Текст книги "Западная война (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Часть 2. Глава 1

Часть 2 – Vidi

Чем искушённее игра, тем искушённее соперник. Если соперник поистине хорош, то он загонит жертву в ситуацию, которой сможет управлять. И чем ближе она к реальности, тем ей легче управлять. Найди слабое место жертвы и дай ей немного того, чего ей так хочется. Отвлекай жертву, пока она корчится в объятиях собственной жадности.

Кинофильм «Револьвер»

Глава 1

1914, апрель 28-29, Перемышль

Немцы продолжали наступать в междуречье Варты и Вислы, а австрийцы – на юге Позена. Немцев «заняли делом» ЧВК и отдельный корпус Лейб-гвардии. А вот с «австрияками» вышла заминка. Центральный фронт был в известной степени раскорячен. Одна его армия наводила шорох в междуречье Варты и Одера, а вторая частью поддерживала операцию Южного фронта в Галиции, а частью блокировала австрийцев… силами всего одного корпуса. Да, Имперской гвардии. Но не Лейб-гвардии, а просто. И без авангардного подкрепления безумно кусачими ЧВК. Так себе история. Австро-Венгерская армия не выглядела слишком уж могущественной. Но ее тупо было много. И она на удивление проявляла излишнее упорство. Плюс – артиллерия. Хочешь не хочешь, а австрийцы – не японцы. Техническое оснащение на голову лучше. Да и грамотного персонала хватало.

Недооценили в Главном штабе австрийцев. Недооценили… Потребовалось срочно отвлекать австрийцев, начиная штурм Перемышля, который был радикально слабее укреплен, чем Кёнигсберг... но он был укреплен и являлся очень мощной крепостью…

Старший ефрейтор Джугашвили невольно вздрагивал каждый раз, как там, от подведенных железнодорожных путей били пушки. Сильно били. Крепко. Ему постоянно казалось, что не по австрийцам, а по нему. Каждый раз. Слишком уж этот обстрел действовал на нервы. И не только ему. Вон – рядом все вздрагивали. Кто-то практически сдерживал себя и эту реакцию мог заметить только внимательный взгляд наблюдателя. А кто-то не стеснялся своего страха. Отдельные же так и вообще молились. Иосиф же крепче сжимал свой ручной пулемет, словно это был то последнее бревно, благодаря которому он еще держится на плаву.

Прошелся командир батальона, хмуро осматривая бойцов. В сопровождении ротного, что сопровождал его на своем участке. Взводный бодро козырнул, несмотря на слегка дрожащие колени, и попытался доложиться, держась лихо, но комбат отмахнулся. Он смотрел на солдат. Шел и вглядывался в лица. Молча.

Иосиф едва заметно улыбнулся. В усы.

Прошло еще минут пятнадцать. И все затихло. Ни выстрелов. Ни разрывов. Так тихо, что в ушах зазвенело.

И тут же «заголосили» свистки унтеров, поднимая бойцов в атаку.

– Вперед! Пошли! Пошли!

И они пошли.

Молча.

Тихо.

Сначала одно отделение перебегает и падает на землю. Потом второе. Третье. Четвертое. И снова первое, начиная цикл заново.

Никто не стреляет.

В воздухе пыль, оседающая после разрывов.

И вот, когда до крепостных укреплений уже осталось метров сто двадцать, по ним открыли огонь. Плотный огонь. Из станковых пулеметов.

От русских позиций отозвались крепостные ружья и гранатометы. Но они явно запаздывали. Да, пулеметы «загасили», заставив замолчать. Но то тут, то там начинало лавинообразное нарастание стрельбы из индивидуального оружия.

Прижали.

Не подойти, не отойти.

Иосиф, стиснув зубы вжимался в землю, проклиная тот день, когда «сел за баранку этого пылесоса». Это все Като[1]. Это она его подбила. Он ведь не хотел. Было страшно, аж жуть. Пули, казалось, пролетали так быстро, что еще чуть-чуть и погладят. Но он держался.

Подключилась русская артиллерия.

Минута и сплошная стена разрывов вновь накрыла австрийские укрепления. Иосиф в этот момент едва сдержался от естественной физиологической реакции. Одно дело, когда тяжелые фугасы взрываются в дали, а другое дело – в полтораста метрах. Особенно после всего этого нервного напряжения. Но выдержал. Закусив губу до боли, но выдержал.

Артналет прекратился также внезапно как начался. И от русских позиций зазвучали рожки, играющие наступление. Рядом же оживились бойцы. Вот первое отделение по приказу командира взвода, пошло вперед… и попало под длинную пулеметную очередь, которая его почти полностью выкосила.

А потом еще.

Австро-венгры не собирались отходить. Они переждали обстрел на местах и включились в бой сразу, как только взрывы прекратились. Да и пулеметы оказались не уничтожены, а подавлены… да и то – так…

Джугашвили осторожно выглянул из-за неровности грунта, скрывающего его от прямого прострела. Сразу бросились в глаза отдельные цели – станковые пулеметы. Отсюда их было хорошо видно. И мелькающие головы обычных солдат. Он осторожно подтянул к себе свой ручной пулемет. Выставил его и, прицелившись, всадил весь магазин в замеченное им пулеметное гнездо. Да, пулемет прикрыт щитком. Но ствол в водяном кожухе. А значит его можно повредить. Да и пробиваемость 8-мм пули на такой дистанции была неплоха. Можно было расковырять щиток.

И тут же ему пришлось нырять обратно, за укрытие. Потому что по нему, казалось, начали стрелять все австро-венгры в мире. Сразу. Из-за чего земля перед его естественным укрытием буквально вскипела от пуль. Пулемет пришлось оставить как есть. Просто резко откатываясь назад. И эту железку тут же накрыло пулями. Тут повредило, там… в общем приводя в негодность.

Он оглянулся.

Второй номер лежал рядом и смотрел в небо пустыми глазами. Поймал пулю лбом. Рядом, в этой канаве находилось еще пятеро бойцов отделение в крайне нервном виде. Живые. Но ни командира, ни еще пары оставшихся солдат он не наблюдал.

Отрефлексировать и толком обдумать ничего не получилось. Начался новый артналет. А с позиций зазвучали уже звуки отступления.

Тряханув головой Иосиф, на правах старшего в этой канаве, прохрипел:

– Как закончат стрелять – бегом. К своим. Пригнувшись. Поняли?

– Поняли, – нестройным хором ответили бойцы.

– Полсотни шагов и падаем. Ясно?

– Ясно.

– И ждем нового обстрела, под которым и отходим…

Все поняли. Послушались. И побежали, как и условились. Сразу, как выстрелы и разрывы прекратились. И Иосиф вскочил, побежав вперед. Но тут заметил офицера какого-то краем глаза. Тот пытался встать, но явно не мог это сделать, имея рану ноги. Поэтому рванув к нему, он подхватил его руку, закинул себе на плечо и рывком поставил на ноги. В таком виде они и похромали в сторону русских позиций. А как зазвучали австрийские пулеметы, упали на землю и залегли, в надежде, что их не зацепит. Специально упали так, словно их подстрелили. Обвалились кулями. Это Иосиф предложил сразу, надеясь, что так они не привлекут к себе особого внимания.

Чуть позже начался новый артобстрел. И Джугашвили с командиром соседнего взвода кое-как доковылял до своих. Разве что в самом конце его зацепило пулей в руку. Но он устоял и офицера не уронил…

Его «обслужили» прямо в траншее. Слегка зацепило. Не страшно. Обработали рану, обеззаразили, и перевязали. Позволили закурить…

Но не успел он дух перевести, как прибежал этот «неврастеник» со своими людьми. Снимать начал. Вопросы задавать. Они с ним и раньше пересекались, когда тот освещал работу профсоюзов и наиболее вопиющие нарушения работодателей. Но Джугашвили думал, что этот кадр где-то на севере. Однако – нет. Видимо, как зайчик скачет по театрам боевых действий. Не любил он его. Не любил. Почему? Кто знает. Но испытывал легкое не то омерзение, не то раздражение.

– Иосиф, вы вынесли на себе раненого командира с поля боя. Вы совершили подвиг! Что вы чувствуете?

– Рука болит.

– И все?

– Еще недурно было бы обеда отведать.

– Но как же так? Вас на поле боя коснулась благодать Святого Георгия. Ведь совершили подвиг совершенно точно достойный креста или даже ордена. И ничего не чувствуете восторженного?

– Полагаю, что Святой Георгий – это зрелый муж, а не восторженный юнец. Это была сложная и страшная атака. Явно неудачная. Когда мы отходили, я увидел раненого боевого товарища, который не мог сам идти. Офицер он или солдат мне было не важно. Я просто помог ему добраться до своих. И так поступил бы любой на моем месте. А сейчас вы меня извините, но я хотел бы сходить к полевой кухне, покушать горячего, получить свои пятьдесят грамм и поспать. Очень рука болит. Ранение нестрашное, сквозное, но болит оно от этого не меньше…

С этими словами Иосиф встал и чуть пошатываясь отправился к полевой кухни. А «неврастеник» начал, чуть закусив кончик языка, писать о мистической компоненте подвига. Ему невероятно понравилось то, что сказал этот грузин. Это только убедило Адольфа в сверхъестественной природе таких поступков. Ведь гордость – грех. А значит, что? Настоящий герой не должен бегать и на каждом углу кричать о своих подвигах. Да и удивительное внутреннее спокойствие, которое всеми силами демонстрировал Иосиф, ему тоже пришлось по душе. Он прямо влюбился в этот образ, который они вместе только что сочинили…

А на утро следующего дня штурм закончился. Просто закончился. Как и осада.

Не имея ни малейшего желания стачивать свои войска в бесконечных штурмах, Его Императорское величество распорядился применить «малышей». Большие бомбы массой по двадцать тонн каждая. Их было изготовлено очень немного. Но все равно их все загрузили в дирижабли что, базировались возле Варшавы, и отправили в Перемышль, добрав оставшуюся грузоподъемность бомбами помельче.

Часов в десять утра 29 апреля в небе, рядом с крепостью появилась небесная эскадра этих, разукрашенных под чудовищные акулы, воздушных судов. Они шли кильватером. Высоко. Но их размеры позволял их недурно разглядеть даже невооруженным взглядом.

Все солдаты на русских позициях побросали, если могли, свои дела и уставились на это чудо. Когда еще им удастся посмотреть на столько военных дирижаблей одновременно? А операторы Адольфа крутили ручки кинокамер, снимая их подлет.

Зрители собрались.

И шоу началось сразу, как только головной мателот подошел к крепости. От него отделился какой-то крупный предмет и полетел вниз. Секунда. Другая. Третья… Двадцатая… Двадцать пятая… Полторы минуты… две… две тридцать…

И взрыв.

Нет. ВЗРЫВ!!!

Он потряс всех присутствующих. Это было что-то невероятное. Казалось, что вся крепость разлетится в пыль от такой мощи. А следом еще, еще и еще. Эти чудовищные взрывы следовали один за другом, обильно сдабриваясь своими друзьями поменьше – от бомб в пятьсот и тысячу килограмм, которые просто терялись на фоне этих титанов. Они выглядели мелкими, едва различимыми пуками.

Флот дирижаблей прошел. Заложил правильный разворот. И начал уходить обратно – к Варшаве. Но на него никто не смотрел теперь. Все смотрели на крепость. А точнее на ее руины.

Но долго рассиживаться людям не дали.

Раздались свистки унтеров, и Имперская гвардия опять перешла в наступление. В бой пошел и Иосиф. Как легко раненый он сам был в праве решать – оставаться в тылу или все-таки идти в бой. Пулемет выдали новый. И тащить его было очень непросто. Но он, стиснув зубы, все равно шел вперед. Тем более, что, учтя опыт вчерашней атаки, никто не медлил. Имперская гвардия просто рвалась, старясь как можно скорее достигнуть укреплений… того, что от них осталось.

Но это было излишним.

Люди в крепости оказались либо убиты, либо ранены, либо контужены. Без исключений. Поэтому никто внятного сопротивления оказать не мог.

Это все выглядело страшно. Очень страшно.

Адольф, который со своей группой операторов в этот раз также побежал в атаку, ходил с бледным видом. И все шептал о каком-то гневе богов.

Камни были расколоты. Здания лежали разваленные. Чудовищных размеров дымящиеся воронки. И люди… он никто не видел людей в таком состоянии. У кого были полные ужаса, ничего не видящие глаза. А у кого-то пустые, лишенные всякой осмысленности. Какие-то австрийские солдаты сидели и как-то дергались в своем ритме, словно заевший механизм. Кто-то так и вообще – сидел и пускал слюни с самым что ни на есть блаженным видом. Были и те, кто пережил бомбардировку нормально. Ну… относительно нормально. И даже пытался сопротивляться. Что непросто даже с легкой контузией. Однако наибольшее впечатление на Адольфа произвели именно эти – психологически сломанные люди. И он снимал их снимал… невольно пропитываясь тем чувством ужаса, который они испытали…

Крепость Перемышль пала.

В самом прямом смысле слова пала. Потому что после ТАКОЙ бомбардировки ее нужно было отстраивать едва ли не с нуля. Но главное другое – целая армия Южного фронта, что сдерживалась этим укреплением, освободилась. И смогла пройти вперед, создав угрозу фланговому удару и даже тыловому охвату австро-венгерским войскам, ведущим наступление в Позене. Что вынудило тех остановиться. Развернуться. И попытаться что-то предпринять в этой крайне неприятной обстановке. Слишком неожиданно быстрым оказалось падение столь мощной крепости. В Вене рассчитывали, что она сможет продержаться как минимум месяц, а то и больше. Они ведь тоже вкладывались в ее укрепление, как немцы в Кёнигсберг. В существенно меньшей степени. Но так и «королевский город» считался вовсе неприступным, а Перемышль – одной из самых сильных крепостей Европы… ну и, как следствие, и всего мира…

[1] Екатерина Сванидзе в этой реальности не умерла в 1907 году от тифа. Да и сам Джугашвили в целом держался осторожнее. Ему «повезло». Император приглядывал за этим необычным грузином и постарался направить его работу в конструктивное русло. Поэтому помог тому организовать Имперский профсоюз рабочих под его личным патронажем, который занимался независимым аудитом условий труда на местах. Вот, на каком-то этапе Джугашвили пришлось идти в Имперское ополчение, чтобы обрести статус Имперского гражданства. А потом и в Имперскую гвардию нижним чином, дабы выбрать ценз государственной службы и вернуться к своим профсоюзным делам уже в новом ключе. Нижним чином, чтобы быстрее и проще.

Часть 2. Глава 2

Глава 2

1914, май 2, Санкт-Петербург

Раннее-раннее утро. Или скорее ночь, чуть за полночь.

Николай не спал.

Он расхаживал по своему кабинету, время от времени останавливаясь и рассматривая карту мира с множеством значков. Французы, очевидно, решила его кинуть. Прошел месяц с начала войны, а они продолжали кормить завтраками.

Условия договора были просты.

В случае начала войны Франции или России с Германией или Австро-Венгрией, союзник обязан выставить не позднее месяца такие-то войска. Французы выставили. Ровно столько, сколько было оговорено. На германской границе. И даже ее перешли, обозначив свое присутствие. Но на этом все. Просто все. Никаких боевых действий они не вели. Поэтому Германия и Австро-Венгрия всей своей мощью навалилась на Россию.

Свинство? Несправедливость?

Нет. Просто политика.

Никому из европейских игроков не была нужна сильная Россия. А она стала слишком сильной последнее время. Это пугало и настораживало. Впрочем, если положить руку на сердце, то никому в этом мире не был нужен кто-либо сильный, кроме них самих. Все остальное – просто риторика лицемеров или ситуативные решения.

Николай вышагивал и думал.

Италия выбирала. Турция выбирала. Испания хотела бы поучаствовать, изначально, но теперь вряд ли просто так вступит. Осторожничать будет. Великобритания? О да – этот монстр тоже выбирал за кого и как вступить. По своей сути никакой внятной армии у Туманного Альбиона не было. Но, и это важно, у нее имелись чудовищные по размеру колонии с огромным населением. И что-что, а поднять толпы туземцев, кое как их вооружить и отправить воевать они могли. Хуже того, они могли воспользоваться ситуацией и начать «решать вопросы» у Персов или Абиссинцев. Ведь Россия прямо сейчас их не сможет защитить. Англичане в этой войне были главными выгодоприобретателями. Пока. Имелись еще и США, но после поражения в Испано-Американской войне они сидели очень тихо. И боялись связываться с европейскими армиями. Просто боялись. Урок на Кубе и Филиппинах оказался для них очень болезненным и унизительным.

Дипломаты Императора делали все возможное, чтобы предотвратить вступление в войну Турции и Италии. Но результат был не очень хорошим. И та, и другая сторона преследовали свои цели и ждали, когда война качнется в сторону победителя.

Падение Перемышля стало очень громким событием. В считанные дни фотографии дымящихся руин на месте некогда грозной крепости облетели весь мир. И породили панику. Ведь что мешало русским так проутюжит, например, столицу своих неприятелей? Газеты просто ревели о «небесной угрозе» и «варварских методах ведения войны». Дескать, «русский медведь» разбушевался. В том числе и во Франции.

Николай вышагивал и думал.

Его мысли лихорадочно крутились в голове, балансируя на грани паники.

Он не хотел проводить тотальную мобилизацию. Да, она позволила бы в сжатые сроки поставить под ружье несколько миллионов относительно неплохо подготовленных человек. Да, она позволит достаточно уверенно разгромить и Германию, и Австро-Венгрию, показав остальному миру ТАКИЕ клыки, что многие на годы задумаются о том, нужно ли с Россией связываться. Но тогда экономика страны просто рухнет в пропасть. Все, что он столько лет так старательно делал, окажется уничтожено, сгорев в пожаре войны.

Мировой войны.

Да и народ может сломаться.

При этом ни Россия, ни ее народ от такой победы не выигрывали ничего. Вообще ничего. Ну, если свести дебет с кредитом и посмотреть на общий итог, который получался бы чудовищным минусом. И при формальной победе это было бы поражением. Страшным поражением.

Его, конечно, можно компенсировать. Можно. Но нужно ли? Ведь русским войскам придется оккупировать земли противника и самым отчаянным образом их ограбить. Все, что можно будет унести – вынести. От излишков продовольствия до редких, ценных зданий, которые нужно будет разобрать, перевезти и собрать на новом месте. Да и людей тоже придется забирать. Молодых и здоровых юношей и девушек вырывать забирать из региона и насильно перегонять в Россию на поселение. И на работы. Поселяя не кучно, а вперемежку с местными. Для пригляда.

Все это можно было делать. Но нужно ли? Каковы будут последствия таких поступков? Геополитические последствия.

Душно. Слишком душно. Николай расстегнул воротник. Не помогло. Распахнул окно. Вдохнул свежий ночной воздух, чуть освеженный недавним дождиком. Стало полегче.

Закрыв окно и занавески на карте, Император вышел в коридор, взял небольшое охранение и пошел гулять. Пешком. Ночью. По пустынному Санкт-Петербургу, который спал.

Тихо дошел до Спаса на крови, что у Екатерининского канала и остановился напротив церкви. Прямо у набережной, облокотившись на парапет. Вода была черна и непроглядна. Словно там текла натурально живая нефть. Вязко. Тягуче. Он знал примерную глубину канала, но сейчас ему казалось, что он бездонный. Просто бездонный. И какой-то нереальный. Мистический.

Где-то сбоку послышался звук подъезжающего автомобиля. Нормального автомобиля с достаточно мощным ДВС, гулко урчащего на низких оборотах. Где-то совсем близко. Хлопнула дверь. Раздались шаги, вылезшего на брусчатку человека в явно подкованных сапогах.

Николай обернулся на источник звука, но там было пусто. Просто пусто. Фонари освещали набережную хорошо и полностью. Вон – прямо до Невского проспекта. И на ней не было не то что автомобиля, но и даже человека. Кроме пары бойцов охранения, распределившиеся по периметру.

Безлюдно.

Хлопнула дверь храма.

Император удивленно вскинул бровь. Дверь должна быть закрыта на замок. Но никого рядом не было. И главное – бойцы охранения, как будто ничего этого не чувствовали.

– Допился что ли? – Тихо сам себе прошептал Николай. Помотал головой, отгоняя наваждение, и снова сосредоточился на своих мыслях.

Что делать?

Он мог выиграть, поставив на кон все. Но он не хотел так играть. Не хотел свершено. Отчаянно.

Николай потер лицо руками и вздрогнул.

Опять хлопнула дверь храма.

Он развернулся и побледнел. От храма какой-то незнакомый мужчина в генеральском мундире тащил труп в дождевике. Достаточно молодой мужчина.

У парапета тот остановился. Огляделся. И тоже замер, прищуриваясь вглядываясь в Николая. Так, словно он его или не видел, или едва различал. Достаточно молодой. Слишком молодой для генеральского мундира. На шее Святой Георгий. Да и вообще – иконостас впечатляющий. Сразу видно – боевой офицер. В принципе – форма и награды Российской Империи, но, приглядевшись, Николай увидел массу отличий и нюансов.

Этот незнакомец держал в руках кинжал, поэтому Император невольно извлек пистолет и наставил его на визави. Но тишина. Тот помотал головой, с явным облегчением выдохнул. И, вспоров живот трупу, выкинул его вместе с дождевиком в канал. Утяжелив того парой камней. Заметный всплеск, но охрана Император даже ухом не повела.

Одернув форму этот, отмороженно выглядящий незнакомец, вернулся в храм. Император, не убирая пистолета, последовал за ним. Подошел. Протянул руку к кольцу. Потянул и… дверь открылась. Он был уверен, что храм закрывают. Но он был открыт.

Николай вошел и осмотрелся.

Догорали свечи. Тлели лампадки. Было душно и очень сально. Но внутри никого не было.

Император прошелся по довольно небольшому пространству храма, гулко шагая в этой тишине. Заглянул в алтарь. И, взяв там бутылку церковного кагора, сел на ступеньках. Ему было очень не по себе. Впервые в жизни его посещали галлюцинации. Видимо переутомился.

Хлебнул из горла.

– Дрянь… – сморщился Николай. Это приторно сладкое вино слишком отчетливо отдавало спиртом.

Тряхнул головой. И замер.

Перед ним был небольшой постамент с красиво украшенным гробом и толпа каких-то призрачных людей. Кого-то он даже узнал. Где-то едва различимым эхом звучит молебен. Едва-едва. Таким шепотом. И тут крышка гробы отлетает, чуть не придавив какую-то престарелую даму самого унылого вида. И из гроба выбрался тот самый молодой генерал. Выбрался. Прошелся в алтарь. Прихватил оттуда бутылку кагора. Сделал несколько глотков.

– Ну и пойло… – воскликнул этот отмороженный молодчик и отбросил бутылку на пол, расколотив вдребезги.

Завязался краткий диалог. А потом этот мужчина запел песню «Норманны» от Княzz:

– Причалим ли мы к чужим берегам? Иль сгинем в пучине на радость врагам?..

Хлопнула дверь храма и видение исчезло, словно его сдуло порывом ветром. Последним развеялась эта наглая харя молодого генерала, которого выряди в доспехи подходящие, сошел бы за натурального викинга. Его лицо с не то усмешкой, не то с улыбкой растаяло словно улыбка Чеширского кота. Николай проводил взглядом остатки миража и обратил внимание туда, где гулким перестуком приближались явно женские ножки.

– Милый, что случилось? – Спросила Клеопатра. – Я испугалась. Мне сказали, что ты пошел гулять. Среди ночи. Почти без охраны. И… я в растерянности. Ты пьешь? Но зачем? Тем более эту гадость.

– Действительно, – отбросив початую бутылку церковного кагора, произнес Император. – Нужно обязать все храмы Имперского значения держать хорошее вино. Чтобы не позорить ни меня, ни веру. Чуть отвернешься – и все, снова на спичках экономят.

– Что случилось? Мне страшно. Ты такой странный.

– Я?

– Да и тут мне очень не по себе. Пахнет жженым мясом и потом. Даже ладан не перебивает. Что происходит?

– Путь до той звезды, что светит в небе ярче остальных, смертью нам грозит, но дело того стоит! Один – Бог войны – услышит в небе звон клинков стальных! Буря, лютый шторм нас только раззадорят! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны! У! У-у-у! У-у-у! У-у-у! Норманны!

– Тебе плохо? – Со смесью ужаса и участия в глазах произнесла супруга. – Что ты такое говоришь?

– Ты знаешь. Мне кажется я слишком увлекся. Все хочу сделать правильно, выверено, умно. Выиграть разумно, малыми силами. Сберечь каждую жизнь, каждую копейку. Я, кажется, забыл изначальный смысл слова «Император».

– Ничего подобного! Твоя взвешенность многими очень высоко цениться. Люди любят тебя за то, что ты решаешь их проблемы.

– А кто решит мои? – Слишком резко и жестко произнес он, вставая.

Клеопатра промолчала, чуть побледнев. Она НИКОГДА не видела супруга таким. Он казалась диким… каким-то безумным… его взгляд пугал… его вид пугал… от чего она сделала несколько шагов назад. Неуверенно, но сделала.

– Ты же знаешь, что про меня болтают. Что не Император, а наседка, клушка, что все квохчет вокруг своих цыпляток. Я о них беспокоюсь, а они – наседка. Дрянь... – Процедил он, вкладывая в каждый звук столько эмоций… столько страсти... – Меня называют хитрым византийцем, а сами погрязли в интригах как дворняга в блохах. Врут. Врут. Хитрят. Предают. Твари! А в газетах что пишут? О кровожадном русском медведе, который разевает свою пасть на Европу. И поливают помоями… непрерывно поливают помоями… Как же мне это все надоело! Вот тут уже, – провел он ладонью по горлу.

– Милый?

– Они хотят увидеть кровожадного русского медведя? Увидят. Хотят иметь дело с хитрым византийцем? Не вопрос. Они все получат. Все. Что заказывали. Все они… все… и эти, и эти… – Прорычал Николай и, быстрым шагом направился к выходу. Супруга отшатнулась. В глазах Императора пылали какие-то совершенно жуткие… чудовищные эмоции… страсти… а он него самого стало даже как-то иначе пахнуть… или не от него? Клеопатра даже чихнула от этих навязчивых запахов жженого мяса, дешевого сладкого вина и гари, подмешанных в ладан.

Через час по всей Российской Империи была объявлена полная, тотальная мобилизация. Всех и каждого, кто обязан службой поднимали. Также начинали вербовку по союзным странам, начав наемных охочих в добровольческие батальоны. А в Мадрид ушла короткая телеграмма:

«Будьте готовы. Николай»

– Ваше Императорское Вели… чество… – произнес Великий князь Михаил Николаевич, когда утром зашел по вызову к Императору. Он его не узнавал. ТАКОЙ взгляд.

– Через три дня я выезжаю в войска.

– Но… Ваше Императорское Величество, вы же не полководец.

– Там хватает полководцев. Боюсь, что мы все забыли, что Император – это, прежде всего, главнокомандующий. И я действительно не полководец. Поэтому не вмешиваюсь в работу ни Главного штаба, ни Ставки. Но я – Император. И я должен быть с солдатами.

– Вас могут убить!

– Не переживайте. В штыковые я солдат водить не стану. Но и сидеть здесь, в глубоком тылу, когда решается судьба планеты, больше не намерен.

– Я… я понимаю… – не хотя произнес старый мужчина, всем своим видом давая понять, что не разделяет и не принимает такого решения…