Текст книги "Фельдмаршал. Отстоять Маньчжурию! (СИ)"

Автор книги: Михаил Ланцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Это да, – кивнул Куропаткин. – Девочка очень талантлива. Но ты хотел бы избавиться от нее. Почему?

– Именно из-за этого. Она опасна, хитра и ловка. Умеет втираться в доверие. Я специально меняю своих людей возле нее, опасаясь, что она сможет подобрать к ним ключик. К вам ведь подобрала. Она ваше слабое место.

– Серьезно? – Нахмурился Куропаткин. – Так это выглядит со стороны?

– Даже хуже. Многие здесь в Маньчжурии считают ее вашей любимой женщиной. Вашей страстью. С одной стороны, это играет нам на пользу. С другой, вы ведь хотите ее отпустить. А эта хитрая особа, я уверен, постарается воспользоваться этой репутации в своих интересах. И я не уверен, что это не создаст вам проблем.

– Они уже начались, – с легким раздражением ответил генерал. – В последнем письме супруга осторожно интересовалась о том, что это за девочка и не потерял ли я стыд на старости лет.

– Поэтому я и не советую оставлять ее в живых. После того, как все завершится.

– Я подумаю над твоими словами. Возможно, ты и прав. Но пока я не отдал иного распоряжения, пусть все остается, как я решил. Я ей пообещал, и она честно старается, отрабатывая свою жизнь. Не люблю давать пустых обещаний. Я всегда плачу по своим долгам, даже если это крайне неудобно и стало очень невыгодно для меня. – Произнес Куропаткин, внимательно смотря на собеседника. Хитрый китаец знал, как аккуратно прозондировать почву, ведь генерал и ему давал обещание. Не самое удобное и простое в исполнении. Вейронг понял, что его раскусили, и чуть потупившись, едва заметно улыбнулся. А потом, сильно посветлев лицом, кивнул и ответил:

– Понял, Ваше Превосходительство.

– А теперь ступай, отдохни. На тебе лица нет. Понял? Исполнять. Пусть твои заместители поработают. Да и капитан Захаров не совсем беспомощен.

Глава 4

17 июня 1904 года, окрестности Ляояна

Сражение за Ляоян продолжалось.

Сделав паузу, необходимую для уничтожения проволочных заграждений артиллерийским огнем, японцы предприняли новую атаку, еще более массированную, чем два дня назад. Ведь генерал Куроки прекрасно осознал всю щекотливость ситуации. Да, в общем-то, ему не постеснялись намекнуть о ней, узнав о результатах боя. В сущности все свелось к банальности – его судьбе. Даже прозвучали слова о предательстве, а то и вообще о подкупе. Конечно, в формате глупых слухов, но намек оказался настолько прозрачный и однозначный, что командующий первой армии Японской Империи понял – ему нужно спасать не только свою карьеру, но и жизнь. Ведь Император, без всяких сомнений, снизойдет до того, что «позволит» ему сделать сэппуку после столь неудачных военных операций.

Правильный настрой повлиял на характер нового наступления. Генерал ввел в бой столько войск, сколько смог. Смог бы – отправил всех на приступ, но это было просто невозможно.

Часть бойцов готовилось развить наступление, войдя в прорыв фронта. Часть распределялось вдоль русских позиций, не позволяя оттуда отводить войска для прикрытия опасного участка. Часть обеспечивало тылы от действия изрядно уже раздражавших казаков. Генерал не был уверен, что действовали непосредственно казаки, но, за неимением конкретики, оставалось лишь констатировать некое собирательное название. Но не суть. Главное – в атаку пошли все, кого генерал смог туда направить. Просто и не замысловато – весьма широким фронтом прямо по центру позиций. Просто и не замысловато. Да и чего мудрить? Куроки прекрасно понимал, что все движения его войск отлично видно с аэростатов. Скрытно не подойти, не накопиться. Разве что малыми силами, ротой там или батальоном. А все что крупнее – хорошо заметно.

И вновь с далеких позиций ударили 87 и 106,7-мм пушки русских, посылая во врага массу чугунных гранат. Но за счет более широкого фронта наступления плотность огня существенно снизилась. Частично поврежденные дзоты также не смогли обеспечить былой плотности обстрела, когда японская пехота ринулась через измочаленные обрывки проволочных заграждений.

Первая волна прорвалась. За ней вторая. Третья. Устремившись к отчетливо наблюдаемой траншее.

С позиций бойко захлопали винтовки, встречая нападающих. Кое-где заухали малокалиберные пушки – 37 и 47-мм Гочкисы, установленные на самопальные противоштурмовые лафеты. Но их никчемные чугунные гранаты совсем мало пользы приносили. Куропаткин же планировал их применять против пулеметов противника. Но расчеты не удержались – занялись вздором. Толка от их огня практически не было.

Японская пехота неумолимо накатывала на позиции русских.

Станковые пулеметы захлебывались, не обращая внимания на перегрев стволов. Да и какая точность тут нужна? Дистанция смешная – какие-то сто-двести метров. Главное – в ту степь бить. Прямо по этой толпе. И как можно чаще, плотнее, гуще.

Последние десятки метров.

Ревущие что-то невнятное от страха японцы летели вперед.

Еще немного.

Еще чуть-чуть.

И практически прямо перед бруствером встала целая стена разрывов. Настоящая стена, а не как тогда под ударами пушек. Дым и фонтаны земли словно выросли из покореженного снарядами грунта, оттеняясь вспышками взрывов.

– Минное поле? – Не выдержав, задал генерал Куроки риторический вопрос.

Но нет, это было не оно.

Бойцы, выждав момент, массово метнули эрзац версии ручных гранат.

Первая волна взрывов не успела опасть, как за ней поднялась вторая и третья.

А потом сквозь этот вязкий белесый дым черного пороха начали выскакивать чумазые японцы с какими-то безумными глазами. И сходу вступать в рукопашный бой. И еще, еще, еще…

Они бы и рады сбежать из этого кошмара, но сзади долбили пулеметы. А страх, охвативших их оказался настолько всеобъемлющий, что солдаты хотели лишь одного – добраться до траншеи и укрыться там.

Да, там был враг. Но и черт с ним! Враг – не пуля. С врагом лицом к лицу есть шанс выжить. Это пуля такого варианта не оставляет. Как встретился, так и все. У тебя дырка в лице, а она полетела дальше. Дама – скандальная и бескомпромиссная.

Многих гранатами посекло. Да и пулеметы сыграли свою роль – убивая перегретые стволы, они таки смогли отсечь приличную часть наступающих войск противника.

Но хватило и тех, кто прорвался в траншеи.

Завязался рукопашный бой.

Дрались кто чем.

Штыковая? В траншее? Какая глупость. С ним там не развернешься. Поэтому бойцы бились, как могли. Кто голыми руками, кто какими подручными средствами.

Алексей Николаевич, понимая, что такой исход возможен, а потому постарался бойцам, сидящим в траншеях, выдать подходящие большие ножи и прочие «подходящие инструменты». Само собой, опираясь на опыт более поздних войн. Солдаты недоумевали – зачем им все это, даже посмеивались. Однако сейчас в момент этой свалки оценили. Линнемановские лопатки, бебуты и многое другое пошло в ход…

Но японцев было очень много. Слишком много для того, чтобы их сдержать.

И русская пехота стала откатываться к проходам, ведущим во вторую линию.

А японцы все прибывали.

Вот через бруствер стали переваливать легко раненные. Не бог весть какие бойцы, но тоже массовка. Да чего уж там – масса, живая масса обезумевших от страха людей, готовых смести все на своем пути, чтобы выжить.

Опасный момент.

Ведь выбив пехоту из первой линии, японцы смогли бы блокировать дзоты. А много ли те в изоляции продержатся? Особенно если противник начнет применять трофейные гранаты для вскрытия этих нехитрых укреплений.

Нет.

Определенно нельзя было позволять врагу там закрепляться.

И Куропаткин, скрепя сердце, решил ввести в бой, едва сформированный и еще толком не слаженный штурмовой батальон. Ничего особенного там не было. Просто специально отобранные лихие парни, вооруженные самозарядными пистолетами Маузера и удобными, подходящими лично им под руку клинками. Ну и гранаты, куда уж без них? Дурные, конечно. Но других не было.

Контрудар был страшен.

Основная свалка в передовой траншее уже завершилась. Русские войска отступили по проходам в тыл, прикрыв эти самые проходы оперативно установленными пулеметами. Не прорвешься. Да японцы особенно и не пытались. Им бы дух перевести и хоть немного осознать, что с ними произошло. Через такой кошмар прошли! «Стекли» по стенкам, нервно дыша. Потянулись к фляжкам. Тишина. Хорошо. Спокойно.

И тут от проходов раздались свистки и полетели гранаты.

А следом посыпали бойцы, сходу открывая беглый огонь из самозарядных пистолетов. Часто-часто захлопали выстрелы, буквально сметающее всякое сопротивление.

Отстрелявшая магазин первая линия пропускала вперед вторую, а потом и третью. Что позволяло вести огонь практически непрерывно, неуклонно продвигаясь вперед.

Без накладок не обходилось.

Путаница и быстрота необходимых действий создавали достаточно неприятных моментов. Но в целом, благодаря удивительной для тех лет плотности огня, траншеи просто вымели от всякого сопротивления. Пятнадцати минут не прошло, как все оказалось закончено. Конечно, кто-то из японцев выскакивал и пытался бежать обратно. Но тут уже пулеметы включались, «подчищая хвосты».

Наступление генерала Куроки было остановлено. С трудом, но остановлено.

Но главное – в ходе операций пятнадцатого и семнадцатого июня японцы понесли просто чудовищные потери, по меркам тех лет. Сколько? Сложно сказать. Да и Куропаткин не спешил со своими выводами. Десять тысяч осталось лежать на поле под Ляояном? Двадцать? Тридцать? Слишком преждевременно проводить эти подсчеты. Его комбинация ведь еще не завершилась…

И русская пехота стала откатываться к проходам, ведущим во вторую линию.

А японцы все прибывали.

Вот через бруствер стали переваливать легко раненные. Не бог весть какие бойцы, но тоже массовка. Да чего уж там – масса, живая масса обезумевших от страха людей, готовых смести все на своем пути, чтобы выжить.

Опасный момент…

Чуть позже генерал Куропаткин мерно вышагивал по залу командного центра, обдумывая ситуацию на основании оперативных докладов от наблюдателей, прекрасно просматривающих первую линию. Ну и командиры отходящих подразделений докладывались.

На начало сражения у Куроки было около ста двадцати тысяч. Пятнадцатого июня он атаковал силами до тридцати тысяч человек и потерял от четверти до трети личного состава. Семнадцатого июня он ввел в бой около сорока пяти тысяч. Примерно, разумеется. Порядка десяти тысяч отсекли пулеметы, вынудив часть «хвостовых» волн отступить. За счет более широкого фронта было задействовано больше фланкирующих огневых точек, что позволило нанести больше урона за полосой проволочных заграждений. И меньше, до нее, так как плотность артиллерийского огня оказалась ниже.

Таким образом в траншею влетело около двадцати трех-двадцати пяти тысяч бойцов, в то время как обороняло ее порядка пяти тысяч. Но русские солдаты были крепче, тяжелее и сильнее. В среднем. Кроме того, они были снаряжены оружием для ближнего боя, а значит численное преимущество сказалось не так существенно. Но они, все же, отступили. Поступили доклады о потерях. Там, в траншее осталось лежать около двух тысяч человек. Немало. А значит драка была ожесточенной, и японцы тоже понесли приличные потери. Сколько? Сложно сказать. От пяти до десяти тысяч примерно. То есть, нужно ориентироваться на пятнадцать-восемнадцать тысяч бойцов остатка, размазанных вдоль фронта в пять километров.

У Алексея Николаевича в руках было три пехотных корпуса облегченного состава, плюс еще один кавалерийский, который вообще следовало бы называть дивизией. Совокупно – около шестидесяти двух тысяч человек. Кавалерия и один из пехотных корпусов стояли в тылу, в резерве. Собственно, они и участвовали в шоу по погрузке войск в вагоны, что устраивалось с изрядной регулярностью для японских агентов. Таким образом на фронт в тридцать километров у Куропаткина имелось всего два облегченных корпуса… и грамотная, можно сказать передовая, система обороны. Для тех лет, конечно.

Траншеи шли не одной сплошной изломанной линией. Отнюдь. Соединялись проходами, но не более того. Поэтому первая центральная линия была полностью локализована и изолирована от соседей. Однако японцы теперь могли вполне уверенно блокировать дзоты центральной позиции и вскрыть их, подойдя с тыла. А много ли те продержатся в изоляции? Да и толстые деревянные двери-заглушки не такая уж и надежная защита от врага.

А значит, что? Правильно. Японцы переведут дух. Подавят дзоты и начнут подтягивать подкрепления, желая прорваться во вторую линию обороны. И если первую успели как следует укрепить, то вторая и особенно третья оказались весьма иллюзорны. Работ там требовался еще непочатый край. Да и не хватало много чего от пулеметов до колючей проволоки и банального дерева. Кроме того, между слишком плотными линиями обороны не имелось просторного предполья для работы артиллерии по площадям. То есть, создался весьма опасный момент, который грозил поставить под удар все сражение. Японцы реально могли прорвать центр. Хотя для них это и должно было стать Пирровой победой, но не это главное. Если они сделают это. Если заставят отступить Алексея Николаевича, то ситуация России в Маньчжурии окажется плачевной. Войск там немного. Куропаткин специально налегал на поставки вооружений, боеприпасов и обмундирования. И приличная часть всего этого добра хранилась в Ляояне. Потеря этого города в таких обстоятельствах приводила фактически к катастрофе – с голым задом против существенно превосходящих числом врагов особенно не навоюешь. Тем более, что они захватят твои склады.

Конечно, Алексей Николаевич в своих размышлениях излишне сгущал краски. У него были свежие резервы. Но вводить их в бой – значит сорвать замысел операции. Требовалось обойтись без использования этих линейных частей. А потому Куропаткин, скрепя сердце, решился на введение в бой, едва сформированного и еще толком не слаженного штурмового батальона. Ничего особенного там не было. Просто специально отобранные лихие парни, вооруженные самозарядными пистолетами Маузера и удобными, подходящими лично им под руку клинками. Ну и гранатами, куда уж без них? Дурными, конечно. Но других не было…

Основная свалка в передовой центральной траншее завершилась полчаса назад. Русские войска отступили по проходам, надежно закупорив их спешно установленными пулеметами. Не прорвешься. Да японцы особенно и не пытались. Так – дернулись разок и сразу остыли. Им бы дух перевести да передохнуть.

Выставили охранение. «Стекли» по стенкам на пол траншеи. Потянулись к фляжкам, трясущимися от волнения руками.

Тишина. Хорошо. Спокойно. Кто-то заговорил о еде.

И тут от проходов раздались свистки и полетели гранаты.

А следом посыпали бойцы, сходу открывая беглый огонь из самозарядных пистолетов. Часто-часто захлопали выстрелы, буквально сметающее всякое сопротивление.

Штурмовой батальон, разделившись поротно, атаковал вдоль проходов, активно используя гранаты и самозарядное оружие. Его задачей было – отвлечь противника. Увлечь шумом.

Тем временем из второй и третьей линии центральных позиций подтянулись все, доступные для контратаки силы. Около девяти тысяч бойцов. У каждого в руке по гранате, а в зубах зажат тлеющий фитиль, запал-то примитивный. Вторая рука сжимает винтовку. На поясе клинок, лопатка или какие-нибудь паллиативы, созданные в армейских мастерских.

Впереди, в траншее заухали гранаты, захлопали выстрелы.

Шел бой.

Штурмовой батальон крепко врубился в японцев.

И вот линейная пехота, услышав свистки командиров, нестройной толпой ринулась вперед. Молча. В зубах же фитиль. С ним не покричишь. Куропаткин специально так решил поступить, чтобы японцы заметили этого «пушного зверька» как можно позже.

Рывок. Пробежка. Сдвоенный свисток командиров.

Все девять тысяч бойцов поджигают запал гранаты и кидают. После чего приседают. Но не все. Особенно «умные» лезут вперед, забыв наставления…

Слитная серия взрывов, поднявшаяся стеной.

Рывок. Почти прыжок. И бойцы врубаются в дезориентированных японцев. Кто чем…

Атака линейных подразделений проводилась в некотором отдалении от проходов, поэтому штурмовой батальон не накрыло гранатами. Как, впрочем, и ощутимую часть японцев, накопившихся для противодействия штурмовикам. Но эти «хвосты» очень быстро подчистили. Самозарядные пистолеты в условиях траншеи оказались удивительно губительным оружием, особенно в сочетании с гранатами. Десяти минут с начала контратаки не прошло, как все оказалось закончено. Конечно, кто-то из японцев выскакивал и пытался бежать обратно, к своим. Но тут уже пулеметы, вроде как замолчавшие, включались, охотно выкашивая противников.

Наступление генерала Куроки было остановлено. С трудом, но остановлено. А первой японской армии были нанесены очень существенные потери, по меркам тех лет. Сколько? Сложно сказать. Да и преждевременно, операция ведь еще не завершилась...

Глава 5

17 июня 1904 года, окрестности Ляояна

Генерал Куроки наблюдал в бинокль за ходом наступления и, признаться, немало обрадовался, когда его бойцы ворвались в русскую траншею. Он не сомневался в успехе ближнего боя. Однако то, что произошло потом, испортило ему настроение раз и навсегда, а вместе с тем карьеру и жизнь.

На основных японских позициях прекрасно видели, как из второй линии обороны выступила русская пехота для контратаки. Но предупредить своих, увы, не могли. Даже артиллеристов не удалось подключить. Полевой телефонной связи у него не было, как и флажковой системы сигнализации, а вестовым бегать слишком долго. Так что, генерал даже не стал пытаться, опасаясь путаницы и накрытия своих войск, находящихся в не самой благоприятной обстановке.

Русских было не так чтобы и много. По идее, его бойцы должны были удержаться. Но волна взрывов в занятой японцами траншее поставила крест на этих надеждах. Он понял – это провал. Полный. Потому что повторить подобное наступление в обозримом будущем он уже не сможет – для того не было ни сил, ни средств. С живой силой еще можно было как-то уладить дела, оголив фланги. Он ведь понял, что новую систему обороны можно прорвать только по-настоящему массированным натиском. Но что делать со снарядами? После стольких дней непрерывной долбежки их осталось совсем мало. Да и моральное состояние войск было теперь ниже некуда.

Погруженный в эти мысли он продолжал наблюдать за развитием событий. А когда заметил, что часть солдат, выбитых контратакой из траншеи, все же прорвалась через пулеметы, ушел к себе в палатку, распорядившись самым тщательным образом выживших бойцов опросить. Если и не для себя, то для того, кто займет его пост после отстранения от должности. Такой провал! Если бы он знал, что вся эта история – только начало…

Куропаткин не стал сразу переходить в наступление. Да и зачем? Японцы худо-бедно канавок эрзац траншей накопали и пулеметы расставили. Не на фланкирующих позициях, ясное дело. Но все же. Поэтому лобовая контратака ему мыслилась неразумным расходом человеческих жизней, стоящих под его началом. Во всяком случае, без подготовки.

Поэтому, дав японскому лагерю прийти в уныние от известия о столь печальном провале, он незадолго до сумерек распорядился всеми батареями шестидюймовых пушек открыть огонь по позициям южного фланга противника. Самого края. А потом, когда уже начало смеркаться, отправил часть подчиненных Ренненкампфа обозначить атаку фланга с целью обойти противника.

Боя толком и не было. Так – возня небольшая. Тут и сил для натиска оказалось задействовано чуть, и особой обороны у противника не было. Но это и не важно. Алексей Николаевич твердо знал – в штабе Куроки знают о том, что почти вся кавалерия Маньчжурской армии сведена в отдельный корпус, стоящий в тылу, в резерве. А значит что? Правильно. С очень высокой вероятностью эту атаку могут воспринять очень серьезно. Удар крупной массой кавалерии во фланг деморализованной армии – вполне себе разумное решение. Особенно в ночи, когда японцы толком не смогут воспользоваться пулеметами для отражения натиска.

Не прошло и получаса, как с воздухоплавательного батальона доложили – японцы пришли в движение. Наблюдалось это не ясно, конечно. В темноте-то. Но все одно – пропустить движения больших масс людей в отблесках костров было сложно…

Всю ночь японцы проводили перегруппировку своих войск.

Всю ночь японцы провели на ногах, маршируя и проводя экстренные земляные работы.

Всю ночь они вели спорадический огонь по одним им видимым целям. Ведь войск корпуса Ренненкампфа там уже давно не было. Оставались всего две казачьи сотни, да и те – сильно рассеянные, дабы минимизировать потери, резвились, создавая как можно больше шума.

Генерал Куроки не спал.

Вокруг него находились в непрерывном движении войска. Куда-то стреляли пушки, долбили пулеметы и стрелки, пытаясь отразить натиск противника. Его не было видно. Никто не мог точно сказать, где он, какова его численность и каков маневр. Это удручало. Лишь серое небо радовало, возвещая скорый рассвет, который должен будет все прояснить. Он ждал лучи восходящего солнца с какой-то особой надеждой...

А вот Куропаткин смог неплохо вздремнуть. Почему нет? Инициатива-то находилась в его руках. Настолько, насколько это вообще было возможно. Войска третьего пехотного корпуса Маньчжурской армии выдвинулись из резерва на свои позиции. Артиллеристы, должным образом отдохнувшие с вечера, были свежи и бодры, находясь при орудиях.

– Ваше Превосходительство, – наконец, произнес начальник штаба, следивший за часами. – Время.

– Начинаем, – кивнул генерал и, завершив завтрак, уверенным шагом направился в командный центр, куда уже «ускакал» начальник штаба, начиная «заваривать кашу».

Вся артиллерия, что была в распоряжении Маньчжурской армии ровно в четыре часа по местному времени начала обстрел японских позиций. Кто дотягивался – бил по центру. Остальные – обрабатывали доступный им участок, отвлекая и дезориентируя.

А пехота третьего Маньчжурского корпуса, поднятая свистками командиров, неровными цепями устремилась вперед. В атаку. Каждому бойцу выдали по гранате и приказали молчать, пояснив, что лишний шум – это кровь. Их кровь. Не нужно привлекать внимание раньше времени.

Артиллерийские наблюдатели старательно отслеживали ситуацию с замаскированных наблюдательных пунктов. Ведь требовалось вовремя перенести огонь дальше – за линию укреплений. Дабы отсечь возможную контратаку противника и позволить своим ворваться в пусть и жидкие, но траншеи японцев.

Этот корпус был одно название – около пятнадцати тысяч человек. В то время как у японцев только в центре стояло не меньше тридцати. Да, совершенно деморализованных солдат, уставших и не спавших всю ночь, но все же весьма многочисленных. Однако применение новой и непривычной практики артиллерийского наступления, в сочетании с массированным использованием пусть примитивных, но гранат, позволило серьезно компенсировать этот недостаток.

Японцы попадали на дно траншеи с первыми взрывами. Особой бравады уже не наблюдалось. Когда же снаряды стали падать в глубине их позиций – начали медленно приходить в себя, отряхиваясь от земли, которой их завалило. Трясли головой, пытаясь избавиться от звона в ушах и общей дезориентации. К тому моменту русская пехота смогла выйти уже на триста метров. И побежала вперед что было сил. Молча. Лишь сопя и громыхая сапогами. Не привычная тактика. Обычно так не поступали. Но приказ генерала не обсуждали. Не такое уж и большое расстояние…

То здесь, то там стали раздаваться выстрелы и крики. Японцы поняли, что их атакуют. Но было уже поздно. Долго ли триста метров бежать?

Раз – и на головы не вполне пришедших в себя японцев полетели гранаты.

Гранаты – одно название. В мастерских Харбина и Хабаровска из боеприпасов для малокалиберных пушек Гочкиса делал «бомбочки» совершенно архаичного типа. Вынимали снаряд, деактивировали капсюль, после чего засыпали обратно заряд порох и затыкали все деревянной ручкой, выполнявшей, заодно, роль пробки. Фиксация «деревяшки» на нескольких гвоздях, проходящих насквозь и расклепанных с обратной стороны. Просто и банально, но крепко. В этой самой ручке было просверлено косое отверстие с вставленным туда коротким фитилем. Вот его-то и требовалось подпалить перед броском, из-за чего всем бойцам требовалось тащить с собой в бой уже подожженные бечевки, пропитанные селитрой или какие иные приспособления.

Не самый удобный способ, мягко говоря. Но мощность заряда, заключенного в гильзе 37-мм или 47-мм выстрела был вполне увесистым аргументом с довольно сильным фугасным действием. Особенно при массовом применении.

Но мы отвлеклись.

Метнули бойцы этот плод любви бульдога с кашалотом, в сторону врага. Припали на землю. А спустя какие-то секунды началась серия взрывов. То в траншеях, то рядом что-то ухало и бухало. Ну и японцы орали, попавшие под такой удар, что только добавляло какофонии.

Раздались свистки командиров. И слегка оглохший от взрывов корпус, вскочив с земли, заорав, что было мощи «Ура!», рванул вперед – атаковать деморализованного противника.

Удар. И японцы дрогнули. Побежали. Кто смог, потому губительность и эффективность такой атаки оказалась очень высокой…

Генерал Куроки сумел разобраться в ситуации только тогда, когда ему доложили, что центр пал и беспорядочно отступает. Слитный взрыв он слышал и сам. О том, что это такое – догадывался. Но то, что его центр пал, не ожидал.

Отовсюду уже сыпались доклады, один хуже другого.

Вот с северного фланга прилетел вестовой, докладывающий о начале артиллерийской подготовки. Вот прилетел взмыленный унтер, сообщивший о бое на батареях в центре…. У Тамэмото Куроки просто голова пошла кругом от всей этой вакханалии. Но главное он понял, что его армия скатывается в совершенную панику, теряя управляемость с каждой минутой. Посему единственное, что он сейчас мог сделать – это совершить общее отступление. Вряд ли у Куропаткина имелось под рукой действительно большое количество пехоты, чтобы развить успех в стратегическом масштабе. Конечно, разведка могла ошибаться, но укрыть десятки тысяч человек крайне непросто. Посему главным он увидел недопущение беспорядков и сохранение управляемости пусть и разбитого, но все еще войска. Сохранить. Вывести из-под удара. Привести в порядок. Занять крепкую оборону. И уже потом начать думать – как поступать дальше.

Когда сражение закончилось, Куропаткин выехал на позиции. Туда между порушенных проволочных заграждений валялись тысячи трупов. К траншее, заваленную телами погибших. К предполью.

Безрадостная картина.

Десятки тысяч человек пали, превратившись в обычные куски мяса, местами уже гниющие. Ведь тела, оставшиеся после провалившейся атаки пятнадцатого июня, еще не убрали. И оттуда, мягко говоря, пованивало. Лето все-таки. Везде валялись не только сами люди, но и фрагменты их тел, вывороченные внутренности…. Всюду сновали санитарные, трофейные и похоронные команды. Стремительно наводился порядок, насколько это было возможно, конечно. Чуть в стороне китайцы копали братские могилы. Священники мрачно и как-то даже неприкаянно бродили, размахивая кадилом с тлеющим ладаном над телами. Они понимали – ритуал должно не совершить. Но хоть так. То и дело поднимались стайки птиц с раздраженными криками. Оно и понятно – оторвали от вкусной и сытной трапезы.

Кавалерийский корпус Ренненкампфа форсированным маршем уходил на юго-запад, к Инкоу. Там имелся небольшой гарнизон японцев, не представлявший никакой угрозы для кампании. Но это не помешало Алексею Николаевичу отправить туда свою кавалерию. Ренненкампфа не сильно жаловали в армии, а мужчина он был толковый и даже талантливый. Его нужно было продвигать вперед. Толкать руками и ногами, для того и отправил к Инкоу. Требовалось громкое дело, пусть и малой пользы, но большого шума. Начальником штаба при нем стоял Мищенко, тоже неплохой кавалерийский командир.

Казалось бы, враг под Ляояном разбит и беспорядочно отступает. Идеальная же ситуация для массирования использования кавалерии. Но Куропаткин считал иначе. Да, генерал Куроки потерял много пушек и пулеметов, а его войска практически не управляли, но отходили компактно. И их было много. Очень много. До смешного. По данным штаба под рукой Куроки находилось никак не меньше семидесяти тысяч.

А что представлял собой кавалерийский корпус Ренненкампфа? Целых три дивизии! Да. Но крайне облегченного состава. В каждой было по два полка, а в тех полках – по два дивизиона при двух эскадронах. Жиденько. Очень жиденько. Да, в качестве средств усиления шел сводный полк конной артиллерии и две роты станковых пулеметов на эрзац тачанках, ну и все самозарядные винтовки Мондрагона, переданные сюда. Однако преследовать и громить отступающего Куроки такой формат войска совсем не подходил. А вот ударить по удаленному гарнизону, не ожидающему такого сюрприза – вполне.

Куропаткин думал и шел вдоль траншеи, вглядываясь в лица мертвецов.

Незадолго до начала наступления японцев от него уехал Витте. Лично приезжал. Несколько часов беседовали о чем, безусловно, уже доложили его кураторам. Что они подумают? Да это и не важно. Как ни поверни – он становился слишком опасным для них. Многие знания – многие печали. Особенно, когда ты знаешь то, чего не должно знать или представляет угрозу для серьезных людей.

Алексей Николаевич остановился возле очередного трупа и попытался заглянуть ему в глаза. Новые, странные впечатления. Он как-то не привык заглядывать в лица мертвых, пытаясь там найти ответы на глупые вопросы.

Потер виски. Поджал губы. Двинулся вперед.

По всем его расчетам в ближайшие дни должно быть принято решение о ликвидации. Если уже так не поступили. Витте уехал весьма довольный. Это не укрылось от глаз людей. Сложить один плюс один Великие князья смогут. Они его держали за пешку, излишне наивную, но пешку в их комбинации. То есть, вряд ли считали совсем глупым, иначе бы не связались. А значит что? Правильно. Тем более что недавно ему попалась на глаза новость о странной гибели известной столичного проповедника – Георгия Апполоновича Гапона. Случайность? Вряд ли. Просто подчищают хвосты. И он – один из этих хвостов.

Алексею Николаевичу было грустно.

Умирать совсем не хотелось. Он ведь себя уже не осознавал толком ни старым Куропаткиным, ни гостем из будущего. Скорее этакой новой личностью с нешуточным задором. Его интересовало все – от женщин до всевозможных технических новинок. Он жаждал познакомиться и пообщаться с легендарными для него личностями. Вот так же, как вечерам нередко беседовал с Иосифом Джугашвили. Ему хотелось жить, дышать, действовать, к чему-то стремиться, чего-то добиваться… любить, наконец. Эта чертова кукла – японка Юми совершенно не выходила у него из головы.