Текст книги "Фрагменты жизни. Детство, предъюность (СИ)"

Автор книги: Михаил Верещагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

...После 1-го класса школы я летом работал в колхозе: полол, боронил, грёб сено. Однажды я, в длинной холщевой рубахе свекольного цвета, в заплатанных штанах и босой, шёл, с запряженной в борону лошадью, в поле. Подходя к выездным воротам из деревни, увидел спускающуюся с горки подводу. Задержал ворота, чтобы пропустить её.

Поднял глаза и обомлел. Увиденное, сопоставил

со своим одеянием, и сознание неисправимости

случившегося горячей волной охватило меня: подъезжала телега, груженная мешками с зерном. Рядом с ней вышагивал фельдшер Степан Михайлович Шубин. На мешках же сидела чистенькая девочка в розовом платьице, в аккуратных ботиночках, с бантиком на голове. Это была дочка интеллигента-фельдшера Вера, с которой я только что учился в 1-м классе. По-видимому, и она была смущена затрапезным видом лучшего ученика класса. Я не смотрел на неё, она не проронила ни звука.

Сейчас, когда я пишу эти строки, нахожусь на даче в «Дубках». Здесь столько всякой одежды и обуви лежит и висит по разным местам, что можно было бы одеть всю нашу Скрябинскую. И, прежде всего я бы дал резиновые сапоги моей многострадальной маме, и она не простудила бы ноги в ледяной воде и не умерла весной 1945-го.

Правда у меня такое чувство, что нынешнее джинсовое поколение, если и поймет наши трудности в части нехватки одежды, но вряд ли примет наши эстетические переживания. Ведь вездесущие джинсы в наше время считались бы штанами из мешковины, и их обладатель , выходя на люди, испытывал бы явное смущение. Между прочим, еще в 50-е годы требования к человеку, идущему по улице Москвы, были не очень либеральными. Мужчина с авоськой вызывал невольное любопытство. Они носили портфели – саквояжи или небольшие чемоданчики. Мне как-то пришлось некоторое время поносить десантную куртку – офицерскую, из темно-зеленого авиазента, с цигейковым воротником; я в ней на улице города ощущал себя неуютно. Тогда как в настоящее время в ней я испытывал бы даже гордость, ибо наиболее информированные, видели бы во мне бывшего десантника.

Сейчас произошло странное сближение неряшливости в одежде с простотой поведения. Вместе с этим принизилось значение понятий совести и достоинства человека: он стал более терпим к аморальным поступкам и уголовным преступлениям.

А может это стариковское брюзжание на прогресс? А тогда, как же объяснить уничтожение себе подобных без объявления войны?

Не время самодельным обобщениям. Возвращаемся в колхоз "Передовик". Мама в колхозе была занята на разных работах. Как тогда говорили в полеводстве: пахота, бороньба, сев, прополка, жатва. Работы, связанные с обмолотом и очисткой зерна. В животноводстве: конюх, доярка, уход за овцами. Был еще сенокос, пожалуй самая веселая, хотя и нелегкая работа: лето, солнце, речка, свежий запах трав. Косили вручную косой-горбушей. Форма горбуши– часть окружности большого радиуса. Полотно стальное, шириной 4-6 сантиметров, затачивается, как нож. Оно крепится к деревянному косьевищу криволинейной формы. Косы бывают "женские" и "мужские" длиной от 0,6 до метра. Длина косьевища порядка полуметра. Полотно и косьевище расположены в одной плоскости, поэтому косец работает, согнувшись так, что его рука с косой находится на уровне среза травы. Почему же горбуша? В нашем лесном крае сенокосные угодья в пойме небольших речек, отвоеванные у леса. Первую траву часто косили, когда еще не выкорчеваны пни. Да и потом на пожне немало препятствий: коряги, принесенные половодьем, кусты, отдельные деревья. Там негде развернуться обычной косе – "литовке". Горбуша в России сейчас редко где применяется, и когда в разговоре о сенокосе я её описывал, собеседник обычно "догадливо" восклицал: "Так это же серп!".

Пашни в колхозе было так мало, что вплоть до войны вырубали под неё лес; эти работы назывались "валы". Как они велись? Весной, до начала полевых работ, в лесу вырубается полоса таким образом: деревья валятся с двух сторон к центру полосы, образуя вал. Разумеется, никаких механизмов – топор и двуручная пила. Пилить и рубить нелегко, но работа веселая: с глуховатым шумом валятся ели– великаны, с треском и хрустом шмякаются огромные осины, тихо умирают стройные с высокой кроной березы. Медленно удлиняется полоса открытого пространства и растет пышный вал из разноцветных деревьев и подроста. На другой год подсохший вал сжигают. Сгорает не всё – несгоревшие части стволов скантовывают в кучи и дожигают. Вся полоса становиться черной от гари. Остались обгоревшие пни крупных деревьев, пни подроста подрублены и выдраны. Прямо в золу сеют озимую рожь; почва при этом естественно не вспахивается, а обрабатывается специальной высокой бороной с дере-вянными зубьями. Получается хороший урожай, но только один год. Затем полоса на несколько лет забывается, пока не подгниют пни. За эти годы на ней последовательно растут: сморчки, земляника, малина, буйствует Иван-чай. Наконец, корчуют пни, полоса распахивается и становится пашней.

В колхозе сеяли лен; волокно сдавали государству. Для получения волокна нужно было вручную производить трудоемкую и пыльную работу, описанную ранее.

Пожалуй, самыми неприятными работами были: прополка – жара, оводы, колючки, согнутая спина, и жатва серпом – неудобства те же. А приятные: сенокос и, может быть молотьба конной молотилкой, когда создается слаженный и шумный ансамбль дружной работы.

Работа в колхозе не была тяжёлой лямкой: в каждом физическом, кроме уж совсем утомительного, труде, можно было ощутить не только чувство удовлетворённости от сделанного тобой, но и элементы поэзии, которые человек с нормальным восприятием, почти всегда для себя открывает в любом деле.

Опишу более подробно два вида работ, в которых я принимал участие в период жизни в деревне, до ухода в Армию в 1943 году. Одна из них индивидуальная, вторая – массовая.

ПАХОТА.

Раннее утро, мама будит – вставать не хочется. По росистой траве иду в поскотину, где пасется табун лошадей. Моя лошадь, из дедовой семьи, крупная с широкой костью сивая кобыла с темноватыми яблоками на крупе, Маруся. Вон она, щиплет редкую объеденную траву. Ближе ко мне пасется

наша Рыжуха, ладная некрупная лошадка. Она, услышав меня, подняла голову, ждёт. Я часто на ней работал, но сейчас для пашни мне нужна Маруся. Та же, почувствовав, что пришли за ней, перестав щипать траву, быстро зашагала в сторону от табуна. Я, выставив вперед руку с куском хлеба, неторопливо иду за ней. Через некоторое время Маруся остановилась, повернув голову в мою сторону. Ну, вроде всё в порядке: сторожко подхожу. Обдав горячим дыханием мою озябшую ладонь, Маруся бархатными губами берёт хлеб, пережевывает и даётся надеть узду. Зная её коварность и привычку без особой причины поддать задом, осторожно, подведя к изгороди, сажусь на теплую спину, и едём на пашню. Маруся, чувствуя легкую поклажу, вальяжно переступает: я ощущаю приятное покачивание, и меня клонит в сон.

Небо над близким лесом в одном месте светлее, чем кругом. Верхушки елей заискрились, появились золотистые лучи. Еще немного и ослепительной горбушкой выплыло солнце. Трава засверкала бесчисленными хрусталиками, над вспашкой взмыл в небо, неожиданно повис и зазвенел жаворонок. День начался. Маруся покорно впряглась в оглобли лежащего плуга, я взялся за охолодевшие ночью, покрытые мелкобисерной влагой ручки, поставил на борозду и работа пошла. Маруся, разминая себя, споро шагала, передавая мне свою бодрость: утренний прохладный ветерок выдувал состояние недосыпа. Из-под лемеха полилась непрерывная лента земли – маслянисто-влажной, темно-серой с фиолетовым отливом. Можно долго смотреть на "живой" пласт и глаз не устает, потому что в его кажущемся однообразии нет его: движение подобно огню или морскому прибою. Ногам в мягких моршнях приятно шагать по свежей борозде.

Солнце в зените: из-за многокилометрового шагания за плугом, ощущается его излишек. Жаворонки купаются в безоблачном небе, расцвеченном смесью бирюзы с лазуритом. К полудню свежевспаханная часть поля, храня своё цветовое отличие, заметно прибавилась. С чувством удовлетворения от сделанной работы мы с Марусей отправляемся в деревню, где мне и ей дадут чего-нибудь перекусить.

При пахоте голова, как бы, не участвуя в принятии необходимых простейших решений, свободна: можно думать о чём угодно, что придает дополнительную притягательность этому виду работы.

Идя за плугом, я непременно испытывал, не очень понятное для себя, удовольствие.

СЕНОКОС.

Сенокос – коллективная работа, для деревенского жителя хотя и является физически тяжелым трудом, но всегда ожидаем, как самая любимая веселая пора. Это середина лета: теплые солнечные дни, луга в долине реки, запах цветущих трав, комариный пик позади. В наших местах косят косой горбушей, в наклонку. Требуется немалых усилий, когда под острой косой в обе стороны прохода укладывается росная пахучая трава. Косцы идут друг за другом по своему ряду и, чтобы не подсечь соседу пятки, расставлены по сноровке: впереди самый опытный и выносливый. Это приятно наблюдать, но косцу нелегко и желанная удовлетворенность приходит в конце, когда весь луг уложен подсыхающим сеном. Обычно, косьбою заняты не все, а только мужчины и молодые женщины. Пожилые женщины и дети, подождав немного, пока подиспарится роса, начинают сгребать ранее скошенное сено в валки. Оно еще полдня полежит в валках, их несколько раз перетрясут, давая выйти оставшейся влаге: после обеда смечут в стог. Косцы косят часа 3-4, пока трава еще влажная – косская, а потом присоединяются к уборщикам: кто-то сооружает или поправляет стоговище, кто-то готовит березовые "придавки", накидываемые на смётанный стог, чтобы не улежавшееся сено не разлохматил ветер.

Солнце печёт, вот оно почти в зените: сколько времени – не известно – ни у кого часов нет, но..."Обе-е-е-д!" – раздается сдавленно – радостный возглас бригадира. Со всего луга быстрым шагом люди идут под развесистые две березы, росшие посреди луга. Под ними тень. Кто– то, сполоснув руки и расстелив на траве скатерку, своей компанией садятся за обед. Молодежь же еще уходит искупаться: девушки в близкий омуток, закрытый от березок высоким бугорком, а ребята – подальше, за извилину реки, в большой омут. Под полукружием берега треугольником распласталась песчаная коса. Часть её в тени и приятно холодит натруженные ноги. Вода течет медленно, прохладнее воздуха, быстро освежает. По песчаному дну у берега шныряют пескари, и пока входишь в воду, щекочут ноги. Взрослые уже успели поесть, а купальщики только сейчас, мокро-летомдовольные, лениво бредут к привалу. После обеда с часик отдых: кое – кто, накрыв голову платком, засыпает, а кто-то, неугомонный, снова пошёл в воду.

В положенное время бригадир зычно провозглашает: "Пора!", или "Подъем!". Люди поднимаются, зовут своих отсутствующих отпрысков. И начинается весёлое стогование: часть людей копнит сено, другие, подтыкая под копны длинную пару носилок, доставляют сено к стоговищу. А там его несколько мужчин широкими деревянными вилами складывают в стог. Через какое-то время высота стога не дает уже аккуратно укладывать сено с низу; тогда опытная женщина поднимается на стог и каждый пласт сена, приняв с вил на грабли, укладывает на место. Стог растет, люди складывающие копны и носильщики освободились. Конусы копён буквально взяли в плен стоговище, окружив его со всех сторон. Около растущего стога стоит непередаваемый пряно – свежий запах до хруста подсохшего сена. Поздним вечером усталые, но довольные люди возвращаются в деревню: идут не спеша, перебрасываясь впечатлениями дня, ребятня убежала вперед.

Если монотонное, но не надоедающее занятие – пахота, во время которой можно неторопливо мечтать обо всем, и к концу рабочего дня приходить в физическую и душевную уравновешенность, то коллективная сумбурно – шумная сенокосная пора тонизирует физически и растормаживает психику.

Зимой, а во время войны и летом колхозников, по разнарядке, направляли пилить лес. Это тяжелая и в чём-то опасная работа.

В колхозе летом работали не 8-10 часов, а все 12-14. А дома, особенно для женщин, были еще скотина и дети.

Итак, мы живем в Срябинской, в бывшем "кулацком доме". В нашей семье появляется сестра Маша. Совсем крошкой она заболела и умерла.

...Больной сестре давали пить тёплое молоко. Она

не может уже и пить. Молоко с пенками стоит на

шестке. Мне хочется его выпить. Я прошу у мамы,

она: "Это Мане". Через какое-то время Маша перестает дышать. Я, ничего не понимая, и не чуя ни своей, ни маминой боли утраты, снова прошу молоко. Мама изменившимся голосом: "Пей". Я пью молоко с пенками.

Всю жизнь мне стыдно за этот поступок пятилетнего себя. Вина двойная, перед сестрой и мамой: я не видел её боли и не сопереживал с ней. В эти годы, до школы у меня были и другие, хотя не такие стыдные, но не очень логичные и небезопасные поступки.

...Однажды мне захотелось узнать: горит ли хлеб.

Я взял корочку, долго зажигал ее спичками. Когда

же она занялась: на ней, потрескивая, появился огонёк, я вдруг, от непонятного испуга, бросил её за стоящий у стены шкаф. К счастью природа и бог решили прекратить мой сомнительный эксперимент.

...Мама протопила печь, разгребла угли по всему

поду, чтобы он был равномерно прогрет для вы-

печки хлеба. Сама ушла доить корову. Я смотрел

на поле малиново-рдеющих углей и вдруг, схватив

кошку, бросил ее в огнедышащий горн. Она, одурев от нестерпимого жара и моего наглого коварства, пронеслась пару кругов в пекле, наконец одним прыжком вылетела из чела печи, через стекло окна, на улицу. Войдя в избу мама, увидев, что через разбитое окно валит белый холод, спросила: как я разбил стекло. Я сказал, что это сделала кошка, умолчав о своем соучастии.

Из моего детства ясно помнится семья деда, с которой мы жили под одной крышей. О деде Тите Андреевиче я уже написал выше. Бабушка Неонила Василисковна – довольно шустрая старушка небольшого роста, хлопочущая у печи среди ведер, чугунов и ухватов, время от времени бросающая отрывистые фразы кому-нибудь из дочерей. По возрасту, дед и бабушка в колхозе не работали, но дед иногда что-то делал для колхоза по части деревянного инвентаря: грабли, вилы Бабушка была постоянно занята в домашнем хозяйстве: огород, печь, скотина. Отношения деда с бабушкой мне видятся суровыми: когда они были одни, я часто слышал их длинные пререкания, смысла которых не понимал.

Деду, творческому человеку, привыкшему к свободному труду, претила колхозная жизнь и многие порядки советской власти. Иногда он по– своему критиковал ее: "У коммунистов Ж. широкая: всю папиросную бумагу на подтирку извели", – говорил он, свертывая цигарку из грубой газетной бумаги вместо нежной папиросной, которая куда– то

провалилась, как и многое другое – с приходом советов.

Если бы его высказывания дошли до властного уха, дед мог ока– заться на Соловках.

Он умер в 1935 году.

Дети деда приняли советскую власть и колхозы как данность, не исключая при этом надежду на обещанную маннонебесную будущность. А колхозная жизнь принялась еще и потому, что в хуторском единоличном хозяйстве приходилось работать, если не по времени, то по усилиям, больше. Там вся пахотная земля отвоевывалась у леса, да и труд на себя затягивал.

Мой отец, со временем, был избран председателем колхоза. Правление было в деревне Телегинской. Я его не видел неделями: он уходил, когда я еще спал, а приходил -уже спал. Выходные были редкими да и тогда дома он был не весь день: являясь членом партии, ехал или шёл в сельский совет на собрание – заседание. Одно время было: отец– председатель, дядя Василий – счетовод, тетя Настя – кладовщик. Это дало повод одной женщине– острячке сказать: – "Титов колхоз!"

В наших семьях было по ружью: у отца -пистонка, у дяди Тимы– переломка. Были две гармони: у отца – русского строя, у дяди Тимы– хромка. На гармони играли: отец, Василий и Тимофей, а уже позже и я. Знаю, что играл и дед, но я не слыхал его игры. Пожалуй, и игры отца – считалось, что семейному человеку в возрасте, это не к лицу.

Бабушка Агриппина– мать мамы смирилась с "неравным" браком и даже может втайне гордилась, что муж ее дочери руководит колхозом. Она не была лишена тщеславия. Когда в 1949 году я появился перед ней в офицерской форме: её глаза светились не только от радости встречи, но и гордости за своего внука. Бывая у нас, она всегда приносила какие-нибудь гостинцы: шанежки, вареные яйца.

Отец с мамой были очень привязаны друг к другу, и я не помню, чтобы они грубили между собой.

В 1933 году родился брат Николай; мне приходилось быть его нянькой. В мои обязанности так же входила поливка огорода водой из ручья.

Любимым занятием были походы за ягодами: земляника, малина, черника..

...Иногда по воскресеньям в виде праздничного завтрака мама пекла оладьи (колобы). Ели их горячими – с топлёным маслом, медом или , ягодами в сметане. Моей обязанностью было: пораньше встать и сходить за ягодами. Как-то раз мне не хотелось вставать, и попререкавшись с мамой, схватив посуду, я быстро, почти бегом, пошёл в поле.

Позднее я услышал, как мама кому-то говорит:

"Я поругала Мишу, а потом увидела как он побежал и думаю: может его нечистая сила потащила.

Каждую субботу в любое время года была обязательно баня.

...Мы с дядей Васей идём в баню. Ночь морозная, звездная. Останавливаемся, он показывает на белесую полосу в небе: « Млечный путь».

Кроме работы были какие-то и развлечения: зимой посиделки, куда собиралась молодежь: гармонь, пляски с частушками. Летом– то же, на свежем воздухе. Характерно, что выпивки при этом практически не было по экономическим и этическим причинам. Купить было не на что, а этика заключалась в том, что самогоноварение запрещено законом, и не было привычки к крепким напиткам. Если были какие-то семейные торжества, то варили не крепкую брагу, хотя бы на меду, а простое хмельное пиво от слова хмель, который выращивался почему-то, как правило, рядом с баней. Сквернословие решительно осуждалось.

Была популярной игра в шар. Шар изготовлялся из прочного бе– рёзового капа, берёзовые же палки – биты. Играющие делились на две команды: одна была в "поле", другая била по шару. Шар подбрасывался, очередной игрок битой должен был попасть в него. Полевая команда должна была, в свою очередь, подбить шар в воздухе: если это удавалось – команды менялись местами.

Отмечались праздники, как новые – советские, так и старые -христианские. Пожалуй, самым массовым и любимым была Троица, где-то уже в июне, когда расцветала наша северная природа,– и было тепло. Собирались в центре сельского совета Верхней Волманге. Так как кроме колхозников в гуляниях участвовали так называемые кадровики – рабочие лесопункта, то здесь шёл в ход и алкоголь и завязывались потасовки. Всё это – под непрерывные звуки гармоник и топот пляшущих. Плясали коллективно кругом, плясали соло. После целого дня, проведенного на шумном празднике, вечером еще долго в ушах звучат гармоники разных тонов.

Верхняя Волманга живописно располагалась на высоком берегу в месте слияния речки Черная и Белая, образующих реку Волмангу. Деревня состояла из двух десятков домов, в том числе зданий школы, сельсовета, магазина – единственного на все семь колхозов. От деревни Волманга до ближайших магазинов, лесного бездорожья было: в одну сторону 25 километров, в другую 35. В прочих направлениях простирались бескрайние леса без дорог. Да магазина хватало и одного, ибо основное население жило натуральным хозяйством: постоянными покупателями было не более десятка, получающих зарплату из бюджета. В короткое время существования лесопункта они пополнялись тремя десятками кадровых лесорубов. В В-Волманге была пекарня, почта и изба– читальня; располагались в отдельных помещениях частных домов. В нашем сельском совете культового заведения культуры, каким является клуб – не было. Очагом культуры являлась изба-читальня. Но отсутствие электричества мало способствовало её работе. В какое-то время в ней появился батарейный радиоприемник. Для местных жителей он был чудом, и по вечерам помещение набивалось школьниками и взрослыми, чтобы "послушать радио". Не узнать из него о новостях страны и мира, а именно послушать: таинственный треск, не очень похожую на человеческую– речь, звуки музыкальных инструментов.

Кинопередвижка являлась к нам из районного центра, может раз или два в год. Во всяком случае в детстве я посмотрел не более трех кино. Запомнил одно – "Земля". В те времена почта работала как швейцарские часы: по бездорожью за 100 километров районная газета доставлялась в любую деревню на следующий день. Пред войной из районного центра Опарино в В-Волмангу провели телефонную линию и установили на почте аппарат.

Вместо того, чтобы проводить праздник вместе со всеми, да и просто в выходной летний день я любил уходить в молодой березняк с топором, строить там шалаш и какое-то время проводить в нём, любуясь окружающим изумрудным морем листвы, неопределенно мечтая о будущем. Помню, что в будущем я хотел бы стать художником (об этом у меня имелись какие-то смутные понятия), или изобретателём (здесь я не имел никакого представления).

Вообще-то в предюности я был самонадеян, моё эго нашептывало мне: "Ты не такой как все, ты выше окружающих тебя". Это продолжалось до тех пор, пока я две недели не проучился в 8-м классе Опаринской средней школы, и окончательно испарилось в Тюмени, где голодно – холодная солдатская служба решительно нивелировала меня со своими товарищами по лиху: неотвязные мысли о насущном вытеснили всё.

Прошли годы. В учёбе, работе, различных занятиях "хобби", почти всегда мои успехи были выше средних, а часто и доминировали над коллегами.

Из памяти о деревенских праздниках:

...В один из них, когда учился в 5-м классе и жил на квартире маминой двоюродной сестры, меня поманил ее сын – мой троюродный брат Иван, повел на сеновал и дал мне бутылку с водкой. Я отпил обжигающей жидкости и не испытал никакого удовольствия, а скорее наоборот.

...Поперек улицы, прямо в пыль ложится мужик. Другой, по-приличнее одетый, обладатель одного из двух велосипедов на всю округу, разгоняется и переезжает лежащего. Это делалось «на спор».

Собравшаяся толпа с интересом наблюдала антракцион, тем более, некоторые впервые видели двухколесный транспорт.

Лесопунктовские кадровые рабочие резко отличались от деревеньских своим приблатненным поведением.

...Сидит старший брат моего товарища Виктора Шубина Василий, за его спиной стоят двое кадровиков: братья Юркины -Александр и Павел. Один из них достает нож и показывает, как бы он ударил под лопатку Василия.

После войны я гостил у дяди Васи, жившего на Чернорецком лесопункте. Шли на реку, дядя остановился со встречным мужиком. Им оказался Павел Юркин, который прошел войну, в меру пил, вел жизнь обычного статистического лесоруба. И, как оказалось, был женат на моей однокласснице Любе Скопиной..

...1-е Мая. Только что сошел лёд. Лезет в воду и

пытается переплыть холоднющую и бурную в это время Волмангу сельский интеллигент зав. избой – читальней Александр Новоселов. Видимо на это его подвигла любовная дилемма: он одновременно ухаживал за продавцом красавицей Таей, и за моим классруком Ольгой Суворкиной.

Мы ушли вперед, надо вернуться.

В 1935 году я пошел в 1-й класс В-Волмангской начальной школы. Нас увозили в понедельник утром, если был санный путь, на неделю. Жили, кто в школьном общежитии, кто у родственников. Домой возвращались пешком. Мой первый учитель был Семен Михайлович Никитинский. Учась в 1-м классе, я квартировал в семье сводного брата Ивана. Он жил с матерью Анисьей Киселевой и братом Георгием, который был учителем. Жили они в "шестистенке". Одну комнату занимали хозяева, в третьей жил Семен Михайлович с женой Тамарой. У Георгия был детекторный приемник – невероятно редкая вещь в то время в нашем медвежьем углу.

...Я лежу на печи. На столе горит лампа, сидят Георгий с Тамарой. Шушукаясь, пишут что-то друг другу на листке бумаги.

Открывается дверь, входит Семен Михайлович.

Георгий, мгновенно надев наушники:

–╛ Семен Михайлович, хотите послушать, хорошая музыка.

Семен Михайлович не ответил, и немного постояв в центре комнаты, вышел. Вскоре ушла и Тамара.

Семен Михайлович был высоким, стройным мужчиной с холеным ликом, Георгий Николаевич – низкого роста, с невыразительным, немного тронутым оспой, лицом. После войны Георгий, будучи офицером КГБ, несколько лет вылавливал «лесных братьев» в Прибалтике.

В школе я учился хорошо. Оценки "Отлично" тогда не было, и в моих тетрадях Семен Михайлович размашисто писал " Оч. хорошо".

Кратко опишу свою первую школу. Она располагалась в специально построенных двух однотипных зданиях, каждое на два класса. Школа стояла на краю деревни, на так и называемом "школьном" участке. Сзади школы был учительский дом: в нем жил заведующий. С школьного участка открывался великолепный вид на место встречи речек: Белая и Черная. Здание продольной формы разделено капитальными стенами на три помещения: два боковых – классы, среднее было местом для перемен. Оно так же служило раздевалкой и общежитием для "иногродних". Все помещения примерно одинаковой площади. Вход с улицы – в среднее помещение через просторные сени, в которых были кладовки и туалеты, разумеется, не отапливаемые. Классные комнаты с обычными партами, доской и столом учителя. В комнате – общежитии стояла русская печь; в классах были небольшие печи, типа "голландских". На большой печи сушилась обувь. В маленьких печках, во время вечерней топки, ребята что-то варили, чаще всего – картошку. Спали все на полу, на своих постелях, которые утром выносились в кладовку. Домашнее задание делали за длинным столом, при скудном свете висячей керосиновой лампы. Свои нехитрые продукты питания ребята хранили в мешках, в холодном чуланчике.

После уроков ребята в теплое время играли в прятки; из физкультурных снарядов были "гигантские шаги". Это прочно вкопанный столб, с вращающимся диском на торце и четырех канатах с петлями внизу. Школьник влезает ногой в петлю, разбегается и поджав ноги какое-то время крутиться вокруг столба. В зимнее время, когда застывала речная старица школьники катались по льду на самодельных коньках, принайтованных к валенкам или просто на валенках. Но основное занятие было – лыжи. Почти все мальчишки имели самодельные лыжи и катались на них с окрестных горок. У меня после 4-го класса появились покупные лыжи: узко-стремительные чудесного коричневого цвета смоляной пропитки. Их мне подарил родственник Елькин Иван, когда он, окончив семилетку, уезжал учиться в Лесной техникум. В школе были кружки самодеятельности: пения и, как бы– драматический. Помню, что в какой-то инсценировке я чистил самовар. При этом почему-то присутствовали родители, так как мама мне уже конечно дома сказала: "Как ты уткнулся глазами в пол, так и не поднял их не разу". На Новый год ставили в классе елку, вешали свечи и украшали самодельными игрушками.

Школьные принадлежности были в величайшем дефиците; по итогам четверти, в виде премии, я получал пару тетрадей в 12 листов и столько же карандашей. Сейчас, когда я смотрю на изобилие разнообразнейших толстых – тонких книжечек прекрасной бумаги для школьной записи – с грустной нежностью вспоминаю тоненькое синенькое диво с изображением "Трех богатырей".

Из памяти начальной школы:

...Иногда учитель оставлял меня на уроке чтения за своим столом. В первое мое задание произошел смешной, но не для меня, казус. Смущённо сев на учительский стул, и заглянув в список учеников, я произнес «Манькова Зая». По классу пробежал сдержанный смешок, никто не поднялся и тут с ужасом до меня дошло: « Зайкова Маня».

...В 3-м классе учитель– требовательный и по до-

мостроевски жёсткий человек ( говорили что он

сын попа). Воспитывал своих учеников особым

методом: оплошность ученика выставлял на показ не только своему классу, но и всей школе.

Помнится экзекуция, которую он устроил Мише Елькину. На большой перемене поставил в круг свой третий класс, в центре – Мишу и начал всячески его поносить, стыдить, произнося обидные слова. К зрелищу "аутодафе" присоединился и соседний класс. Миша, маленький, жалкий, опустив голову, плакал навзрыд.

Ребята испуганно молчали, и только садист являл победоносный вид.

...Мальчик Толя Котельников, видимо из разговоров взрослых узнал, что из мест высылки возвращаются «кулаки» и со злорадством заявил в кругу ребят, с тем, чтобы слышал и я: « Скоро начнется Куликовская битва», – то есть вернувшиеся расправятся с активистами, каковым был и мой отец.

По спине у меня пробежал нехороший холодок.

Скрябинских «кулаков» отпустили из мест выселения в 1938 или в 1939 году. В деревню вернулась пожилая чета – Петр Кельсеевич с женой.

Их дети и родственники остальные остались работать на Пермских предприятиях. Нынешние рассказы о "миллионных" политических репрессиях родились после распада СССР. Для счета к ним присоединили даже интернированных из прифронтовой полосы.

У отца с Петром были взаимно-вежливые отношения.

...Внушительную встряску моя детская психика получила совсем по другому поводу.

Учась во 2-м классе, я жил в общежитии. Как-то после уроков ребята имитировали бросок палки в окно. Мальчик брал палку, замахивался, опуская её за спиной, выбрасывал вперед пустую руку.

Посмотрев на эти потуги, мне пришла в голову мысль: модернизировать этот трюк-

( это было моё первое "изобретение"). Я взял палку и с силой бросил ее перед собой в пол. Она "удачно" ударилась торцом и спружинив, влетела в стекло -"дзинь". Ребята замерли, меня обдало жаром.

В мгновение я представил и гнев заведующего

школой – сурового усача Ивана Васильевича и

не по-детски трезво ощутил трудности родителей:

достать стекло– дефицит и вставить его, а деньги!

С раннего детства я был любознательным. Информации в деревне о жизни страны в то время почти не было: радио нет, газета – районная «Опаринская искра», центральные – выписывал, может только кто-то из учителей. Как же я утолял жажду любопытства?

...Слышу: один мальчик из 4-го класса произнесслово «метро». Я спрашиваю:

╛-╛ Что это?

–╛ Дашь хлеба – скажу. Отрезаю ему кусок.

╛– ╛Метро,– это, когда поезда под землей ходят.

Информация краткая, но я доволен и этим. Тем

более, я уже знал, что поезд – машина, двигающаяся по рельсам.

Воочию поезд я увижу еще не скоро и совсем не предполагал, что накатаю на нем сотни тысяч километров.

Что еще запомнилось из времени начальной школы? Сломал ногу.