь! – радовался Собесский, на что-то надеясь. Но Михал сказал все это из чистой вежливости. Заводить амурные дела с сестрой своего боевого товарища он не собирался.

Пока хмельные дружки выясняли отношения, а музыки играли веселые рыцарские песни, Алеся наклонилась к Кмитичу:

– Я тебе забыла сказать, Сапега тоже поздравление прислал. Через Михала передал. Вот, – и она указала на дорогое ожерелье из жемчуга.

– Знатный подарок, – кивнул Кмитич, – дзякуй Сапеге, что хоть что-то добро сделал.

– И еще письмо прислал, тоже поздравительное.

– Пронюхал-таки, лис, – усмехнулся Кмитич, – это Михал сболтнул. Ну, и что пишет?

– Поздравляет. Пишет, что рад и надеется, что я сделала правильный выбор, руководствуясь не эмоциями, не страстью, быстро проходящей, но умом.

– Это на что же он намекает? – Кмитич сдвинул брови. – Это он вроде как предостерегает тебя от ошибки?

– Мне тоже так показалось. Но, знаешь, он же такой осторожный! Вот даже поздравляет так осторожно, – и Алеся хихикнула, видя, что Кмитич рассердился. – Да ладно тебе! Что у тебя за реакция на Сапег?!

– Почему на Сапег? Сапеги славный полоцкий род! Перед Львом Сапегой я вообще преклоняю колено. Но Ян Павел среди них – больная овца в стаде. И у меня на него вполне нормальная реакция, как и должна быть реакция на жадину и труса, – ответил Кмитич, – реакция на бесхребетного человека, который может даже с чертом сделку заключить, ради выгоды сиюминутной. А за подарок ему я благодарен.

После очередного тоста Кмитич кивнул Алесе на выцветший штандарт Биллевичей на стене с геральдическим фамильным гербом «Могила»: белое квадратное надгробие на красном щите, а из надгробной плиты торчат три креста – один вверх, и два по бокам, параллельно основанию.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю