Текст книги "Фрагменты жизни. Детство, предъюность (СИ)"

Автор книги: Михаил Верещагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

...Дело было на 8-е марта. Часть школьников ушла домой, другая – осталась в общежитии.

Выходной день, несколько ребят, разделившись на две группы, играли в войну. Утомились, кто-то предложил сделать перерыв. Я, вдруг ощутив себя стратегом, и крикнув: " В войне перерывов не бывает", обхватил "противника" за шею и стал заваливать его на себя; обхватившие сзади, меня согнули таким образом, что я оказался на спине с подогнутыми под себя ногами и "противником" на себе. Появилось неприятно-упругое напряжение в ногах, раздался щелчок и игла боли пронзила

левую ногу.

Битва моментально закончилась. Притихшие противники взвалили меня на санки и к бабушке, которая одиноко жила в избушке– баньке и правила вывихи. Она определила трещину голени и наложила лубок

Потом меня увезли домой. Ночь я провел без сна. Днём приехал фельдшер Степан Михайлович, ощупал опухшую ногу и изрек: «Перелом». Мама на это: «Егоровна сказала -»трещина". Степан Михайлович, с неудовольствием, что у него какая-то бабушка отняла первородство диагноза: «Трещина, трещина – п р о д о л ь н ы й пере-лом!» Ногу перебинтовали и уложили на мешочек с зерном. Не менее двух недель я пролежал, сколько-то ходил с костылем, еще с полгода хромал из-за растяжения связок. В дальнейшем нога никогда (тьфу, тьфу) не напоминала о необходимости перерыва и на взрослой войне.

После окончания начальной школы я должен был ехать учиться в неполную среднюю школу, находившуюся в 50-ти километрах от дома, в Крестах. Там же была, ближайшая к нам, больница и жил фотограф.

...Мы с мамой идём в больницу. Лето, тепло, я босой. Пройдя бывший свой хутор, на корчевке корчевке заходим на хутор к Ончуровым, где еще живут. Хозяйка посылает дочь Веру за клубникой; я впервые вижу такую крупную землянику.

На обратном пути из больницы зашли к фотографу.

Эстонец Лив нас запечатлел своим огромным

фотоаппаратом: мама стоит не привычно-напряженно и я – маленький, босой и несколько растерянный.

Поход в больницу, вероятно был связан с какой-то консультацией, которую не мог обеспечить наш Степан Михайлович.

...Как-то ранней весной я тяжело заболел. В дымке далекого детства возникает плохо освещенная изба, я – десятилетний, долгие недели лежу на лавке у щелявистой стены, в лихорадке. Лихорадка – означает не болезнь, а попытка этим словом определить сейчас тогдашнее моё состояние. В условиях, где фельдшер на два десятка деревушек в 5 – 10 дворов, разбросанных по серпантину двух речек на куске тайги в тысячу квадратных километров, никто не знал, кто чем болеет. Я часто впадал в беспамятность с галлюцинациями; очнувшись от боли, тупо смотрел в темный потолок, стонал, когда она накатывала снова, поуспокоившись – засыпал. Иногда передо мной вставало озабоченное лицо мамы. Хорошо помню: ощущая уход в небытие, то ли из– за страха, то ли из – за детского эгоизма, мне очень не хотелось уходить одному. Иногда видел жилистые руки бабушки, которая приходила из своей деревни, садилась возле и улещала: «Миша, поешь пряничка– то». Вот он наяву этот пряник – квадратик печенья, исколотый мелкими дырочками, который и сейчас бы съел с удовольствием, а в то время болезни, вместо желания поесть, глядя затуманенными глазами на желтый уголок около губ, во мне поднимался тошнотный позыв, заставлявший отклонить голову, отвернуться, но слабость не давала уйти от раздражителя. Горячка с видениями была может с неделю, другую, а потом уже с сознанием долго освобождался от слабости, вытянувшей жизненные соки.

Как-то утром проснувшись и поев через мамины руки, я решил встать: приподнявшись и спустив ноги – в голове у меня всё поплыло, завихрилось, и я снова завалился в своё логово. Пока научился сидеть – прошло ещё несколько дней. Наконец, начал ходить по избе, опираясь на стол, подоконники. Удивляло, что в окно видна травяная зелень, солнечный свет. Когда заболел, ещё кое-где лежал снег, из темно-бурой земли не проклюнулась трава, деревья и кусты топорщили голые безжизненные ветви.

И вот я осмелился выйти из избы. Сторожко прошёл крытый затемнённый двор, вышел из калитки между хлевом и амбаром в огород. Полдень летнего дня играл солнцем. От яркого света глаза непроизвольно закрылись – остановился. Попривыкнув, глядя через смеженные веки, нетвердыми шагами по изумрудному шелку молодой травы прошёл на середину огорода и лёг под березой. Я видел и слушал тихо шепчущиеся листья на фоне сине-голубой бездны. Моя детская душа, не обезображенная шрамами житейских колдобин, распахнулась перед безбрежно – небесным чудом гармонии и красоты. Кроме видимого, ещё что-то витало в прозрачном, напоенном запахами лета, воздухе: оно наполняло незнакомым чувством умиротворенности и единения с природой. Медленно плывущие кисейные ватки облачков уносили страхи – волнения прошедшей болезни, чуть струящийся теплый ветерок ласкал и навевал будущее. Природа входила в меня благой вестью, наполняя неизъяснимым блаженством. Наверное, это и был тот душевный подъем, который принято называть счастьем. Это была реакция в связи с перенесенной болезнью. Но в моей жизни бывали редкие минуты единения с природой и не связанные с пережитой опасностью.

В деревне не было моих ровесников. Один из двоюродных братьев Миша был на два года моложе, поэтому не всегда был интересен для общих дел. Напротив нашего дома жили Рогачевы. Их сын Аркадий был на три года старше меня и обычно мы с ним ходили на рыбалку, за грибами и ягодами. С нами иногда ходила его младшая сестра Валя, которая была года на три моложе меня. Их отец раньше был председателем колхоза.

...Собираем чернику: я, Аркадий и Валя. Ягод

много – сизо-темно-синие. Обычно брали с собой корзины, или другую крупную посуду и так называемую "набирушку" – кружку. Корзина где-то стояла, ягоды собирались в кружку, а потом высыпались в корзину. У Аркадия в тот раз вместо корзины был котелок.

В лесу тихо, только у уха – комариный писк; вдруг плаксивый голос Вали:

–╛ Аркаша, я в твой котелок вступила!

Аркаша, еще не видя, но ясно представляя свою катастрофу, разряжается громкими, но печатными ругательствами

Аркадий еще до войны успел окончить железнодорожный техникум. На войне командовал артиллерийской батареей– уцелел. После войны работал в Перми, на железной дороге, в звании генерал– директора.

Еще воспоминания из малого детства – времен начальной школы.

...Мы -ребята, сидим на берегу Белой, около мель– ницы, загораем ( хотя это понятие не было в обиходе деревни). Сын мельника инициирует, пока отца на мельнице нет, поход за сушеной рыбой, хранящейся в помещении. Лезем через слив на водяное колесо, по рабочим колесами шестерням привода в техническом этаже, на второй этаж, к жерновам. Поднимаемся наверх, в склад зерна, где из ларя и набираем мелкую сухую рыбёшку.

Вспомнив эти походы взрослым, я был испуган задним числом. Любой прорыв воды на водяное колесо, да и просто вернувшийся мельник поднял затвор и запустил мельницу: моментально ожившие колеса– шестерни перемололи бы всех, кто в это время был в « походе».

...В деревне Телегинской произошел пожар, сгорело три дома. Был сенокос, дома – только малые дети и древние старушки. Пока прибежали взрослые с лугов – пожар уже миновал пик. Дома были крайние, ветер дул от деревни. Так что делать было ничего не нужно. Люди молча смотрели на огонь; хозяева домов были в отчаянии, женщины плакали.

Вдруг один из погорельцев Петр Маслов схватил своего младшего сына Митю и пытался бросить в огонь. Но Петра тут же облепили стоящие рядом женщины и мужчины: Митя был пока спасен.

Будто бы Митя, играя с двумя мальчиками, принес спички и разжег костер у дома.

Пожар оставил без всего три семьи и Петр,

кроме боли за утрату своего имущества, еще чувствовал и вину перед соседями.

В дальнейшей жизни Мити проклятия, лившиеся на его голову во время пожара, обернулись трагедией: его обнаружили в реке с переломанной рукой. В связи с этим был осужден и посажен некий Яков Н., имеющий в народе кличку "Яша Сера". Яков – сварливый старик-рыбак из соседней деревни. Произошло, по-видимому следующее: Яша едет на лодке проверить морды в своем езе. Ез -перегородка русла реки: сверху жерди, в воде – колья и еловые вершинки. Кое– где оставлены ворота, туда ставятся морды. Морда– сплетенная из прутьев ивы ловушка с коническим отверстием, куда рыба входит, а обратно выйти не может. Яша едет и видит: Митя на его езе, поднял морду, с известной целью. Увидев хозяина еза, он оцепенел. При виде явного покушения на свою собственность, Яша осатанел и саданул веслом по Митиной руке. От дикой боли, не осознавая происходящее, выпустив морду, Митя рухнул в воду. И утонул. Мог ли Яков спасти его? Если Митя упал со стороны еза, где был на лодке Яша, то можно было попытаться Мите помочь. А если он упал по другую сторону – Яков не успел бы ничего сделать. А наихудшее: Яша потерял самообладание от того, что изуродовал Мите руку – "концы в воду".

Гибель Мити потрясла людей, не привыкших к зверству.

В начале 60-тых я намеревался написать рассказ; одной из тем был этот случай. Но проявившаяся болезнь пресекла мое намерение – излишние эмоции. Совсем недавно вспомнились те далекие события и получили неожиданное осмысление.

В разговоре с братом Николаем, я спросил: "Кто снаряжал маму в последний путь?" Он: "Домик сделал Петр Маслов.– её двоюродный брат". В моем сознании возникла фигура сына Петра -Вени, с которым в детстве я

удил рыбу и плавал в лодке стрелять уток. Вспомнился его бедный брат. И тут я понял, почему трагическая участь Мити держалась в моем сознании – он мой родственник. Потом оказалось, что он хотя и родственник, но на поколение дальше.

А вообще в наших краях люди жили бедно, но дружно: соблюдались старинные нравственные устои. Уголовные преступления были редчайшим исключением. В нашем колхозе я не помню случаев воровства. Замков, практически, не знали. Были любители выпить и покуражиться, но пили только в немногие праздники. Да и что пить? Водка – денег нет, самогон – тюрьма. К каким– то торжествам варили пиво и редко – брагу. Редкие пьянки – редкие драки, кроме детских. Убийств на моей памяти не было, хотя охотничье оружие – почти в каждом доме. Но произошёл– странный случай в Сухинской.

...Идет охотник из леса. В крайнем доме хозяин

сидит на крыше – ремонт.

Охотник вскидывает ружье:

–╛ Подстрелю, как рябчика!

–╛ Стреляй!

Звучит выстрел: хозяин дома скатывается с

крыши.

Охотник был уверен, что ружье не заряжено. Хозяин тоже знал правило: возвращаются с охоты с холостым ружьем. Оба ошиблись.

Этот роковой случай, десятилетия спустя имел трагическое продолжение. Во время войны пришел с фронта раненым, полуслепым сын хозяина этого дома Вася К. Он был образованным, с чувствительной душой. А тут: слепота, нудная полуголодная повседневность глухой деревушки. Близких людей нет. В одну осеннюю ночь он ушел из жизни, как и отец, с помощью ружья. Только не крикнул: "стреляй", а сам нажал на курок.

В деревне даже громкие голоса взрослых являлись исключением; временами только тетя Ирина приводила в порядок свой расшалившийся выводок.

При встрече женщин на улице, иногда слышалась фраза: "приходи ко мне "балесить-то". "Балесить" – разговаривать, беседовать. Много деревенских – местных слов и выражений было в обиходе, не слышанным мною в других местах, Например: "колобы"– оладьи, "бурак"– туесок из березовой коры, "губы" – грибы, "баско" – хорошо, "лонись" – прошлым годом и многие другие. И вместо папы было "тятя".

Так же установилась особая интонация-"говор", который характерен для северных областей: Архангельской, Вятской, частично, Костромской, Ярославской, Нижегородской. Своих земляков можно по "говору" узнать везде. Я и сам не освободился от этой "мовы" до сих пор, хотя родные места покинул 16-летним.

Толерантности населения может способствовала мононациональность: все были русские, во всяком случае – убеждены в этом. Матом мужчины ругались далеко не все; женщины – исключения В нашей деревне было три женщины со стороны. Двое из них отличались более раскованным поведением: одна из Перьми, другая – деревенская, но из более населенного края.

...Мы со сводным братом Иваном идём по берегу Белой. Мне лет семь. Оба не умеем плавать. Летняя пора, тепло, но нас влечет на противоположный берег: там уютный мысок с несколькими стройными березками. Знаем, что здесь переход через реку. Иван впереди, я – за ним. Он чуть выше меня, и с поднятым подбородком переходит.

Я чувствую, что переход стал глубже; вода после дождя поднялась и течение сильное. Иду дальше на цыпочках: ноги отрываются от дна и меня сносит в омут. Вспыхнувшее чувство опасности заставило лихорадочно перебирать ногами и руками. И вот уже пальцы ног цепляются за дно: я выбрался из гибельной глубины.

...Собираю малину на вырубке, в густом и высоком малиннике. Слышу: кто-то еще ходит. Сразу показалось странным: малинник далеко от деревни и сюда дети ходят одни редко. Встаю на пень, и вижу: совсем близко медведь шумно обсасывает малиновые плети.

Стараясь, как можно тише, спускаюсь с пня и споро шагаю из малинника в поле.

Краем уха слышу, что и Мишка делает ноги.

Заканчивается учеба в 4-м классе и приятная новость: школа пополняется 5-м классом. В нашем сельсовете открывается неполная средняя школа – ШКМ – школа колхозной молодежи. В школу переоборудовали церковное здание, отдельно стоящее в 2-х километрах от В-Волманги. Рядом кладбище: неухоженное, часть могил с крестами, некоторые обозначены лишь холмиками. А во время войны и после совсем все порушилось, вместе с людской памятью. Когда в 1950 году мы с двоюродной сестрой пошли на могилу мамы – мы так ее и не нашли.

В 5-й класс, кроме ребят нашей школы, пришли ребята Нижне–Волмангского сельсовета, находившегося километрах в 20 от нашего.

Появились учителя предметники: Иван Васильевич Большаков, заведовавший начальной школой, стал директором и вел математику, Ольга Яковлевна Суворкина -.классрук, преподавала литературу и русский язык. В школу ходили из дома уже каждый день. Мы считались достаточно самостоятельными и никаких квартир или общежитий для живших в пределах 4 -5 километров. Зимой, как правило, ходили на лыжах. Из нашего колхоза нас было трое: Коля Кокорин, Миша Ржаницын и я.

...Зима, идем на лыжах. Выйдя из леса на поле, решили покурить; это было уже в 7-м классе. Я попробовал немного-без последствий. Коля и Миша накурились до рвоты, выгребли табак из карманов и пообещали: больше никогда не курить.

К началу Отечественной войны наша семья жила в деревне Телегинская, занимая в доме Семена Маслова одну избу. Получилось так, что в Скрябинской мы остались без крыши, правильнее, без боковой стены. Избу, в которой мы жили, купил, пришедший из армии, мужчина. Нам пришлось перебраться в небольшое помещение между избами. Хотя мой отец был председателем колхоза, не мог этой покупке противостоять, тем более, купить сам. Но потом произошло худшее: хозяин избы перевёз ее в свою деревню, и у нас не стало стены. Отец из пикового положения искал выход: хотел переделать под жилье клеть. Изготовил специальный топор и начал в клети тесать стены. Но потом понял, что ему, занятому председательскими делами, перестройку эту не осилить. Ведь кроме тёски стен, которая сама по себе выглядела проблематичной, клеть надо как-то проконопатить, перебрать пол и потолок, прорезать окна и каким-то образом поставить печь, так как внизу был погреб. Сначала мы перебрались к бабушке, семья которой к этому времени состояла всего из трех человек, а потом переехали в Телегинскую, где было жить сподручнее для отца – председателя: там было Правление колхоза.

В 1939 году родился брат Александр.

В О Й Н А !

В воскресенье 22 июня 1941 года была прекрасная погода (рифма не к месту). Мы – дети, да и многие взрослые весело проводили время, играли в шар. Вечером из сельсовета приехал нарочный, привез нескольким мужчинам повестки: явиться в военкомат. Причина явки не указывалась, и о войне не было никаких разговоров.

Утром в понедельник я поехал в лес, вывозить жерди для изго– роди. У нас все пашни огораживались, чтобы на посевы не проникал скот. Еловые жерди были заранее заготовлены и находились в лесу в свободных пучках -кучах.

...Небо заволокло тучами, потемнело. Предчувствуя дождь, я спешу: хватаю по2-3 жерди и почти бегом тащу их на ось тележки. Запнулся за корень и с жердями в руках упал на локоть левой руки. Высвобождаюсь от жердей и ощущаю, как мою руку какая-то сила, выворачивая, ведёт за спину. От неожиданности и неведения случившегося, ощутив тревогу, напрягаю мышцы и волю, противодействую уводу руки. Рука возвращается на место: терпимая боль в плече и огромное эмоциональное облегчение. Возвратился в деревню, распряг лошадь, пришёл домой. На столе "Опаринская искра" и на ней кричащее: "Германия вероломно напала на Советский союз!".

Возникшая волна тревоги быстро улеглась. Сказались возраст и впитанная атмосфера уверенности в своих силах; ведь только что «наголову разбили белофиннов». Так в наших местах узнали, из пришедшей газеты на следующий день, о начале самой Большой Кровопролитной Войны. Радио не было, телефон был в сельсовете, но видимо, разрешения на немедленную информацию населения не было. Даже военкоматовские повестки, поступившие воскресным вечером, никого не насторожили.

Из нашего класса в 1941 году взяли в армию Ивана Скопина 1923 года рождения. В 1942 году ушли ребята 1924 года рождения. В 1943 весной – ребята 1925 года, а уже осенью и мой возраст 1926 год. Во время войны в армию моё поколение 1923-27 г.г. ушло, в основном несовершеннолетним: семнадцати, а 1926-27 годы – частично шестнадцатилетним.

Всех здоровых мужчин из колхоза сразу же призвали. Отца, как председателя колхоза, вначале не призывали. Его призвали в армию осенью 1941 года. Получилось так, что через месяц после его призыва, на председателей колхозов наложили бронь: армию надо было кормить. В колхозе остались женщины, немногочисленные старики и дети. И этой малой силой надо было выполнять весь объем сельскохозяйственных работ.

Учусь в 7-м классе. В школе жизнь шла своим чередом. Даже учителя остались те же, так как единственный мужчина – физик слабо видел, а директор был немолод. На большой перемене в центральном нефе нашей школы – церкви из сосны, нахмуренный Гена Большаков играл на хромке, девчонки танцевали. Звуки гармошки, наполненные обертонами высокого, просушенного десятилетиями, деревянного строения, сочно-гулки.

...Я смотрю на смуглую девочку из 6-го класса Валю Вохмянину Эта тихая, неулыбчивая девочка нравится мне. Она никогда не узнала об этом

...– Полинка то, когда упала и показала Верещагинскому Мишке трусы, то так и убежала в лес. – Голос «вредной бабы» Авдотьи Масловой во время молотьбы. Сказано так, чтобы я услышал.

Авдотья – это та женщина, которая когда-то сострила: «Титов колхоз». Верещагины ей явно не импонируют. С её средним сыном Сеней мы были в дружеских отношениях. Он старше меня на год, и уходя весной 1943 года в армию, сказал: – «Или грудь в крестах, или голова в кустах». Выпало, как миллионам и миллионам – последнее.

Поля Жёлобова училась в одном классе со мной. Подвижная рыжая девочка с веснушками. Видимо когда-то она свалилась с задранной юбкой, но причём здесь я? Прошли годы и пройдены многие пути– дороги. Я учусь в военном училище, в городе Биробиджане. Получаю пухлый конверт с незнакомым почерком. Это было письмо от Поли Жёлобовой, где она многословно вспоминала школьные годы, свои тогдашние чувства ко мне, и описывала взрослую жизнь в безрадостных тонах. Письмо вызывало тихую грусть, о детской гавани, в испаханной двумя войнами душе.

Я, в свое время, не о чем таком не догадывался, а вот Авдотья от кого-то из деревенских девчонок чего-то слышала.

Питание в деревне совсем стало никаким; на трудодни получали еле видимый шиш – всё для фронта. При выпечке хлеба в муку добавляли картошку, траву и даже опилки. Опилки!? Но ведь их надо еще напилить вручную, затратив при этом энергию, увеличивающую голод. Сначала пилили березу, потом липу: она мягче и пилиться легче. Липовые опилки статус муки получили, когда я был уже в армии. Брат Николай говорит, что липовую рощицу на лугах– "липняги", под которой раньше обедали косари, всю съели. Я и сейчас вижу, на луговом берегу Белой, прямоугольник взрослых лип и себя, сидящего под ними у костра, во время осенней пастьбы овец.

Боже мой, питание в войну! А что же мы видели в нашем медвежьем углу в мирное-то время?

...Мама откуда-то достала яблоко: оно было дивного цвета и аромата – может это был анис. Она разрезала его на дольки, и никогда я больше не ёл такого фрукта, как та четвертинка яблока.

...Учась в 4-м классе, я жил на квартире у родственников Елькиных. Сын хозяев Иван

прислал из Архангельска посылку, которой были кисти необычных фиолетово – сизых ягод. Мне дали плотно упакованный конус: отщепляя по ягодке, я ощущал сладость и незабываемый аромат.

Через годы я ходил по виноградникам степного Крыма, с лозы срезал гроздья «Изабеллы»; она была сладкой и ароматной, но не в такой степени как та – первая кисть.

...Отец возвратился со сплава; лес по рекам

плотами сплавлялся в Котельнич. Сплав продолжался недели 3-4. Лес сплачивался в затоне у Субори на реке Волманга, затем плоты шли по

Волманге до Моломы, по ней входили в реку Вятка в 10 километрах выше Котельнича.

Отец вынул из котомки связку золотистых колец; это я знаю – баранки. И еще какую–то красно– коричневую палку. Пьем чай, мне дали лоснящийся кружок, отрезанный от палки Я попробовал – сырое мясо с сильным чесночным запахом – не стал есть. Моё первое знакомство с колбасой

Были какие-то и домашние деликатесы. Например – тушеный в русской печи молочный поросёнок. Но это было так же редко, как и непривычно – вкусно. Или суп из рябчика: мяса, правда, с гулькин нос, но аромат – неземной. Глухарь – мяса много, но запах хвои.

Во время войны я впервые попробовал сохатину. Родственник– лесник отважился убить лося – время было несытое. В лесах лось всегда водился, но за охоту на него – тюрьма.

У нас не было и белого хлеба: пшеница плохо родилась, да и мельница не могла дать полноценную белую муку. Впервые и незабываемо на все времена, огромные, круглые, пышные, белейшие караваи увидел и ел в Румынии, по пути на фронт. Но об этом – впереди.

В детстве я любил ходить за грибами, ягодами, удить рыбу.

...Раннее утро, босые ноги холодит роса. Встаёт солнце. Тишина полная. Иду к месту, где вчера поставил крючок на щуку. Удача – удилища не видно: попавшая рыба выдернула удилище, которое специально не закреплялось, чтобы рыба не сорвалась. Рыба из омута уйти никуда не сможет: справа– плотина, слева– перекат. Замечаю удилище у противоположного берега. Перехожу по плотине, и осторожно взяв удилище, подвожу рыбу к берегу: щука уже извивается в моих руках.

Ощущение – надо, читающему эти строки, пережить самому.

Я мечтал стать художником, рисовал. Помню портрет Ломоносова, нарисованный цветными карандашами, с репродукции. Однажды школа посылала мой рисунок и еще одного мальчика, на какой– то конкурс в Москву.

Любил что – либо делать руками. Из дерева изготовил модель грузовика, хотя настоящего еще не видал. Смастерил пистолет, из которого можно было стрелять. Делался он так: к металлической трубке крепится деревянная рукоятка. По этой модели изготовлялась глиняная форма рукоятки и части трубки. Трубка укладывалась в форму, заливался свинец. В трубке пропиливалось отверстие для запала. Заряжался пистолет серой со спичек. К запальному отверстию крепилась спичка, чиркнув коробкой по ней, можно сделать выстрел. В довоенное время в Москве существовала Станция юных техников, которая высылала чертежи для разных технических поделок. У меня оказались чертежи на фотоаппарат "Лейка" и я, ни много, ни мало решил, в тех дремучих условиях, соорудить фотокамеру, совершено не думая, а где же возьму объектив, который в спецификации значился "покупным изделием". Из дерева и дерматина был склеен корпус.

Многое я делал для хозяйственных нужд. Например, туески из бересты, в которых носили молоко или квас на сенокос; с ними ходили за ягодами, на рыбалку. Самым сложным, что было сделано мною в то время – сапоги. У отца хранились заготовки – кожа на сапоги, был инструмент и колодки. Но колодки я игнорировал, подошву крепил березовыми шпильками на имеющейся железной лапе. Сапоги вышли несколько бесформенными, но всё – таки это были сапоги, а не лапти. Кстати, как раз лапти– то я ни разу и не плел, хотя сам их носил.

Мама во время войны катала валенки; очень трудная и тяжелая работа. Об этом поведал мне брат Николай; сам я в то время уже служил в армии. Она одна чистила колодец, опасно опуская 10-летнего сына на большую глубину, без страховки. Вообще мама многое умела и вынуждена была делать во время войны, когда мужчин в колхозе не осталось. Она одинаково хорошо ухаживала за лошадьми, сушила снопы в овине, занималась пчелами.

...Ночь. В яме под овином горит жаркий костер.

Время от времени мама подкладывает в костер березовые поленья, искры красноватыми мотыльками устремляются вверх. По стенам мечутся наши огромные бесформенные тен: жутковато. В яме жарко, горячий воздух идёт в боковую пазуху под колосники сушильной камеры, испаряя влагу из загруженных в неё снопов. Надо так поддерживать огонь, чтобы он не разбушевался и не сжёг овин вместе с ригой, но и снопы чтобы были готовы к ранней молотьбе.

Из рассказа брата Николая:

"...Я пас в котловине овец, Вдруг прибежали собаки – стали драть овец. Это были волки: война выгнала их из полустепи, где они в основном обитают, в северные леса.

Овцы сгрудились и устремились в деревню. За

ними – волки, хватая их зубами. Ни одну овцу не

задрали, но у многих оказалась содранной шкура.

Мама "цыганской" иглой зашивала висящие лохмотья".

С началом войны мои поделки «для души» закончились: надо было работать в колхозе по-взрослому.

Я очень любил читать, но на этом пути были непреодолимые препятствия. Книги, а откуда их взять? Свет – керосина нет, лучина мешает спать домашним; иногда читал при лунном свете. В В-Волманге были две библиотеки: крохотная – в школе и немного побольше – в избе-читальне. Все было просмотрено и прочитано. На потолке дома стояла плетеная корзина с книгами дяди Тимы – учителя. Я как-то заглянул в неё: там оказалась в основном методическая литература. Среди книг довлел толстый том в зеленом коленкоре – "Педагогическая поэма". Педагогическая, значит тоже для учителя: ни одной иллюстрации, сплошной текст. Но однажды я сделал попытку вчитаться в этот, зрительно монотонно-скучный порядок слов. Прочитал встретившийся диалог, и тоскливая зеленая глыба встрепенулась, преобразовавшись в "Поэму". Я был несказанно рад такому большому куску чтения. И позднее, перечитывая поэму, мне всегда вспоминался чудесный миг её открытия.

Из того же кузовка была извлечена не менее замечательная книга -О.Дрожин "Разумные машины". Это было до войны, в году 39-40-м, когда я её читал; издана же она была раньше. Изумление её появлением в то время в нашей глуши пришло позднее, когда я стал конструктором и начал понимать, что к чему. Книга, предвещающая эру к и б е р н е т и к и была напечатана в нашей стране, хотя позднее эта самая кибернетика обзывалась "буржуазной лженаукой". Сейчас у меня на столе – великий плод "лженауки" ПК, на котором я пишу эти строки, рядом лежит его сын – цифровой фотоаппарат.

С книгами, да и вообще с печатной "продукцией" до войны и годы после её, была просто беда. Отсюда, дети, имеющие от природы неплохие задатки, останавливались в своем развитии и получали толчок к нему лишь при переезде в город, или посёлок с приличной библиотекой и радио. Помню и другие случаи обретения книг в то информационно– голодное время. Отец возвращается с председательских курсов из Архангельска, и я, при виде "ТОМ СОЙЕР" в светло-коричневом переплете, испытываю предвкушение интересного чтения. Когда осенью 1942 года я приехал в Райцентр учиться в 8-м классе, то сразу же записался в школьную библиотеку и взял две книги: "Хлеб" А.Толстого и "Остров сокровищ". Авантюра с учебой у меня закончилась через две недели, но не хватило сил расстаться с непрочитанным "Хлебом"– увез его домой, хотя и опасался последствий содеянного.

Другое мое любимое занятие – охота, правильнее, прогулка по лесу с ружьем, иногда с собакой. Ружье брал дяди Тимы: легкая переломка 28-го калибра. Целыми выходными я пропадал в лесу: идешь среди огромных елей, под ногами хвоя и отжившие стволы. Вверху синими прогалинками виднеется небо. Собака убежала вперед; встретимся с ней только дома. Тишина покрывается однотонным шелестом верхушек деревьев. Это в солнечный день. А когда по небу бегут, налитые дымчатым кварцем, низкие осенние тучи, то деревья многоголосо шумят и стонут. И тихое созерцание оставляет тебя: бушующий лес вселяет в душу настороженность и тревогу. Иногда ходил на реку, стрелял уток, без результата: прогулки были отдыхом от повседневности.

Взаимодействие с ружьем не было безобидным.

...Мы с Веней Масловым, на его лодке, плывем по мельничному пруду за утками. Пристали к берегу. Веня стоит у кормы, я заряжаю ружье. Патрон раздут – с силой загоняю его в патронник. Ствол направлен в Веню. Он, видя мои потуги:

–╛ Ну тебя, ещё выстрелит, – и отходит в сторону.

И сразу же, при очередной моей попытке, боек

натыкается на капсюль, бухает выстрел: заряд дроби впивается в корму лодки, где минутой раньше стоял Веня. Дрожь в коленках.

...В избе: держу патрон с осечкой в руке и шилом

пытаюсь выковырнуть не воспламенившийся

капсюль. Всё делается при заряде дроби. В какой-то момент мысль: "а вдруг капсюль сейчас сработает". Вынимаю пыж, высыпаю дробь, порох оставляю. Продолжаю попытки избавиться от капсюля. Вдруг: сноп огня, грохот взрыва, патрон улетает, и только боль в разом почерневшей ладони, сглаживает хлынувшую волну испуга.

Это происходит перед воинской припиской и если бы не извлеченная дробь покалечила руку – членовредительство – тюрьма. Попасть туда было просто.

На дядиной же гармошке – хромке я учился играть: успехи мои в музыке были довольно посредственными.

По молодости я не вникал в политические процессы, но по газетным заголовкам: "Разоблачение банды шпионов", " Смерть врагам народа", ощущалась неспокойная атмосфера в стране задолго до войны. У нас в сельсовете не было своего милиционера, но я его видел в В-Волманге, хотя он был один на несколько десятков деревень и хуторов, разбросанных на площади тысячи квадратных километров бездорожья.