Текст книги "Две Ревекки"

Автор книги: Михаил Кузмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 8

Ревекка все сидела, заплетая косички на скатерти. Травину казалось, что совершилось что-то непоправимое и что он чуть как-то виноват. Он молча мазал масло на хлеб и ел кусок за куском, будто собираясь доесть все, что осталось. В комнате становилось темновато.

– Андрей Викторович вернется сюда сегодня?

– Не знаю, он ничего не говорил.

– Ничего не вышло из сегодняшнего вечера.

– Да ничего и не могло выйти!

– Отчасти вы сами виноваты, Ревекка Семеновна, взяли такой странный тон…

Ревекка придвинула к Травину тарелочку с печеньем и себе налила чашку. Помолчав, она вдруг ответила, хотя Павел Михайлович сам почти позабыл про свои слова.

– Вы говорите, странный тон? По-моему, у меня нет никакого тона. Всех это удивляет, вот и вас удивило. Я думала, что вы вообще не удивляетесь. От скромности не удивляетесь. Кажется, считается неприличным говорить о самой себе, но уже подошел такой час откровений. Я не люблю сумерек, но в сумерки обыкновенно делают признания, особенно меланхолические люди. Я сама себя не знаю. Понравится мне герой или героиня в каком-нибудь романе Марлита, или Жан-Пауля[8]8
  В написании имени немецкого сентименталиста и романтика Жан-Поля Рихтера (1763–1825) М. Кузмин использует буквенную транслитерацию французского псевдонима, взятого писателем в честь Ж.-Ж. Руссо, с тем чтобы отметить «немецкий лад» в речи Ревекки Штек (указывать таким способом на немецкое происхождение писателя было бы трюизмом). Примечательно, что в изданиях романа «Цветы, плоды и шипы, или Брачная жизнь, смерть и свадьба адвоката бедных Зибенкейза» 1899 и 1900 годов имя автора дается в привычной фонетической транслитерации: Жан-Поль Рихтер.


[Закрыть], или Достоевского, – и мне приятно им подражать. И жить легче, и вроде игры какой-то. Конечно, и по выбору можно было бы судить, что я за человек. Вероятно, я очень безлична, что так легко перенимаю вычитанные качества.

Девушка говорила вяло и равнодушно, все время не переставая пить чай и хрустеть печеньями. Травину казались ее слова неестественными и слишком литературными, хотя, по-видимому, Ревекка никогда не говорила так искренне, как теперь. Она между тем продолжала мечтательно:

– Одна история, не помню чья, не выходит у меня из головы, несколько сентиментальная, но трогательная. Может быть, я ее особенно запомнила потому, что героиню там зовут Ревеккой, как и меня…

– Ревеккой?

– Да. Это была любовная история, всех осложнений которой я уже не помню, но девушка, Ревекка, решила пожертвовать собою для счастья того, кого она любила. Она утопилась в Иматре. А тот человек был успокоен, спасен как-то, так что эта смерть была не напрасной.

Травин посмотрел на девушку с удивлением. Опять показалось ему, что она ломается. Ревекка, кончив, сидела и сонливо вертела в пальцах чайную ложечку.

– Вы уверены, Ревекка Семеновна, что вы читали этот рассказ?

– Нет. Может быть, я и сама его выдумала.

– Вы его не сами выдумали, но и не читали, – вы его слышали от меня, и рассказ этот именно про меня. Со мной случилась такая история.

– С вами? Может быть! Я часто забываю, у меня в памяти бывают такие выемки. Вот помню, а рядом забыла, потом опять помню. Это болезненно, разумеется, и утомительно, когда вспоминаешь.

Помолчав, она добавила:

– Жалко, что это не повесть, а действительный случай.

– Почему?

– Может быть, все было не так, как мне представляется, и я ничего не могу поделать, а в повести: как хочу, так и бывает.

– Нет, все это было, только утопилась не девушка, а ее родственница. Ревекка просто умерла.

– Для вас?

– Говорят.

– Вы верите, что это возможно?

– Верю.

– Всего важнее, что ее звали Ревеккой, это всего важнее.

– Почему?

– Ах, имена так много значат, так много значат! Вы не верите этому? Если бы меня звали Юлией, я была бы романтической любовницей, преодолевала бы препятствия и кончила бы трагически[9]9
  Юлия д’Этанж, героиня знаменитого романа в письмах Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1757–1760), спасала тонувшего сына, простудилась и умерла.


[Закрыть]. У меня даже лицо было бы другое, потому что я уверена, что всякий носит такое лицо и такое имя, какого достоин.

Травин ясно видел связь в словах своей собеседницы и в то же время боялся это заметить. Он сделал попытку облегчить, обезвредить этот разговор, переведя его на шутливую беседу.

– А что должен делать человек, который носит имя Павел?

Но девушка ответила совершенно серьезно:

– Не знаю. Я не думала об этом. Я только знаю, что должна делать Ревекка.

– Что же?

– Вы сами знаете, и я вам говорила об этом.

– Вы имеете в виду мой рассказ?

– Да, я имею в виду ваш рассказ и нахожу, что настоящая Ревекка должна пожертвовать жизнью для того, кого любит.

– Но ведь есть и такие Ревекки, которые сами не знают, любят ли они кого-нибудь.

– Есть и такие.

Травина начинало раздражать, что девушка, отвечая, повторяет слова вопроса, и он сердито посмотрел на Ревекку: та сидела неподвижно с автоматическим и упрямым лицом. В комнате стлался дымок; или самовар чадил, или Павел курил слишком много. Ночные сумерки были в самом темном своем часе. Временами черты сидящей будто исчезали из его зрения, только глаза блестели необыкновенно, почти нестерпимо. Ревекка между тем продолжала:

– Есть и такие: я не из их числа.

Травин с тоскою подумал:

– Хоть бы кто окно разбил, разразилась бы гроза, оркестр грянул бы плясовую, – стряхнуться, стряхнуться! На свежий воздух из сонной теплицы. Serres chaudes![10]10
  «Serres chaudes» («Теплицы», 1889) – сборник бельгийского франкоязычного писателя Мориса Метерлинка (1862–1949); составлен из 33-х стихотворений, некоторые написаны верлибром; одна из важнейших символистских книг.


[Закрыть]

Он не любил никогда Мэтерлинка. Пробовал даже двинуть ногой – не может. Даже страх взял. Вдруг, как во сне сталкиваешь навалившуюся гору, с огромным напряжением воли, переложил с места на место чайную ложечку и хрипло произнес:

– Ведь это же все пустяки, Ревекка Семеновна! Вы никого не любите и умирать ни за кого не станете! Это всё литература!

– Я люблю вас! – медленно проговорила Ревекка, не двигаясь.

«Вот оно, вот оно!» – колесом пронеслось в голове у Травина. Он вскочил и бегал по комнате, бессвязно и долго восклицал, что этого не может быть. Девушка выслушала, не двигаясь, и повторила:

– Я люблю вас, Павел Михайлович, именно вас. Вы не ослышались, и это оказывается возможным.

Травин внимательно взглянул на Ревекку. Лицо ее было неподвижно, только глаза продолжали блестеть, да у бровей быстро дергалась жилка, предвещая, что скоро эта окаменелая напряженность сменится бурными слезами или мягкой, сердечной расслабленностью. Павел Михайлович сделал последнюю попытку отсрочить, отдалить объяснение, которого, сам не зная почему, так боялся. Он сказал в тон Ревекке:

– А Андрей Викторович?

– Какой Андрей Викторович?

– Стремин.

Девушка потерла лоб, вспоминая:

– Ах да, этот офицер! Ну и что же?

– Разве его вы не любите?

Ревекка дребезжаще и редко рассмеялась.

– Нет-нет.

– Тогда я не понимаю вас, вашего чувства, вашего поведения.

– Когда я – не я, когда я – не Ревекка, мне нравится быть той, которую хотят во мне видеть. Этому офицеру нужна ведьма, странное существо, демоничка, может быть, злодейка, которая причиняла бы ему зло и имела бы непреодолимое влияние. Вот я и такая, я читала про таких героинь.

– Для вас это – игра, развлечение, а он страдает, может с ума сойти. Я это знаю.

– А я не страдаю, я не схожу с ума? Этого вы не знаете, глупый малый? – грозно молвила Ревекка, и жилка быстрее забилась на виске. Травин молчал и смотрел, как стихало лицо девушки, наконец глаза потухли, виски перестали биться, розовая теплота окрасила кожу, рот размяк, вновь приобрела способность склоняться шея, и слеза, желтая от рыжей ресницы и медного в ней самовара, повисла, блестя. Эта перемена на глазах происходила сверху вниз, начиная с волос, словно с потолка спускалась мягкая и благостная умиротворенность. Ревекка сказала совсем другим, уже обычным своим голосом:

– Я все помню, Павел Михайлович, и все это правда. Это не бред и не экзальтация чувств. Я люблю вас, давно люблю. Зная, что вы любите дочь генерала Яхонтова, я хотела устроить ваше счастье, устранить с вашей дороги этого офицера. Если бы все удалось, вы бы никогда и не узнали, что это моих рук дело. Вы были бы счастливы. Но я не раскаиваюсь, что все рассказала. Вероятно, так надо было. И не бойтесь, пожалуйста, еще каких-то последствий от моих признаний. Взаимности я не ищу, я знаю, что это невозможно! Вот…

Ревекка кончила и сидела, как задумавшаяся купальщица. Рассеянная и жалостная улыбка, какой еще не видал у нее Травин, подымала углы по временам ее слишком большого рта. Павлу сделалось тепло и приятно, словно в детстве, когда на плечи и грудь льют теплую-теплую воду из губки мама и няня, нагретая простынка ждет, а в углу у печки качается кисейная кроватка. Но <он> отогнал это чувство, потому что к нему примешивалось что-то, чего он не понимал: запретное, чуть-чуть сомнамбулическое.

– А это не литература, все, что вы говорите, Ревекка Семеновна? Из какого-то романа?

– Литература? – медленно переспросила девушка и вдруг, не вставая с дивана, привлекла к себе Травина и крепко его обняла, не целуя. Травин чувствовал сухую теплоту ее рук и приторный, пресный запах, словно выборгского кренделя. Посидев так несколько минут, Ревекка сжала его еще сильнее, будто на прощанье, отпустила руки и задумалась. Лицо ее было розово и спокойно, рыжеватые зрачки расплылись неопределенно и нежно. Травин смотрел на нее удивленно; она стала ему после этого короткого объятия понятнее, ближе и дороже. Девушка, взглянув, улыбнулась нежно и жалостливо (опять жалостливо!).

– Вот, Павел Михайлович, какие дела! Плохая у вас оказалась вторая Ревекка, не могла довести до конца своего дела. Первая, та не размякала, не разводила сентиментальностей, крепкая была девица!

Она развела шутливо руками. Травин взял ее руку и поцеловал, между тем Ревекка продолжала:

– Но дело еще поправимо, не правда ли? И потом, кто знает? Может быть, кое-что и удалось, может быть, этот офицер надолго пленен своею рыжею ведьмой. Тогда она может удалиться, и все-таки дочь генерала Яхонтова останется, и свободной, и заметит, оценит вашу любовь.

– Зачем это?

– Разве вы этого не хотите? Разве вы не любите Яхонтовой? Не хотели бы видеть ее свободной и внимательной к вам?

Ревекка спрашивала так, будто задавала совсем другие вопросы, от которых зависело важное и непоправимое решение. Павел отлично это почувствовал, даже догадался, какого чувства от него ждут. Но слова девушки так ясно ему напомнили образ той, другой, теперь покинутой, оплаканной, печальной и благородной, что он почти перестал видеть сидящую рядом с ним Ревекку, милую, нежную и таинственную. Он еще раз поцеловал у нее руку. Ревекка глядела вопросительно.

– Вы совершенно правы, Ревекка Семеновна! – ответил он на ее взгляд.

Девушка не побледнела, только перестала улыбаться.

– Я так и думала, так и думала… вы не виноваты. Это от слабости, иногда в голову попадают смешные мысли.

Наконец она встала, но не могла ступить, оперлась на стол и пробормотала смущенно:

– Ногу отсидела!

Травин заметил, как быстро билась теперь уже на розовой руке неровная жила.

– Однако совсем светло. Будет прелестный день. Вы, Павел Михайлович, не занимайте сегодняшнего вечера, у меня есть один план. Я думаю, ничто не помешает ему осуществиться.

– План?

– Да… прогулка и не более. Вы непременно должны принять в ней участие. Если вы не свободны, нужно будет ее отложить.

– Я, кажется, не занят.

– Отлично. Теперь спокойной ночи. Ужасно засиживаться всегда. Ложитесь скорей, не убирайте. До свиданья.

Она все стояла, опершись на стол, попробовала ступить еще раз и проговорила, сморщив нос:

– Вот отсидела ногу.

– Позвольте, я вам помогу.

– Пожалуй.

Она оперлась на его руку и, прихрамывая, пошла по гостиной и коридорчику до дверей кухонных. Травин провел ее и по лестнице до их квартиры и до ее комнаты. У дверей они простились. Пока Ревекка говорила с ним, приоткрыв двери, Павел Михайлович рассеянно смотрел на два закисеенных окна, белую мебель и белую (странно белую) нетронутую постель, будто для умершей.

Глава 9

День был, действительно, прелестен, как обещало утро. Еще не побледневшая от летнего жара, непривычная, сама словно удивленная синева стояла над медленным, влажным воздухом. Ветра не было, и облака, безо всякой розоватой дымки, ясно и прямо лежали неописуемой белизной. Радость была торжественной и несуетной.

Травин был словно разбитым после вчерашнего разговора. При взгляде на необыкновенную важность неба, более архитектурного, чем когда бы то ни было, сладкое и тревожное, очень ответственное какое-то чувство говорило ему, что вчерашнее объятие и любовь Ревекки не сон, но чем непонятнее, тем необъяснимее для него они были.

Он не пошел к Анне Петровне, которую он любил, даже не вспомнил, что она в квартире генерала Яхонтова, где все так прочно и незыблемо, может быть, предается самой бесформенной, самой дикой печали. Встал он поздно и все время ждал тихонько какого-то происшествия. Часов в пять в комнату постучали. Павел Михаилович так взволновался, что не мог даже сказать «войдите».

«Так, наверное, стучат в двери осужденного, чтобы вести его на казнь!» – быстро подумалось ему. Он вскочил, оправил постели, но молчал. Постучались еще раз. За дверями тихо звенели шпоры и весело смеялась Ревекка. Наконец двери открылись. У обоих вошедших были сияющие лица, даже Стремин потерял, казалось, врожденное ему надменное и печальное выражение. Ревекка была вся в белом, с яркой желтой лентой у плеч. Говорили весело, но не шумно, не торопливо. Как и погода, были радостны, но важность и непоправимость неизвестного решения делали несколько задумчивой эту веселость.

– Вы спали? Мы стучали, никакого ответа, простите, что мы так ворвались. Мы с Андреем Викторовичем вас похищаем. Смотрите, какой чудный день. Прогулка удастся на славу. Нам всем не мешает развлечься от всевозможных сложностей. На сегодня забудем все истории и поедемте кататься на лодке.

Ревекка говорила отрывисто и быстро, словно боясь, чтобы Травин не прервал ее. Блеск и радостная улыбка не сходили с ее лица, хотя и имели какой-то насильственный, внешний характер. Стремин был радостен гораздо проще, и смущенность его улыбки происходила, по-видимому, только от непривычки к веселому настроению. Он стыдился быть счастливым, как будто он от этого глупел. Известная стесненность чувствовалась в обоих, как бывает у жениха и невесты или у только что благополучно объяснившихся влюбленных.

– Как вы сияете! – заметил Павел.

Ревекка быстро глянула на офицера и воскликнула:

– Андрюша… (Андрюша!) я забыла у онкеля сумочку. Принесите ее сюда, будьте добры.

Стремин некстати рассмеялся почти громко и легкими шагами вышел за дверь. Девушка приблизилась к Травину и быстро-быстро заговорила, торопясь поспеть в эти пять минут все рассказать:

– Сияем. Он счастлив, его фикция осуществилась, может быть, и моя тоже близка к осуществлению.

– Вы обвенчались? – почти с страхом спросил Павел.

– Нет-нет. Сегодня вторник[11]11
  В православной традиции не венчают накануне постных дней, то есть сред и пятниц, и воскресений.


[Закрыть].

– Что же тогда? Я не понимаю. Вы – жених и невеста.

– Почти. Но это не важно, раз сегодня… состоится эта прогулка.

– Почему?

– Долго объяснять. Вы все увидите, все поймете сами.

– Сегодня?

– Да-да. Вот еще что. Я, может быть, совершила дурной поступок с точки зрения общепринятой морали, но, понимаете, это не важно. А важно, что сделанное мною сделано крепко. Вы можете быть покойны.

– Как мне быть покойным, когда вы вся дрожите!

– Стоит ли обращать на это внимание! Разве у мученика не могло быть флюса?

– Послушайте, милая Ревекка, я последний раз вас спрашиваю: не литература ли все это? Было бы невыразимо жаль, если бы литература, выдумка имела какие-нибудь невыдуманные и непоправимые жизненные последствия…

Девушка яро взглянула на него и ничего не сказала, тем более что в комнату, напевая, входил Стремин. Беззаботность снова вернулась на лицо Ревекки. Она заторопилась ехать, смеялась, болтала, открывала и закрывала безо всякой видимой надобности сумку, садилась, вскакивала, снимала и надевала шляпу. Даже Стремин заметил ее взволнованность и удивленно на нее посмотрел. Ревекка присмирела, но радость не сходила с ее лица.

– Едемте! – наконец пригласила она, хотя задержка была только за нею самой.

Стояли уже долгие майские дни, когда шесть, семь часов вечера похожи на два часа дня. Голубая вода золотилась к краям широких и спокойных волн, лодка с красными бортами, заранее, очевидно, заказанная, приветливо каталась у спуска, уже придерживаемая багром лодочника. Травиным все более овладевало какое-то беспокойство, несмотря на беззаботность его спутников. По дороге говорили весело, особенно Ревекка, обращая внимание, как ребенок, на всякую мелочь: пролетевшую птицу, зазеленевшие деревья в Летнем саду, желтовато-прозрачные, ясность, с какою видны были здания Выборгской стороны, приветливое лицо встречного. Даже красный угловой дом у моста казался ей новым, никогда не виданным.

– Что с вами, Ревекка Семеновна? Вы будто только что родились, всему так радуетесь.

– Ах, не завидное ли это чувство, Травин! Я жалею вас, если вы его не понимаете. Поэт сказал бы – вот сила любви!

Стремин украдкой благодарно пожал ей руку. Ревекка удивленно взглянула на него, словно забыв даже, что он здесь находится, потом сообразила и улыбнулась ему.

– Может быть, я не только что родилась, а прощаюсь. Первый и последний раз так похожи друг на друга! Они близнецы, Травин, больше, чем сон и смерть.

Дворцы и сады быстро проплыли вверх по течению, вскоре пролетели здания порта, более широкая поверхность воды делалась бледнее и спокойнее, совсем белея к белому горизонту, порозовевшие низы синего востока только одни говорили о близости вечера. Ревекка, сидя на носу лодки, смотрела на обоих молодых людей с покровительной нежностью, как многим старшая. Травин сам будто в первый (может быть, последний) раз смотрел на розовое, такое милое и детское лицо девушки, еще более прозрачное от желтых лент, что тихонько вздымались, трепетали секунду и снова ложились у плеч. Она заговорила, словно загадывая загадку:

– Вам ничего не напоминает этот вечер?

Отозвался офицер:

– Он ничего не напоминает, не может напоминать, потому что он – единственный, на всю жизнь единственный, неповторимый, счастливейший.

– Единственный, неповторимый, счастливейший! – повторила Ревекка с ударением и вдруг запела:

 
Mitten im Schimmer der spiegelnden Wellen
Gleitet, wie Schwane, der wankende Kahn…
 

– Зачем, зачем это? – вскрикнул Травин, вспомнив и этот романс Шуберта, и худенькое лицо другой, давнишней, Ревекки и с ужасом видя какую-то тревожную связь между двумя вечерами. Девушка мрачно улыбнулась.

– Теперь поняли? Вы вообще не очень сообразительны, г<осподин> Травин.

Допев до конца, она попросила повернуть обратно.

– Я хочу видеть море и солнце, довольно с меня труб и зеленых берегов… довольно земли! Какая розовая становится вода!

Ревекка, низко наклонившись, смотрела на ясное отражение, трепетавшее, розового лица, желтых лент и белой, белой опущенной руки.

– Осторожнее, барышня! – проговорил лодочник. Травин никак не мог сообразить (Ревекка была права, он не был быстр на соображение), как это могло случиться. Лодка уже повернула, солнце, склоняясь, светило в лицо, еле видный дымок серел у Кронштадтских фортов, летела как деревянная круглотелая чайка, но Ревекки… но Ревекки… не было за спиною. Она так тихо скользнула в воду, что лодка почти не колыхнулась, секунды две все молчали… донесся далекий гудок, мирно… широкие круги словно подгоняли еле заметные, пологие волны. Опомнились, когда саженях в двух вынырнула голова девушки. Она показалась прямо, ни рук, ни плеч не было видно, и качалась вверх и вниз, как пробка. Павел Михайлович едва сознавал, как очутился в воде. Стремин и лодочник кричали, раздеваясь. Голова Ревекки совсем близко, все качается. Ему видно, как по ее глазам проходит страх, почти ужас, между тем как улыбающиеся губы шептали «не надо, не надо», потом захлебнулись, тяжело дыша, опять проговорили:

– Это совсем не так…

Травин схватил уже ее, как вдруг показавшиеся руки крепко вцепились мокрыми пальцами ему в шею. Исчезло солнце, не стало слышно фырканья других двоих, плывших аршина за полтора. Сквозь зеленую воду расплывалось лицо Ревекки[12]12
  Тема «зеленой воды» в дальнейшем получила развитие в сцене 6 пьесы «Прогулки Гуля» (1924), где Маша запугивает своего возлюбленного Валерьяна: «Брошусь <в омут>, сделаюсь бледной-бледной, волосы распустятся, водоросли обовьются, все будет зелено», и в «Седьмом ударе» (а «зеленой рекой» – и в «Девятом») поэмы «Форель разбивает лед»: «Намек? Воспоминанье? / Все тело под водой / Блестит и отливает / Зеленою слюдой» (1927, публ. 1929).


[Закрыть], глаза ее были закрыты, и рот продолжал растягиваться в улыбку. Ее руки закостенели и с силою тянули Травина вниз, в ушах беспрерывно звучали колокола, ему казалось, что уже раза три его ноги касались вязкого дна. С силою оторвав ее руки от шеи, Павел выплыл, снова погрузился, теперь уже его подхватила чья-то рука. Голова Ревекки показалась еще раз и даже прокричала:

– Андрюша, не забудь!

Ревекку вытащил Стремин, лодочник спас Травина, гребли к ближайшему берегу торопливо, с трудом. В каком-то незнакомом леску пристали. Три-четыре случайных человека безучастно помогали приводить в чувство как-то сразу посиневшую девушку. Мокрый и дрожащий Травин смотрел, как во сне. Усилия оказались тщетными. Дребезжащий извозчик ждал, лошадь косилась и ржала, и старик хлестал ее по впалым бокам. Солнце совсем садилось. Какие-то более старые, древние воспоминания кружились в голове Павла Михайловича настойчиво, как вагнеровский мотив Рейна[13]13
  Один из главных лейтмотивов оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга» звучит в первых тактах оперы-пролога «Золото Рейна» и передает мерное колыхание волн реки на восходе солнца.


[Закрыть].

– И я, и я! – закричал он, когда тело осторожно клали на неудобную пролетку.

– Конечно, и вы! – серьезно ответил Стремин, будто только сейчас заметил Травина. Его лицо было серьезно и страшно бледно, бледнее утопленницы. (Боже мой! Боже мой, утопленницы! Г<осподин> Векин – утопленница! Что будет с онкелем без его полицмейстера? Что будет со всеми нами?)

Трясясь через весь город (ехал ли с ними, с ним и с Ревеккой, городовой или Стремин, он не помнил), Травин все ждал, когда к нему спустится покой. Желтые ленты жалко прилипли ко вдруг высохшей, плоской груди, обтянутой мокрым платьем. Конечно, ехал Стремин, и, конечно, он взят накрепко, как говорила покойная. Значит, Анна Петровна свободна?! Теперь это казалось чудовищным. Травин быстро и мелко закрестился на цыганскую церковь. Инвалид у богадельни закрестился, кажется, на них. Вдруг он услышал голос офицера. К удивлению, тот говорил вполне вразумительно:

– Я завезу вас домой. Вам нужно лечь. И потом, вам нельзя слишком долго оставаться с нами. У вас жар, и вы дрожите.

– А она? А она? – забился Травин.

– О Ревекке Семеновне не беспокойтесь: я остаюсь при ней.

Да, тут уже нет ему места. Но ведь он ни в чем не виноват! Всю жизнь он отдал бы, чтобы желтая лента снова трепетала, делая более прозрачным милое, розовое лицо.