Текст книги "Фрагменты жизни. Детство, предъюность (СИ)"

Автор книги: Михаил Верещагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Верещагин Михаил Алексеевич
Фрагменты жизни. 1 Детство, предъюность.

Михаил Алексеевич Верещагин

Фрагменты жизни

( ЗЕЛЕНЬ ПОЛЯН – ТОПЬ БОЛОТ )

Автор записок принадлежит к пятилетнему поколению( 1923– 1927г.г.), призванному в армии в основном несовершеннолетним. Старшую половину этого поколения каток войны почти поголовно вмял в землю или покалечил. Из младшей – тоже далеко не все вернулись; многие с ранениями, психически изменёнными. Война разломила их жизнь – они тяжело и упрямо долгие годы входили в мирный быт.

М О С К В А

2006 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ

1926 – 1943 г.г. – крестьянин, колхозник.

1943 – 1953 – солдат, офицер.

1953 – 1986 – рабочий, инженер.

С 1986 года – пенсионер.

После своего 80-летия – 2006-й год, я

написал эту книгу, чтобы современники

могли узнать, как жили их отцы и деды.

В ней нет ничего придуманного: всё

пережито лично и увидено своими

глазами. Участники событий со своими

именами, кроме тех, которые выпали из

памяти.

Эти записки – допуск в собственное "Я". Конечно, особых откровений здесь нет, но нет и сознательного ухода от невыгодных дл себя поступков и ситуаций. Изложение идет с отклонениями от хронологии; это сделано для более системного описания той или иной линии событий, во избежание лишнего разрыва. БУКВАЛЬНО СОХРАНИВШИЕСЯ В ПАМЯТИ ЭПИЗОДЫ ВЫДЕЛЕНЫ КОРОТКОЙ СТРОКОЙ: В НИХ КОНЦЕНТРИРОВАННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ МОЕЙ БИОГРАФИИ. Имеются скучные подробности, например: описание сельских работ, ремёсел. Сейчас мало кто имеет представление о многих занятиях людей моего поколения и, тем более, наших родителей. В описании я сознательно избегал излишней эмоциональности и в экстремальных случаях своё состояние старался передать наиболее точными словами. Цель моих записок – показать без украшений и необоснованной критики наше непростое, а порой и грозное время, заполненное до краев работой ума и тела. Многочисленность эпизодов и ситуаций обусловлена штормовой многокрасочностью жизни России в ХХ веке. Вместе с тем в ней нет упоминаний о многих общественно-политических или технических событиях, происшедших в описываемое время. Не потому, что мне это неинтересно, а потому, что я не принимал в них личного участия.

Данная 2015 г. запись книги является второй редакцией: устранены неточности, сюжетные линии описаны подробнее, добавлены новые. Это по существу новая книга.

ВременнЫе рамки остались прежними – ограничены ХХ веком, когда Советский Союз являлся мировой державой. Новый уклад жизни России – не воспринимаю: ни по генезису не по нисходящему развитию.

1

ДЕТСТВО, ПРЕДЪЮНОСТЬ

Х У Т О Р

В эту жизнь меня выплеснуло волной любви родителей на поляну хутора Киселёвского Верхне-Волмангского сельсовета Опаринского района Кировской области 22 ноября 1926 года. Родители: отец Верещагин Алексей Титович, мама Маслова Дарья Алексеевна.

Дед Тит Андреевич Верещагин с семьей приехал на этот хутор в 1921году из села Ивановское Вологодской области, вслед за семьей Киселевых. Переезд в малозаселенные места, за сотни километров, связан с отсутствием свободных земель на своей родине, земли которой были давно освоены. Здесь обе семьи получили большие наделы земли, в основном, леса. У деда было четверо сыновей: Алексей – мой отец – старший, Макар, Василий, Тимофей и 6 дочерей: Ирина, Анна, Прасковья, Татьяна, Екатерина, Анастасия. Моя бабушка по отцу Неонила Василисковна.

Мама была из деревни Телегинская. Отец ее Маслов Алексей-мой дед, погиб в первую мировую войну. Она жила со своей матерью Агриппиной Ивановной и братом Иваном. Эта бабушка была импульсивной и не очень сдержанной на язык: она плохо ладила со своим сыном, обладавшим угрюмым характером. Случавшиеся иногда их разборки вызывали у деревенских нездоровое любопытство.

Бабушка не хотела, чтобы мама выходила замуж за моего отца. Он был из большой, а значит, бедной семьи. Она думала выдать дочь за некоего Григория Ржаницына. Это был высокий, несколько грубовато сколоченный мужчина. С его сыном-Мишей, моим ровесником, мы были дружны.

Отец мой невысокого роста, пропорционально сложен, с правильными чертами лица. Он неплохо играл на гармони, что повышало его приоритет. Мама была миловидной девушкой, со временем ставшей хорошей женой и "правильной" матерью. Отец на какое-то время, работая председателем колхоза, оказался отстраненным от домашних дел; не хватало времени и на детей.

...Когда я уже умел читать, однажды на дне нашего семейного сундука нашел лист пожелтевшей бумаги.

Это было письмо отца к маме: "...на твои смотрины я пришёл, имея в кармане револьвер". Видимо, речь шла о "смотринах" с Григорием Ржаницыным.

Револьвера я в сундуке не обнаружил, но там лежала ногайка казацкого типа, сплетенная из сыромятной кожи со свинчаткой на конце, с черемуховой рукояткой.

В отношениях мамы с отцом есть необъяснимое для меня событие: через некоторое время после женитьбы у отца появляется сын от хуторской вдовы Киселевой Анисьи – мой сводный брат Иван. Он всё время жил со своей матерью, и являясь "незаконнорожденным", многое перетерпел в своём детстве. Мама, по-видимому, всё знала до своего замужества. С Анисьей у неё были нормальные отношения: когда я учился в начальной школе, то некоторое время квартировал в её семье.

Наш хутор состоял из пяти домов семей Киселевых и Верещагиных. Обе семьи находились в родственных отношениях: старшая сестра отца Ирина была замужем за сыном главы семьи Киселевых, Ксенофонтом Александровичем.

Хутор – то место, где я впервые увидел жизнь и себя в этой жизни! Закрываю глаза, немного напрягаю память и вот он весь, как перед взором. Широкая улица между домами, вся в зеленой траве-отаве. По правую сторону два дома: наша старая серая изба, слева от неё, чуть отступая от улицы, новый дом деда; справа, тоже немного позади – небольшой амбарчик. Дедов дом выделяется большими белыми окнами; сосновые бревна не потеряли светло-коричневой свежести. На другой стороне улицы: сначала – маленькая избушка Анисьи, дальше, напротив нашей избы, дом её свекра Александра Спиридоновича, а затем дом его сына Ксенофонта – моего дяди. Дворовых построек было немного и сейчас я не вижу ничего, кроме уже упомянутого нашего амбарчика и дедушкиного дёгтекуренного "завода", стоящего на задах. Надворные постройки могут отдельно не просматриваться, так как они непосредственно примыкали к жилой избе, через сени. К новой избе деда еще ничего не успели пристроить. Даже крыша не была завершена: изба была покрыта временной низко-скатной кровлей свежего теса.

Вокруг хутора небольшое открытое пространство полей, пастбищ.

Хутор с полями окаймляется темно-зеленой зубчатой стеной хвойного леса, с моего маленького роста кажущейся очень высокой.

Полы в домах были не окрашенные, и я часто видел маму, скребущую косарем пол, после чего половицы несколько дней светились восковым цветом.

Картинки из памяти:

...Корова соседей подняла меня на рога и мне

кажется, что я взлетел выше ёлок леса.

...Дядя Тимофей сделал из газеты гармошку,

положил в нее тлеющие угли: при разведении мехов в темноте она становится малиновой.

...Я с ребятами – двоюродными братьями хожу по полю, в котором растет разноцветная репа: зеленая, синяя, желтая.

...Мы-ребята жуём «ошурки» – чёрные упруго -липучие сгустки, получающиеся при перегонке бересты в деготь на дедовом заводе.

Вижу своего деда Тита: старичок ниже среднего роста с бородкой, неулыбчиво – заботливым лицом, в рубахе и штанах домашнего производства. Чаще всего чем-то занятого по хозяйству, курящего цигарку самосада. Иногда с пестерём за плечами, в лаптях– уходящего в лес, или пришедшего с рыбалки. Строгающего дерево: при изготовлении инвентаря для сенокоса, саней, телег. Иногда, за токарным станком: из-под резца вьется курчавая свежо пахнувшая стружка. Эти картинки, скорее всего относятся ко времени, когда мы переехали с хутора в колхоз и я немного подрос. Дед обладал талантом «мастера на все руки». Живя еще на хуторе, на своём «заводе» гнал деготь. В жизни тогдашней деревни деготь был незаменимым веществом: им пропитывалась кожаная обувь, лошадиная сбруя, применялся в качестве смазки осей тележных колес, прялок. Наконец, дегтем смазывали сухие и исколотые жнивьем руки, лечили ревматизм, радикулит. У деда была кузница, в которой ковались многочисленные изделия для обработки земли и уборки урожая: лемеха плугов, зубья для борон, косы, подковы и многое другое, нужное в быту деревенской жизни. Мне известно, что дед делал велосипед; не знаю, ездил ли он на нём, но годы спустя я обнаружил в металлическом скарбе велосипедную цепь, явно кустарной работы. Он занимался и плотницко-столярными работами. Новый дом на хуторе был построен его руками, с помощью сыновей. Единственно, что было в доме не самодельным– стекло окон. На токарном станке точились детали прялок, деревянная посуда, игрушки, пасхальные яйца; всего не перечислить. Дед плел обувь, корзины и пестери (плоский заплечный рюкзак из бересты), делал бураки (туеса), в которых носили в поле квас и молоко. Обладая музыкальным слухом, играл на гармони и на самодельной скрипке.

Многое из перечисленного могли делать и его сыновья. Макар, уже в колхозное время, был кузнецом. Почти все сыновья играли на гармони.

Вообще, в то время в деревнях люди жили натуральным хозяйством, а в таких глухих местах, как наш хутор, тем более. Некуда было сбыть произведенное на земле, значит и не на что было купить одежду – обувь. Да и где она была?! Единственно, что покупалось: соль, спички, керосин. А на хуторе, да и позднее, керосин заменялся лучиной, а спички – огнивом.

Рубашка или штаны проходили длинный производственный цикл. Сеяли лен, осенью его теребили и связывали в снопы. Снопы сушились в овинах, вымолачивалось семя. Из семени на маслозаводе выжимали масло. Льняное масло – коричневого цвета, с хорошим запахом и вкусом. Кроме того, из него получается прекрасная олифа, с глубокой древности применяемая в масляной живописи. Обмолоченные снопы льна расстилались на земле, где солнце и дождь делали изо льна треску, которую высушивали и мяли ручными мялками. При этом процессе хрупкая наружная оболочка растрескивалась и осыпаясь, оставалось волокно. Но в нём еще было много частиц оболочки и их выбивали широкими тонкими деревянными досками – «трепалами». Трепать лен – тяжелая и неприятная часть из всего цикла льнообработки: духота, пыль, пот. Такая атмосфера провоцировалась тем, что волокно должно быть сухим, чтобы оно лучше очищалось: отсюда и жара в помещении. Волокно чесали на металлических щетках, превращая его в кудель. Из кудели веретеном, или на прялке, скручивалась нить. Нити особым образом навивались на навой ткацкого станка, на котором и производилась уже ткань. Правда, пригодная только для грубой одежды. Дальше ткань проходила отбеливание и крашение.

Почему я так подробно это описал? Потому что, надевая рубашку, современный человек совершенно не представляет, что в этом предмете туалета лежит многовековой изматывающий труд неисчислимых поколений. И этот труд имел место быть совсем недавно: я был свидетелем этого "мракобесия" и частично участвовал в нём.

Обувь была тоже самодельной: зимой – валенки, теплые и удобные для наших северных широт, летом – лапти. Лапти плели из березовой или липовой коры. Липовые– считались более элегантными. В сухую погоду лапти были удобны и легки, но осенью и особенно весной, ноги от воды они не спасали. Ботинки или сапоги являлись редкостью и предназначались для выхода в "свет", например в гости, в праздничные дни. Был еще один вид обуви – моршни. Они удобны, как в сухую погоду, так и во влажную: почти не пропускают воду. Делались они так: из сырой свиной шкуры вырезается овал, по периметру стамеской просекаются прорези, через них протаскивается веревка, веревка натягивается – шкура мягко охватывает ногу. Когда шкура высыхает – получается лодкообразная, а вкупе с онучами, совсем не плохая обувка. Всю обувь в деревне носили с онучами ( портянками) ; отсюда и поговорка о дальних или нежелательных знакомых: "мы с ним на одном солнце онучи не сушили". Весь описанный здесь быт нашего хутора, в северных деревнях сохранялся вплоть до шестидесятых годов 20-го века. Он несколько изменился с периода создания колхозов, так как у населения стало неизмеримо меньше времени на личные дела. В это время ремесленное производство сократилось, а промышленных товаров в деревню практически не поступало.

С одеждой и обувью трудности возросли и стали нестерпимыми во время войны и еще годы после неё. Люди ходили в старье со сплошными заплатами.

Хутор располагался и двух километрах от так называемой "корчёвки" – дороги в сплошном лесу, ведущей от сельского центра – деревни Верхняя Волманга до райцентра – железнодорожной станции Опарино. Ближайшая деревня Скрябинская в трех километрах. Чуть ближе, на корчёвке, был хутор с одной семьей Ончуровых. В-Волманга находилась в пяти километра Дорога до райцентра – расчищенная от леса полоса, по которой ездили на лошадях зимой и летом. Весной и осенью она превращалась в ленту сплошной грязи и доступна была только верхом.

Ближайшая речка Шурыговка, у Ончуровского хутора, не представляла хозяйственного интереса. Настоящая река Белая, с рыбой и мельницей, была около деревни Скрябинская, километрах в пяти от хутора.

Наш сельсовет до коллективизации насчитывал свыше 30 деревень и хуторов. Самая большая деревня В-Волманга, в 20 домов. Хутора имели, в основном, один-два дома. Наш хутор был самым населенным – 5 семей.

Регион расположен в верховьях реки Волманга и на ее притоках– Белая и Черная, в сплошном массиве таежных лесов, на стыке Кировской, Вологодской и Костромской областей.

В настоящее время кажется невероятным, какое огромное количество земли выделялось на одно хозяйство – до двадцати десятин на мужскую душу. Конечно там были беспредельные леса, населения было мало и проводилась хуторcкая политика заселения.

1930-й год прекратил это расточительство; всех загнали в колхозы, хутора ликвидировали. Весь наш колхоз в 30 хозяйств имел совсем немного земли: пашни, сенокоса и пастбищ. Пахотной земли было всего около 200 гектаров. Леса, в основном, отошли в Госфонд. Да и при той лошадиной технике большего и не требовалось. Приусадебные участки были сравнительно большими, 40 соток. Моя сегодняшняя "усадьба" 6 (ш е с т ь) соток, где я пишу эти строки, выглядит не просто карикатурно, но и опасно: деревянные строения стоят впритык друг к другу. Это начальственная дурь ставит многочисленную рать российских "дачников" под домоклов меч "красного петуха". В "Дубках" за какие -то 20 лет было множество пожаров, сгорело с десяток строений: дома, сараи, бани. Наши "Дубки" занимают 45 гектар. У моего деда земли было в два раза больше, хотя по статусу того времени он числился в бедняках. Есть надежда, что чиновники, бросившие людям этот клочок, стоят сейчас где-нибудь в железной клетке, в которой нельзя повернуться.

В центральной деревне Верхняя Волманга (прежнее название Малыгичи) была начальная школа, магазин, изба-читальня, почта. Перед войной на почте появился телефон.

На весь куст деревень был один фельдшер, милиционера не было. Да и преступлений тоже не было: замков почти не знали, как и особого богатства. Километрах в двух от В-Волманги стояла церковь, деревянная, построенная перед первой Мировой войной. Перед Великой Отечес– твенной в ней располагалась неполная средняя школа, которую я за– кончил в 1942 году. До этого в 7-классной школе ребята учились в Крестах, в 50 километрах. По корчевке, до райцентра, располагалось 6 населенных пунктов. После войны осталось 3.

Вслед за мной, на хуторе родился брат Леонид. Я его не помню – он прожил недолго. На хуторе я жил четыре года.

...15-летним брожу с ружьем по лесу. Неожи-

данно в верхушках елей обозначился просвет и

передо мной предстала поляна с высокой травой.

От ветра на солнце трава играет цветными

переливами. Любуясь увиденным, я

почувствовал какое-то смутное беспокойство. И

вдруг понял: это мой ХУТОР. В траве разыскал

место нашей избы. В сознании возникла

картина: мама, с подоткнутым подолом, косарём

скребёт пол, оставляя за собой светлые

полукружия цвета слоновой кости.

Перевожу взгляд туда, где стоял дом деда и воо -

бражение рисует картину, которая могла бы сей-

час быть: большой дом, сквозь открытые окна

звучит веселая смесь человеческих голосов и музыкальных аккордов.

С тоскливым чувством утраты я покидаю поляну

К О Л Х О З

На стыке 20-30 годов началась массовая коллективизация деревни. В северных краях было бесчисленное количество хуторов, да и деревни были крохотными, часто 6-8 дворов, хутора же 1-2 дома. Наш хутор был самым большим в округе.

Колхоз – хозяйство общее, желательно, чтобы люди жили как можно компактнее. Как, например, соберешь людей на молотьбу со всех этих хуторов. Если перевозить хуторские дома с надворными постройками; так с этим провозишься, что коллективизация займет много лет. А надо быстро.

В это же время проходило раскулачивание. И вот в наших краях наиболее справные хозяева объявляются кулаками. Они высылаются на Урал, а хуторян вселяют в их дома. Сразу три плюса: раскулачивание, разхуторизация и коллективизация.

Может в центральной России, где-то и были кулаки, применяющие труд батраков. В деревнях же севера хозяйства были чисто натуральными: не было возможности сбыта продукции, а следовательно и надобности в наёмном труде. Если и было какое-то имущественное расслоение, то только благодаря трудолюбию хозяина и времени владения наделом земли.

Но власти "кулаков" находили, и это упрощало организацию колхозов. Наш хутор в 1931 был выселен в деревню Скрябинскую. В Cкрябинской кулаками назначили трех братьев Скрябиных. Предлогом для раскулачивания было: водяная мельница, шерсточесалка, конная молотилка.

Из трех деревень: Сухинская, Телегинская,– Скрябинская образовали колхоз "Передовик".

А зачем вся эта кутерьма, калечащая судьбы десятков миллионов тихо и мирно живущих людей, затевалась? Как для чего? А для строительства коммунизма, ну сначала (по Марксу) социализма. А социализм, это что? Это высокая производительность труда и, как следствие – победа над капитализмом. Короче, планы такие. Сгоняем крестьян в общины. Забираем у них произведёный сельхозпродукт. Меняем его за рубежом на промышленные технологии и оборудование – индустриализируем страну. Ну а потом уже все делает Маркс.

Правда, кончилась вся эта затея для нашего народа печально: не мы

победили капитализм, а наоборот. Сейчас мы сами снова строим капитализм. Но получается он у нас какой-то не такой: одни – немногие живут как феодальные бароны, а многочисленная часть народа – как при крепостном праве.

Ну да ладно, возвращаемся в колхоз.

При создании колхозов обобществлялось личное хозяйство крестьян: земля, домашний скот – лошади, коровы и частично овцы, орудия труда– плуги, бороны, сани, телеги, упряжь. Все это становилось коллективной собственностью и находилось в общественных конюшнях, сараях, ригах– в помещениях, которые также обобществлялись, или были отобраны у кулаков. Создание колхозов было полно драматизма. Большинство трудолюбивых крестьян сознавало, что коллективный труд будет ни радостным, ни производительным. И как же было больно отдавать в общее пользование своё, кровно нажитое и сейчас соединяемое с никчемным имуществом праздных и ленивых людей. Люди с плачем провожали свою лошадку– кормилицу, уводимую с родного двора. Когда я сам стал работать в колхозе, видя свою Рыжуху, читал на печальной морде– неутихающую обиду на своего хозяина, выгнавшего её, из своей уютной теплой конюшни в шумное холодное общежитие.

При отправке кулаков на поселение молодые парни, прихватив ружья, прятались в лесах. Власти организовывали отряды мужиков и те, тоже с ружьями, ловили беглецов. В лесных деревнях охотничьи ружья были почти в каждом доме Мой отец среди активистов тоже участвовал в лесных экспедициях. Потом он стал членом партии.

Семьи в колхозах были разные. Например, мой дед с бабушкой, тремя сыновьями и четырьмя дочерями, младшей из них было 12 лет. Или женщина – солдатка с тремя нетрудоспособными детьми. Правда, тогда в деревне 9-10 летние дети в нешкольный период были заняты на посильных работах.

Нас с дедом поселили в один кулацкий дом, который являлся собственностью даже не колхоза, а сельсовета. Так вот просто нас лишили и своей крыши. Потом дом деда, как более крепкий из хуторских, был перевезен в деревню Телегинскую. В нём хотели разместить колхозную контору, но до войны не успели, а потом исчез и сам колхоз.

Сейчас я опишу подворье, куда нас поселили. Во всем чувствовалось трудолюбие хозяина и старательное соблюдение принятых канонов в

планировке, диктуемой погодными условиями длинной зимы, с большими снегопадами. Вдоль улицы жилой дом– шестистенок с тремя помещениями: два крайних помещения имеют вход из сеней, среднее – внутренней дверью соединено с одним из крайних. Сзади к дому примыкают сени. Справа от дома глухие тесовые ворота с калиткой. К ним примыкает амбар для хранения зерна и мелкого хозяйственного инвентаря. Слева, сразу за домом так называемая клеть – двухэтажный холодный сруб, где внизу погреб, а вверху -помещение для хранения одежды, утвари, муки и других продуктов. Вход наверх клети из сеней, в погреб – из ограды. Параллельно дому, за клетью расположены помещения для скота: коровы, овец, свиней. До колхозов в одном из этих помещений стояла лошадь. Над коровником и конюшней имеется второй этаж, куда привозится сено для текущего расхода. Именно привозится: из ограды вверх идет наклонный взвоз. Наконец ограда: всё пространство между домом и помещениями для скота, с одной стороны и между клетью и амбаром, перекрыто тесовой крышей, поэтому внутри подворья всегда сухо. Около амбара дед оборудовал место для плотницких работ; там стоял токарный станок. В ограде же готовили дрова. С правой стороны из ограды была калитка в огород и к колодцу. Баня стояла в отдалении от дома, около ручья, протекавшего по огороду. Уборная была в ограде, с входом из сеней.

Я описал подворье зажиточного крестьянина, который строил его постепенно. Он и раскулачен-то был в принципе из-за того, что много работал. Многие подворья были в сокращенном варианте. В основном у тех, у кого в семье было мало рабочих рук или не очень трудолюбивых. Подворье в таком виде содержало: избу – одно помещение, небольшой коровник, где за загородкой были овцы, поросенок. Отдельно стоял амбарчик. Никакой ограды не было.

Зимой, даже в просторных домах, старались жить в одном поме– щении. Зима была долгой и холодной– надо было много топить. Леса, хотя и было в избытке, но для заготовки дров требовались немалые усилия. В одной избе иногда жили по 10 человек и более

Опишу избу (одно помещение скрябинского дома), в которой жила семья деда – 8 человек. Площадь избы была порядка 50 кв. метров. Начну – со стороны входной двери. Вход был немного правее центра. Сразу налево, в полутора– метрах от стены, стояла русская печь размером примерно 2х2,5. У стены за печью– умывальник с тазом. Между печью и боковой стеной – кухня с утварью и посудой для приготовления еды для людей и скотины. Над входом между печью и правой стеной – полати. Единственная кровать стояла справа в углу. У передней стены справа стоял стол. В углу над столом -божница. У стен впереди и справа размещались лавки. Справа, на высоте 2 метров – широкая полка, где лежал различный инструмент для домашних дел.Окна спереди 4 и слева 3. На них горшки с цветами и простые занавески. Высота потолка немного больше двух метров. Иногда. стены и потолок оклеивались газетами. Около большой печи стояла маленькая кирпичная печка с железной трубой, входившей в боров большой. Печка топилась в зимние холодные вечера. В избе находились: сундук для одежды, самовар и швейная машинка, гармонь, висела гитара или балалайка. Было несколько табуреток. Повседневная одежда висела на задней стене. Обувь стояла у двери, сушилась на печи. Спали на матрасах, набитых соломой, которые расстилались на полу, а утром выносились в сени. Старшие или женатая пара спали на кровати, обычно бабушка с младшей дочерью -на печи, кто-то – на полатях.

Вместе с людьми жили насекомые: тараканы – всегда, часто – клопы и блохи. Тараканов морозили: зимой на несколько дней уходили из дома к родственникам. Замерзших тараканов сметали курам.

Земля в наших местах малоплодородная и без удобрения навозом ничего не родила. Климат не способствует земледелию. Картошка и овощи, выращенные на приусадебном участке, были большим подспорьем в питании. Выращивали лук, капусту, свеклу, морковь и в парнике -огурцы; помидоры не культивировались: пленка не была известна. Большая часть приусадебного участка служила сенокосом для коровы.

Главный недостаток нашей местности, ограничивающий пищевые ресурсы: не произрастают фруктовые деревья и отсутствие рыбных водоемов.

Зерновые сеять на приусадебных участках было запрещено.Разрешалось держать, независимо от состава семьи, только одну корову, выращивать в год только одного поросенка, а шкуру в обязательном порядке сдавать государству. Налоги были большими, например, при малоудойности наших коров, 16 килограмм топленого масла, а еще мясо, шерсть. И только куры были вне учета, но есть у вас куры или нет, а определенное количество яиц вы были обязаны сдать на общее благо. Были и денежные поборы: обязательное страхование.

У многих жителей водились пасеки в 2-6 ульев. У нашей семьи было четыре улья. Мед замещал сахар, покупка которого была недоступной для большинства колхозников.

Сладкого (углеводов) как и жиров катастрофически не хватало при

интенсивном физическом труде. До сих вспоминается, как мне в детстве попадались "случайные" сладости:

...Прошел слух, что на куриные яйца в магазине

дают карамель. Я взял десяток и получил

"морские камушки" – карамельки различных форм и цвета с цитрусовым запахом и ликером.

Блаженство, которое я испытал, посасывая и разгрызая целый кулек этого чуда, сидит во мне до сих пор.

...В школе одновременно со мной учились два

двоюродных брата: Миша и Вася Киселёвы и их

сестра Лида.

У них в семье было 8 детей и государство, поддер-

живая такие семьи, выплачивало по 1000 рублей в год. Деньги в то время для деревни немалые, им завидовали: "им что, получают тысячи". Ну, а если поделить 1000 на 10 и 12 месяцев– не разжиреешь.

Однажды в школу пришёл их отец, дядя Ксено-

фонт, и видя, что его дети что-то хлебают из котел-

ка без хлеба, пошёл в магазин его купить. Хлеба

ему не дали, как не бюджетнику и он принес кило-

грамм сладких пряников. Килограмм черного хлеба стоил 1 рубль 5 копеек, но его продавали только тем, кто получал зарплату от государства: учителя, зав. почтой, лесничий, председатель сельсовета. Пряники стоили 6 рублей, и они продавались всем.

Итак, дядя Ксенофонт принес своим детям пряники и ушёл. Что он испытывал, видя своих детей голодными, нам в то время было не дано ни знать, ни понять. И вот ребята, обладающие хлебом, стали выменивать эти пряники. Я тоже приобрел пряник -длинный, толстый, сладкий – съел его с большим удовольствием.

...Но настоящий «пир сладости» я испытал при

следующих обстоятельствах.

Учась в 4-м классе, я жил на квартире у маминой двоюродной сестры Михайловны. Ее муж Елькин Иван Денисович был помощником лесничего. Сын Иван в то время учился в Архангельске, в лесотехническом техникуме. Дочь Люба, закончила 7-й класс, не работала– у неё была повреждена нога.

У них квартировала племянница Тая, продавец

магазина. Как-то Тая принесла несколько видов

конфет и карамели в обертках; видно она была

заворожена невиданным разнообразием, только

что поступившим в магазин. Люба и Тая сидели

за столом, я уже улегся спать; постель была не-

далеко от стола. Вдруг ко мне прилетела конфе-

та. Я ее начал развертывать, еще летят сразу две.

За столом засмеялись, и как бы соревнуясь, Люба и Тая начали бойко обстреливать меня шелестящими снарядиками.

Затянувшаяся ода углеводородам означает часто возникавшую тоску по любой еде – припозднившуюся жалобу на полуголодное детство. Питание колхозников было скудным: на трудодни приходилось мало продуктов. В основном это было зерно: рожь, понемногу: ячмень, овес, горох. Пшеница – редко: в наших природных условиях она была малоурожайной. Остальное: мясо, масло было слабозаметным, деньги -мизерные.

Здесь необходимо прояснить, что же такое "трудодень". Работа колхозника учитывалась в трудоднях. Существовали нормы, оценивавшие все работы временем, которое могло быть затрачено на их выполнение. Например, скосить траву с участка 30 соток

– один рабочий день – трудодень, вспахать 20 соток – трудодень и так всё многообразие работ. В оценке работ учитывались не только количественные, но и качественные особенности: косить траву лиственник -редкая и косская, или клевер– вязкий и тяжелый, пахать залежь (непаханную несколько лет землю), или супесчаник.

Производство продуктов в личном хозяйстве ограничивалось, чтобы люди не отвлекались от колхозного труда: ведь львиная доля продукции шла в город на жизнь рабочих, которые собственно и строили социализм.

Питание людей не отличалось разнообразием: черный хлеб, картошка, молоко– ограниченно, кое-какие овощи. Кто-то заготавливал лесные дары: грибы, ягоды. Бруснику "мочили": заливали водой и она сохранялась до сенокоса. Солили грузди, волнушки, трубчатые грибы сушили. Мясо появлялось поздней осенью, когда резали поросенка, иногда теленка или овцу. Если семья небольшая, то мясо растягивалось до весны, а 8-10 человек, на сколько же хватит поросенка?

Если с питанием как-то еще обходились, то с одеждой-обувью было совсем некуда. До колхозов сами сеяли лен в необходимом количестве, и как не трудоемок был процесс изготовления одежды, но, являясь необходимостью, культивировался в большинстве семей. Сейчас же от колхоза и льна получали недостаточно, да и времени, прясть-ткать не было. И если раньше почти в каждой крестьянской избе круглый год стоял ткацкий станок, то сейчас если и стоял кое-где, то стучал с большими перебоями.

Можно ли было купить одежду и обувь? Денег колхозник имел мало, но даже имея деньги, одежду или ткань купить было негде. Правда были бесчеловечно – унизительные исключения: раз или два в год привозили ткань из хлопка – ситец и тогда, собравшиеся со всей округи люди, долгими часами дежурили в очереди и получали по 3 метра ткани.

Одеты колхозники были бедно. Даже сельская интеллигенция – учителя, находясь на госжаловании, не имела возможности прилично одеться. В 1939 году к нам в школу приехал физик Сергей Александрович М., только что закончивший пединститут. Скорее всего, у него не было родителей или они были колхозниками, так как одет он был более чем скромно. Обладал единственным пиджаком полувоенного покроя и обувью, вроде футбольных бутс. Всё это изначально имело неважнецкий вид, но и спустя два года он был вынужден носить этот же гардероб, приобретший новые латки. Ребята сами, ходившие в чем попало, не прощали бедности учителю и пренебрежительно, из-за пиджака, похожего на френч, прозвали наставника "бекешей". Другие учителя – девушки: у них были какие-то возможности поддерживать свой гардероб. На деревенском фоне– выглядели прилично одетыми. Высокий, сутулый, в очках, в "бекеше" и залатанных кедах, даже при отсутствии интеллигентных кавалеров, Сергей М. не составлял интереса для своих коллег. Одному богу известно, как его достаточно высокий интеллект мирился с нелепыми внешними обстоятельствами.