Текст книги "Фрагменты жизни. Детство, предъюность (СИ)"

Автор книги: Михаил Верещагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Из сельсовета, кроме высылки кулаков, арестов по политическим мотивам я не знаю.

...Один из моих дядей мелкокалиберной винтовкой

прицелился в портрет, на оклеенной газетами стене. Второй, с явным испугом, схватился за ствол

и отклонил его.

Было очевидно: власть узнает-начнется расследование. В комнате были только они и я.

Осенью 1941 года в колхозе появились эвакуированные. Несколько семей расквартировались в Сухинской. Приехали они из Ленинградской

области; в основном сельчане, привезли с собой косы – литовки. Одеты были, сравнительно с нами, существенно лучше. В работе были менее старательны. Например, на сенокосе отдыхали значительно чаще, садились с кличем: "На залогу"! Взрослые были раскованнее, а молодежь – дерзкая. Кое– где обнаружились кражи, в деревнях появились замки.

Когда отец ушел на фронт, один мужчина из эвакуированных стал председателем колхоза.

Отец писал маме: "Миша пусть продолжает учиться".

Поэтому не только я – по молодости, но и мама не могла оценить реальную ситуацию: школа за 90 километров бездорожья, питание и дома скудное – делить на части нечего.

В 1942 году родился брат Алексей

Осенью в конце сентября 1942 года мы со сводным братом Иваном едем, по малопроезжей дороге, в Опарино. Едут на телеге наши вещи, а люди два дня месят грязь за телегой. Я определился в дом Василия Рондырева, женой которого была Анастасия, сестра Шубина Андрея, мужа моей тёти Анны Титовны.. У Рондыревых был маленький чистенький домик. Хозяин работал на электростанции. Мне впервые довелось жить в посёлке, где есть железная дорога и электрический свет. В первую малосонную ночь я слышал громкое мычание быков, недоумевая: зачем же их так много. Только через несколько дней понял, что это гудки маневровых паровозов. В школу оформился без всяких помех. Что-что, а система образования Советской страны работала без сбоев и во время войны. Наконец, я увидел знаменитость Опаринского района учительницу Зинаиду Алексеевну Молокову, награжденную еще до войны орденом Трудового Красного Знамени. Но её уроков я не запомнил. После войны, приезжая в отпуск в 1950 году я встретился в Опарино со своей В-Волмангской учительницей Павлой Федоровной. У неё оказалась Зинаида Алексеевна: я снял их своим фотоаппаратом. Но ценное фото, как всегда бывает, куда-то исчезло. Сижу на химии, слушаю преподавателя и ничего не понимаю: валентность? Что это такое? Стал слабовосприимчивым. Позднее, анализируя необычность своего состояния, пришел к выводу: моё подсознание трезво оценивало создавшееся положение и давало мне сигнал – учёба сейчас нереальна, не ко времени.Что я привез с собой? Картошку, хлеб, сколько-то мяса. На две – три недели. А дальше-то что? Дома – голодное существование. Чего и с кем можно сюда послать? Н и ч е г о! Осознав, что никакой учебы не получится, через две недели, "по – английски", покидаю храм науки.

Иван постарше – поопытнее в жизни, тщетность познания оценил сразу и устроился возчиком на хлебопекарню. Через какое-то время он сообразил: развозить хлеб голодным – несуразица и был уличен в присвоении целой буханки. Несовершеннолетнему – год тюрьмы.

Через год:

...Осенью 1943 года, я отправляюсь в армию. С

несколькими призывниками поздней ночью приезжаю в ночлежный дом перед Опарино. Темно: лампа не горела. Устраиваясь на полу для сна, слышу знакомый басовитый голос: " Иван?" Окликнул. Он в темноте пролез ко мне:

– Отсидел год, иду в Волмангу, – мы поговорили, не видя друг друга. Утром, когда я проснулся, его уже не было.

В армию Ивана взяли сразу же после нашей встречи. Был ли он на фронте – не знаю. После демобилизации он жил в Вильнюсе, где служил в КГБ его старший брат Георгий. Работал на кирпичном заводе, получил жесточайший силикоз. Последний раз мы встретились у меня в Москве, когда он, по совету врачей, ехал избавляться от силикоза жарким климатом Узбекистана. Там он пробыл неделю и вернувшись домой, был избавлен от всего сущего.

Итак, мое образование, на этот раз, закончилось. Возвратившись в "Передовик", впрягся в сельхозработы. Кроме чувства потерпевшего фиаско, была и радость возвращения: прошла тоска по дому – это был первый, в мои пятнадцать лет, отрыв от семьи. Тогда не было и в мыслях, что всего через год, в 16-ть, покину семью и деревню навсегда.

Весной 1943 года, в феврале, взяли на всеобуч (Всеобщее военное обучение). 1926 года рождения в колхозе было 4 человека. Всеобуч проходил по так называемой 110-часовой программе. Брали на месяц; вместе с военным обучением пилили лес. Сборы проходили на Маромицком лесопункте, в 15 километрах от Опарино. Всего было 200 человек, сведенных в два отделения. Начальник учебного пункта – лейтенант из Военкомата; командиры отделений – комиссованные по ранению. Командиром моего отделения был Жилин Василий Павлович. Построил, и обходя строй, вывел меня: " Этот симпатичный парень будет моим помкомвзвода". Ростом, для своих лет, я был высоким, но по коммуникабельности не дотягивал до Опаринских или Красносельских ребят: наш медвежий угол не располагал к общительности. Вскоре произошла стычка с группой дерзких ребят из села Красное. Один из них взял мою чашку, и поев кашу, оставил её невымытой. Меня это возмутило и на секунду осмелев, надел чашку на его голову. Это был опасный вызов, и я тоскливо ожидал неминуемую расплату. Среди этой группы ребят был физически крепкий парень Миша Шубин. Он, видимо, не желая зреть унижения своего командира, не разрешил "фас".

...Еще эпизод. В казарме наигрывает гармошка.

Командир взвода идет, слышит музыку: вижу его

улыбку. Вдруг через какое-то время он, разъярён-

ный, врывается в казарму и делает мне жёсткий

выговор:

–╛ Почему во взводе такая распущенность? Не можешь наладить дисциплину! Вот твой дядя Василий Титович держал подчиненных в руках!

Оказывается, ему пожаловался зав. клубом: гармонь ребята взяли без разрешения. А с дядей Василием он был на каких-то военных сборах или служил в армии вместе. Только у них были сборы взрослых мужчин, а мы 16-летние.

На этих сборах я стал комсомольцем:

...Под вечер построили человек 30, объявили:

– Идем в райком комсомола.

Прошагав 15 километров, в райцентр пришли часов в 12 ночи. За полчаса нам выписали и вручили комсомольские билеты и сразу же отправились обратно.

До этого со мной никто не говорил о комсомоле, как впрочем, и после. Вплоть до войны с Японией в Монголии, я не помню какого-либо участия в комсомольской жизни, хотя за это время, поработав в колхозе, успел послужить в трех учебных частях и повоевать с немцами.

Находясь на всеобуче, я пережил первое сильное потрясение в своей жизни.

...Получил письмо из дома, пишет тетя Тася:

"...сообщаем – твой отец Алексей, после ранения проходивший лечение в госпитале, ... числа умер".

У меня перехватило дыхание: я знал, что он в гос-

питале, но не мог предположить, что может уме-

реть. Читаю дальше: "...твоя бабушка Неонила

умерла...числа".

Но это уже перебор: из глаз полились слезы.

Я пошёл в штаб: дали увольнительную на 5 дней.

Дома было тихо и печально: бабушка, по-видимому, не пережила известие о гибели своего сына-первенца.

Вплыло из памяти.

...Я сижу на телеге рядом с отцом: мы едём по лесному туннелю опаринской грунтовки.

Конец августа первого года войны. Вечереет,

знобкий холодок. Прямо в створе просеки багровеет оранжевая лента заката – мы едем к ней. Я смотрю на нее, и в какой-то момент меня охватывает безотчетный страх: возникает явное ощущение связи зловещей ленты над лесом с полыхающей где-то за горизонтом кровавой войной.

Кругом было тихо: слышались поступь лошади и шипение колес по грязи. Причины для особого волнения не было: ни отец – по брони, ни я – по малолетству не являлись в то время военнообязанными. Но та заря знала наше недалекое будущее, как и то, что я сижу бок– о– бок с отцом в последний раз.

Мама тяжело переживала несчастье, но обстоятельства жизни не давали ей времени для скорби: трое малых детей (Алеше не было и года), колхозные лошади, домашний скот. Всё требовало непрерывной, изнуряющей работы.

После смерти отца, мама получила от начальника госпиталя довольно пространное письмо, написанное от руки, и безусловно им самим. Такое письмо, особенно поразительно в сравнении с беспардонным равнодушием нашего времени. Отец был рядовым, и одним из многих умирающих в госпитале. У начальника такого учреждения во время войны работы – выше головы. Но настоящий врач, чувствующий страдания больных, так же чувствовал боль невосполнимой утраты родных умерших пациентов, и в тех сложнейших условиях считал своим долгом поддержать их. Да, было время– были люди.

Возвращаемся на всеобуч.

110 часовая программа, вместе с заготовкой леса, пройдена. Нам объявили – "остаёмся пилить лес" – его очень много ещё на корню. В первую же ночь, после такого "подарка", несколько десятков человек утекло по домам. Мы с Мишей Ржаницыным подались во вторую. Ночь была морозной, дорога торной; перед уходом и в пути мы ничего не ели, в одной деревне немного посидели. 80 километров за сутки прошли

довольно легко. Побег с военных сборов в военное время! Но нашелся здравомыслящий и списал проступок на наше несовершеннолетие.

Пришло лето 1943 года, Жизнь продолжалась убогой, голодной: работа без просвета. Горе, вместе с похоронками, пришло в большинство семей. Стало тепло, ожила природа. Молодость и ощущение взрослости, после военных сборов, придали оптимизма и желания, хотя бы на короткое время развеять всеобщее уныние. Из трех деревень один я играл на гармошке. С начала войны не было молодежных вечеринок. Организатором выступила тетя Тася. Она сговорилась с подругами: устроить в воскресенье вечеринку. Выходных в летнюю пору в колхозе не было, вечера же некуда не сгинули. Меня упросила поиграть. Собрались в срединной деревне Сухинская: в основном девчата, взрослых ребят нет, трое призывников и парень, годом моложе. Я играл "русскую", простые танцы. Танцевали девчата.

Эти вечеринки стали еженедельными:

...Глухая ночь. Молодежь идет по деревне, играет

гармошка и звучит песня:

–╛ По деревнюшке пройдём – не осудите тётушки,

скоро в армию уйдем – спите без заботушки.

От «тётушек» никогда не слышалось ни осуждения, ни жалоб на беспокойную ночь. Думаю: умаявшись на работе, они спали крепко. А молодежь расходилась, когда уже небо светлело, а с раннего утра – на работу.

Мой товарищ– Миша Ржаницын с вечерки уходил с девушкой. Мне нравилась Лида Маслова. Перед войной, мы некоторое время жили в её доме. Тогда я её "не видел", сейчас же она засияла в моих глазах. Лида была на год старше, круглолицая, голубоглазая, с вдернутым носиком. Светлые волосы, зачесанные назад, широко и обильно покрывали затылок и плечи. Фигурка девушки была изящной, с некоторой деревенской полнотой, не смотря на скудость питания военного времени. Шли недели, но поговорить с ней не решался. Своими мыслями о Лиде я поделился с Мишей. Он:

–╛ Напиши записку – передам. Через какое-то время Миша спросил:

–╛ Встречался ли ты с Лидой?

– ╛Нет, скажи ей, что завтра я приду.

Назавтра день резиново тянулся и чем ближе к вечеру, отчаяние овладевало мной. Еще не совсем стемнело, когда я вышел из дома. До Телегинцев было километра три: встреча была назначена позади усадьбы дома, в котором жила Лида с матерью, братом и сестрой. Отец её воевал. Стемнело, когда я, в конец, измученный переживанием предстоящей встречи, остановился за Лидиным огородом. "Придёт -не придёт", – стучало в голове. Стало совсем темно. Через несколько минут я увидел силуэт человека, перелезающего через ограждение. Человек, спрыгнувший на землю, в зыбкой полутьме летней ночи превратился в Лиду. Я, на вдруг,

ставшими непослушными ногах, подошёл к ней, взял за руку, и выдохнул:

–╛ Пришла.

– ╛Да, – прошептала она.

Время остановилось: мы стояли, не прикасаясь друг к другу. Только я иногда поглаживал тыльную сторону Лидиной ладони, переживая сложное чувство: робкую радость и сладкое волнение. Молчали: каждый слушал свои ощущения. Время пробежало. На восточной стороне близкого леса обозначились стрельчатые верхушки елей; за ними появилась светлая полоска, которая быстро росла вширь и вверх. Через несколько минут полоска заалела – пришла пора прощаться. Я сжал Лидины ладони:

–╛ До свидания.

– До свидания, – тихим эхом отозвалась она и повернулась к изгороди. Подождал, пока она перебиралась через изгородь, не удосужась ей помочь: боялся к ней притронуться. Она оглянулась, я махнул рукой и быстрым шагом устремился домой. Подойдя к своему дому, и крадучись пробираясь в сени к своей постели, среди утренней тиши услышал звон молочных струек о подойник: мама уже доила корову.

Потом еще были три вечёрки, на которых мы встречались с Лидой. В одну из таких встреч, не доходя до Телегинцев, пошёл дождь. Мы быстро побежали, а увидев в темени глыбу большого дома несостоявшейся колхозной канторы, свернули в него. В темноте поискали: куда бы сесть, но на полу ничего не было, и я, усевшись на широкий подоконник, помог туда же взобраться Лиде. Мы немного промокли – обнял её за плечи, поглаживая по спине, пытаясь согреть. Она благодарно прижалась ко мне и в этот момент я, неумело, ткнувшись губами и носом в Лидино лицо, поцеловал её. Когда же снова– нашёл своими губами полураскрытые Лидины – горячее пламя охватило меня с головы до пят. Она не отстранилась, а еще плотнее прилипла ко мне. Для меня это был высший миг блаженства за всё время встреч с Лидой.

В июне месяце, меня и еще нескольких человек из колхоза мобилизовали на заготовку леса. Работали на Латышском лесопункте, расположенном на железнодорожном разъезде, в 14 километрах от Опарино. Здесь я уже побывал прошедшей зимой: привозил продовольствие работающим колхозникам. На обратном пути тогда сложилась довольно неприятная ситуация.

...Еду на санях – розвальнях. Дорога, рядом с железнодорожным полотном, сильно раскатана и сани виляют туда – сюда. Лошадь бежит легкой трусцой.

Ночь. Луна. Морозно. Вправо – железнодорожная насыпь, влево – мрачная стена хвойного леса.

Сквозь привычный санный скрип послышался какой-то низкий посторонний гул; он нарастает и вдруг – грохот и огромный огненный глаз несется прямо на меня. Никогда прежде не видел паровозного прожектора, а среди ночи, при нарастающем шуме, летящий на тебя огненный сноп – ошеломляет.

Я – человек, оторопев, принимаю эту реальность.

Но, лошадиная голова, увидев приближающегося огнедышащего, громыхающего дракона, пришла в

законный ужас. Этот ужас мгновенно пронзил все мышцы сильного лошадиного тела, и она сорвалась в сумасшедший галоп. Я, напрягшись с некоторым опозданием, чудом сумел удержаться в сбесившихся санях.

Вот это была гонка! И счастье, что сани не перевернулись.

Через какое-то время лошадиные эмоции перешли в усталость, и она опять затрусила, тревожно кося глазами на насыпь и недовольно, а может, и облегченно пофыркивая.

Это было зимой. Сейчас нас поместили в барак на сорок коек. Питались в столовой; чем – определить трудно. Помню, что за перевыполнение нормы давали "гуляш": несколько кусочков мяса неизвестного происхождения. Без добавки из дома – голод. Норма была большая; пока не выполнишь – из леса не выходишь Работали парами, пилили двуручной пилой. Убирали лесосеку, жгли сучья. Заготовленные "балансы" кантовали в небольшие бунты. Пилили: из сосны и хорошей ели – шпалу, из березы – фанеру, из осины -спич-осину, из тонких деревьев и вершин – швырок. Швырок– дрова для паровоза, длиной в один метр. Я работал в паре с двоюродной сестрой Марией. Ей было немногим за 20; она уже бывала на лесоразработках. Заготовленное за день, замерял приходивший на лесосеку десятник. С делянки к железной дороге "балансы" вывозились по узкоколейке. Иногда мы занимались погрузкой узкоколейных вагонеток. Рельсы узкоколейки пришиты к импровизированным шпалам, уложенным прямо по почве, из-за чего линия повторяет все вертикальные изгибы местности. Расстояние между рельсами нестабильное, поэтому часто скат вагонетки еще во время погрузки сходит с рельса. Скат тяжелый и водворить его на место – стоит труда. При установке сползшего ската, мне придавило мизинец: он расплющился и забагровел. Палец распух и от боли ночь я провел без сна: утром на работу не пошёл.

...День в разгаре. Лежу на койке. Палец поутих, но всё ещё продолжает дёргать. На душе неспокойно.

В барак заходит группа хорошо одетых мужчин. Среди них узнаю только Рожкина – начальника лесопункта.

Постояв и оглядевшись, один из них, видимо главный, указал в мою сторону. Ко мне подскочил самый младший:

╛-╛ Почему не на работе?

Я показал разбухший палец.

╛-╛ Бюллетень есть?

Не представляю, что это такое, но интуитивно

догадываюсь:

–╛ Нет.

Главный – Рожкину:

–╛ Оформляйте дело!

Моё смутное беспокойство переходит в тоскливое: «Будут судить».Последствия, к счастью, не наступили. Более того, спустя неделю мы с Мишей рванули домой.

В мобилизационной повестке значилось: "... на лесозаготовку с 1-го по 30-е июня". Июнь закончился, а чьим-то распоряжением мы задерживались еще. Решили податься домой. С Мишей договорились, что вечером сядем на поезд – до Опарино 14 км., а там уже до дома всего ничего 85 – веселая прогулка.

...Вечереет. Поезд уже стоит на разъезде. Мы у вагонов, ждём. Тронется – сядем на подножку, а пока надо вести себя незаметно: недалеко мелькает белая рубашка начальника лесопункта – ловит беглецов. Мы расходимся; я ныряю в придорожный подлесок. Поезд уходит. Нигде нет Миши. Где он? Может, вернулся в барак?

Белая рубашка еще на путях. Что делать?

Захожу поглубже в лес, и иду в сторону Опарино. Километра полтора прошел лесом, потом вышел на полотно. Подхожу к станции – уже рассвело. Невесело: "Миша остался, буду единственным беглецом". Вхожу в дом, где обычно останавливались наши колхозники и гора с плеч: Миша спит.

Пора была сенокосная – нас не востребовали обратно.

Где-то в конце лета в деревне появляется немой мужчина – нищий. Он и раньше бывал у нас, но сейчас – гадает. Женщинам что-то показывает– рассказывает мимикой и руками. Одни отходят с безразличным выражением на лице, другие – с тревогой. Мама посылает меня к нему, мне не хочется, но она настаивает. Мужчина, взяв мою руку, преобразился и,

взмахивая раскрытой пятерней, как бы считая, начал гримасами и телом изображать, что произойдет со мной через время, кратное пяти – три раза по пять. Конкретно ничего не поняв, я ощутил явную тревогу. В меня вошла мысль: буду убит на войне, которая идет и конца ей не видно. Под этой невеселой сенью я поучаствовал в двух войнах и уже был готов скептически оценить давнее предсказание, как ровно через 15 лет, а может даже день в день, произошло нечто. Оно действительно оказалось драматическим, как само по себе, так и по своим последствиям. Подробнее – позднее.

В октябре получаем повестки: явиться в военкомат с вещами. Значит в армию? Как же это? 23-й год ушел в 1941 году, 24-й – в 1942, 25-весной этого. Мы должны идти в 1944. Но повестки: зачем понадобились подростки, ведь некоторым не исполнилось 17? Тем более, война с лета 43-го покатилась под гору. Тогда, конечно, я так логично не думал. Это уже потом пришли ко мне все рассуждения, с цифрами.

В ноябре 1943 года я покинул дом на время войны, а вышло – навсегда.

Описав самую счастливую, хотя и не всегда легкую часть своей жизни – детство и расставаясь с родным домом, думаю подробнее остановиться на близких мне людях: своей семье и семьях мамы и отца, включая двоюродных братьев и сестер.

СЕМЬЯ МАМЫ.

Мама родилась в 1903 году. Отец её – Алексей погиб в Первую мировую. Она жила со своей матерью и старшим братом. Мама закончила 2 класса, училась хорошо. В нашем домашнем сундуке хранились подарочные книги за хорошую учебу. Для женщины, мама была выше среднего роста, выделялась из своих подруг: к ней сватался не один жених. Характер спокойный, работящая, аккуратная, душой болела за дело. Будучи конюхом, не могла слышать голодное лошадиное ржание и весной 1945 года поехала за сеном в затопленный водой со снегом луг, зная: придётся ходить по пояс в ледяной каше. Во время войны приходилось работать на износ.

Мама! Как же трудно тебе жилось. Тебя не покидала боль утраты мужа, боязнь за меня – своего первенца, которого могла поглотить война. Я вижу тебя в непрерывном труде: дети, домашнее хозяйство, колхозная непрерывка. Работой изнуряла себя – хотя бы на время забыться.

Её мать Агриппина, маленькая, черноволосая, едкая на язык– моя милая бабушка. Всю жизнь, после гибели мужа, прожила одна, не жалуясь на свою судьбу. В последний раз я её видел в 1953 году: уволившись из армии, посетил оставшихся в Волманге родственников. Бабушка была так же улыбчива, угощала меня незатейливыми явствами. Больше всего мне тогда понравились соленые рыжики со сметаной; я налегал на них, а она говорила: "Пошто ты только губы-то еш?" Иногда таинственно сообщала мне об ухажоре своей внучки, моей двоюродной сестры Любы, как о великой тайне.

Брат мамы Иван, упоминаемый мной раньше, погиб на войне, как и его отец, но уже на 2-й мировой. Я не помню, чтобы он бывал у нас. Был женат на маленькой, плотненькой женщине Аксинье, которая споро работала на колхозном поле и в домашнем хозяйстве. У них было трое детей: Алексей, Любовь, Николай. Алексей был характером похож на отца: малоразговорчивый, упрямый. Он был на год старше меня, взят в армию весной 43 года и погиб на фронте.

...В 1993 году мы с братом Николаем поехали на родное пепелище, а так как на нём уж давно росла трава – остановились у Любы. Она жила, как и все жители прежних колхозов, в поселке лесорубов Верхняя Волманга. Была замужем: муж ╛лесник, двоё сыновей – водители.

Люба, как и её мать, маленькая, но худенькая, подвижная. Работала сторожём в школе. С нами была приветлива, чего нельзя сказать о её муже. Может, его неприятие было вызвано нашей трезвостью?

Рядом с домом Любы -дом её брата Николая. У него отцовский характер. За неделю, что мы жили у Любы, он не разу не был у неё, и не пригласил нас к себе. Это был первый случай, когда не захотел меня видеть близкий родственник.

Позднее, я, наверное, нашел причину такого поведения Коли. Когда он демобилизовался из армии и проездом хотел заехать ко мне, то не смог меня в Москве найти. В то время я только что вселился в новый дом и номер дома почему-то менялся раза три. Коля подумал, что я дал неверный адрес.

СЕМЬЯ ОТЦА.

Семья деда Тита Андреевича была большой -12 человек. При

моей памяти все были взрослые, самая младшая Тася 1919 года. О де-

де и бабушке Неониле я писал раньше, но рискуя повториться, еще дополню.

Дед был человеком ищущим, и его переезд из обжитого края на лесной хутор, отвечал его характеру. При других условиях жизни, не при власти советов, когда все нивелировалось, он мог бы достичь многого. Конечно, ему не хватало, из-за отсутствия информационной среды в то время, общего кругозора, но в сельской жизни, в её запросах, он был весьма сведущ, и мог исполнять многое, что другим было не под силу, или не интересно. Ему явно было мало заботы по хозяйству и многочисленной семье; еще надо было что-то и для души. Отсюда и скрипка, велосипед и что-то, не очень практичное, из ремёсел. Дед, долгие годы обремененный семьей с десятью детьми, к старости был неразговорчив: я не помню улыбки на его лице. Был, как бы ушедшим в себя. Позволял смотреть на его работу без разговоров. Советская власть со своими колхозами погасила его творческую самобытность. Льщу себя надеждой, что любознательность и мастеровитость деда природа не растеряла на пути ко мне.

Бабушка Неонила небольшого роста, беловолосая от возраста и нелегкой жизни, всегда занятая по домашнему хозяйству и заботами о дочерях и их семьях. Ко мне бабушка относилась с большим вниманием; значительную часть детства я прожил под одной крышей с ней.

Кроме отца – старшего, у деда были еще три сына: Макар, Василий, Тимофей. Мой отец хорошо учился, но закончил всего три класса. По какой-то причине не проходил службу в армии. Был общественно активным и членом партии. Лет 5 тянул лямку председателя колхоза.

Второй сын Макар, тихого слада, кряжистый, настоящий русский мужик; в колхозе работал кузнецом. В армии не служил -слабо слышал. Жена его, тётя Матрена, характером в мужа. У них две дочери: Мария, Галя и сын Николай. Дядя Макар в войну был призван в армию и умер в лагере военнопленных. От немцев– аккуратистов сохранилась учетная лагерная карточка с его фотографией.

Третий – Василий. Выше среднего роста, с правильными чертами сухощавого лица. Родился в 1912 году. Окончил 4 класса– для той среды достаточно развит. Работал счетоводом колхоза, секретарем сельсовета. Неплохо играл на гармони, находясь в центре внимания во время молодежных гуляний. Служил действительную в армии. Участвовал в Финской и Отечественной войнах в качестве инструктора – санитара, в звании старшины. Демобилизовался в 1946 году, женился. Жена, тётя Маруся небольшого роста, миловидная, необычайно приветливая и внимательная к людям. Долгое время работала заведующей детским садом. У них родились две девочки: Галя и Вера. Жили на Чернорецком лесопункте Даровского района. Дядя работал диспетчером автобазы. Дочери вышли замуж и живут в Нижнем Новгороде. Тётя живет вместе с семьей дочери Гали.

Последний сын Тимофей, самый образованный из братьев: окончил педагогическое училище. Работал учителем в Лузянском сельсовете. Внешне: небольшого роста, припухлое лицо, задумчивый взгляд из-под больших темных бровей. Он очень много читал. Пытался писать стихи. Не в пример мне, замечательно играл на своей хромке. В летние каникулы жил дома, мы с ним ходили на рыбалку. У него, как у сельского учителя была отсрочка от службы в армии, но в 1939 году учителей стали призывать. Он служил в Белоруссии и попал в плен, где и сгинул. Лагерная карточка без фотографии.

Вероятно, с ним у меня была наибольшая общность.

Кроме 3-х дядей со стороны отца, были еще 6 тётей.

Первая Ирина, рослая властная женщина, была замужем за Киселевым Ксенофонтом. Он -высокий, жилистый мужчина, с большими работящими руками, немного несимметричной челюстью, задетой пулей в первую мировую. Я не знаю другого человека, вечно занятого физическим трудом. Семья Киселевых в Скрябинской жила в доме, рядом с нашим. У них было 8 детей: четверо братьев и четыре же сестры. Жили они, несмотря на помощь государства, трудно. К началу войны только трое были самостоятельными; старший Трофим, женатый, жил отдельно. Мария только что вышла замуж. Еще Серафима работала по– взрослому; трое учились в школе, двое -дошкольники. Трофим и Серафима были на фронте: оба вернулись, Трофим ранен в кисть левой руки. После войны Ксенофонт, благодаря тому, что он работал во время войны и после в Трудармии, вызволил свою семью из колхоза и перевез в Абакан. Но и в более сытом Абакане его семью, как и многие другие, постигла неожиданная беда– обилие бесконтрольного спирта с гидролизного завода.

Я был у них в 1980 году; останавливался у Трофима.

Технический спирт пили в городе немеряно. Двух сестер: Серафимы, Лиды и брата Михаила, уже не было в живых. Тётя тоже ушла, но она хотя бы "по возрасту". Дядя был еще достаточно подвижен для своего возраста и многих десятков лет непрерывного физического труда.

Вторая тётя Анна, среднего роста, полноватая шатенка с певучим голосом, была замужем за Андреем Шубиным в Лузянах, в 40 км. от нас. Она переняла местные интонации и когда приезжали к бабушке в гости, её

голос – на распев, радуя меня, извещал об этом. Андрей – степенный красивый мужчина. В семье было пять детей. В детстве я видел одного из них – Васю, который был года на два моложе меня.

Андрей погиб на фронте, Анна умерла во время войны; дети были определены в детский дом.

Тётя Прасковья, моя крестная, поздно вышла замуж за вдовца с детьми Пупышева Андрея. Прасковья была высокой, немного меланхолич-ной, вся в заботах о детях мужа и появившихся своих, всего их было пятеро.

Андрей – ниже среднего роста, аккуратно и крепко сбитый, жизнерадостный мужчина, работал председателем колхоза. Погиб на фронте. Тетя умерла в войну. Дети взяты в детдом.

Тётя Таня, миниатюрная, черноволосая с резным лицом, с чуть вздернутой губкой, – веселая девушка. Жила у Тимофея, занималась хозяйством. Приезжала с ним в каникулярное время. Играла на гитаре, балалайке, учила меня играть на этих инструментах. Она вышла замуж за Николая Елькина; он погиб на войне. Таня– задорная хохотушка в молодости, большую часть жизни – печальная вдова. Её дочь Юля, с семьей, живёт в Нижнем Новгороде.

Тётя Катя, тихая безответно работящая; много времени проработала на лесозаготовках. Там же познакомилась с кадровым рабочим – Астафьевым Григорием, вышла замуж. Григорий был на фронте, по ранению вернулся домой. Они жили в маленьком посёлке недействующего лесопункта. Гриша сблизился с девицей Н., с которой я учился в 7-м классе. Она была высокой, нескладной, старше своих соучениц. Все происходило на виду поселка: трех семей. После необычайного подъема чувств, когда Катя, вновь обрела своего мужа, впечатлительная и любившая единственного своего Гришу, оказалась на краю бездны. У неё не было ребенка, который в это время мог стать якорем спасения: взял бы на себя часть безысходности и держал в этой жизни. Из всех потерь семьи деда, эта была самой драматичной: в одну из бессонных ночей Катя покончила с собой.

Тётя Тася– Настя– Анастасия, самая молодая и, как сейчас выражаются, самая продвинутая. Она любила весело проводить время: еще в школе – семилетке у неё были кавалеры. После школы работала библиотекарем в большом старинном селе Паломица, в 50-ти километрах от дома. Там познакомилась с парнем, охотником Николаем Степановым. Николай, худощавый мужчина с нервным лицом и прищуренными глазами. Он был религиозным, не унывающим, и не проходящим мимо спиртного. Переехали жить в нашу деревню. Бабушка Николая не признавала, скорее всего, из-за спиртного. Выпив, он брал гармонь (не умея играть), нажимал как можно больше клавиш и под какофонию звуков, со слезою в голосе, вдохновенно выводил:

–"╛Заходи робята в избу и шуми как тёмный лес,

Принудиловка лесная никогда не надоест".

У них родился сын Валентин.

Николай погиб на фронте.

Тася, единственная из сестёр, вторично вышла замуж и жила

в Горьком – Нижнем Новгороде. Второй муж Василий, профессиональный злектрик, грузный, слабо видящий на один глаз, мужчина. Как и первый муж – выпить не дурак. Может он, или гены, к водке пристрастили и пасынка. Напившись, Валентин наскакивал на отчима: