Текст книги "Две Ревекки"

Автор книги: Михаил Кузмин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 3

Травину было так стыдно своего выступления, что он не только не исполнял поручения Яхонтовой, но, наоборот, всячески избегал встречаться с Сименсом и его рыжей племянницей. У генерала он врал, что будто он старается, но что ничто, мол, не удается. Между тем время приближалось к лету, и Анна Петровна нервничала, не зная, где установить свое местопребывание. Очевидно, это зависело от характера отношений между таинственным Стреминым и девицею Штек. Анна Петровна почти научилась сдвигать брови и часто впадала в такую рассеянность, что ничего не слышала из того, что лепетал ей Павел Михайлович; на отца она не обращала никакого внимания. Генерал сначала пробовал приставать к ней, куда же они поедут, но потом, покорившись судьбе, велел открыть три года уже не открываемый балкон и вставал нарочно в шесть часов, чтобы иметь возможность до публики напиться на балконе чаю, не надевая кителя, в чем, по-видимому, и полагал главную особенность дачного жилья.

У Сименса Травин почему-то всегда вызывал смех, и старик, грозя ему пальцем, твердил:

– Всегда думал, что вы – веселый молодой человек, а я редко ошибаюсь.

Павел Михайлович всегда в таких случаях поспешно скрывался в свою комнату, но однажды не поспел этого сделать, так как в переднюю вышла Ревекка и, улыбаясь, примолвила:

– Он вовсе не веселый молодой человек, онкель, а смешной дикарь, и если он сегодня не придет к нам пить чай с сушками, я с ним раззнакомлюсь.

Старик захлопал в ладоши и закричал: «Браво, г<осподин> Векин, я вас назначаю полицмейстером!», а девушка, подойдя близко к Травину, сказала очень серьезно:

– Почему же вы так плохо исполняете то что поручила вам дочь генерала Яхонтова? Вы начали очень смешно, но отступать не надо. Сегодня будет Андрей Викторович. Приходите непременно. А то напишу письмо Анне Петровне и выведу вас на свежую воду. Я тоже заинтересована в этом. Так мы вас ждем в пять часов. И ведите себя умнее.

Травин не успел ничего сказать, как девушка уже скрылась, а г. Сименс хохотал, раскрыв беззубый рот, затем протрубил:

– Вот вам и г<осподин> Векин. Каковы строгости?

В словах Ревекки, а еще более во взгляде ее узких глаз, напоминавших крепкий бульон с морковным наваром, была какая-то дружеская настойчивость и повелительность, которой было неизбежно и славно повиноваться. Павел Михайлович не выходил из дому, так что опоздать в соседние комнаты было трудно. Оказалось, что в пять часов у Сименса был не чай, а попросту настоящий обед, и пирог дымился уже в столовой. Лев Карлович сам постучал в двери Травина и был одет в новый, длиннее колен, сюртук и галстук бантом. Стол был накрыт на четыре персоны, но обилие закусок и, главным образом, вин показывало, что ждали гостя, мнением которого дорожили. Павел Михайлович был слишком скромен, чтобы принять эти приготовления на свой счет, и с понятным нетерпением ждал Стремина, с которым связаны были как-то все лица, которыми он, Травин, так или иначе интересовался.

Ревекка и Лев Карлович тоже, по-видимому, ждали посетителя и чувствовали известное стеснение: старик не смеялся, не приставал к Травину с уверениями, что тот – веселый человек, не назвал даже свою племянницу господином Векиным, девушка была просто рассеянна и теребила ярко-зеленые отвороты черного своего, в первый раз надетого платья. Разговор велся чопорно, главным образом о том, как Лев Карлович служил агентом в страховом обществе, как он вышел в отставку, сколько получает пенсии, что Ревекка – дочь его сестры, живет в том же доме, но ходит черным ходом, так как двери обеих квартир находятся друг против друга, если же ходить парадным, то нужно идти по улице, что мать Ревекки, Елизавета Карловна, так больна, так больна, что отказалась от удовольствия пообедать с ними, но это ничего не значит, она скоро поправится, они все опять соберутся, и молодой человек познакомится со старушкой, которая очень жаждет этого знакомства. Говорил Лев Карлович очень долго, временами кашлял и вытаскивал из сюртучного кармана большой клетчатый платок. Ревекка сидела у окна, все теребя свои отвороты, наконец сердито сказала:

– Полно, онкель, врать, все это пустяки, и г<осподину> Травину совсем не интересно.

Сименс сделал книксен и обидчиво ушел в столовую, где начал ковырять вилкой тертую селедку. Племянница вскочила, чтобы прекратить такой беспорядок, но старик не отдавал тарелку, и оба они принялись бегать вокруг накрытого стола, когда зазвонил требовательно звонок и несчастная селедка окончательно выпала из слабых пальцев г-на Сименса. Ревекка побежала было опрометью в переднюю, бросив старику:

– Фу, онкель, совсем как маленький! – но вдруг остановилась и, очевидно, передумав, подошла к Павлу Михайловичу и, сев с ним рядом, заговорила вполголоса:

– Это Андрей Викторович. Смотрите на него в два глаза, потому что он писаный красавец. Пожалуйста, не обижайтесь, если он вам что сгрубит, с ним это бывает, но вы будьте умным и не обращайте на это внимания. Этим вы доставите большое удовольствие и мне, и Анне Петровне. Вот еще что. Сегодня я буду необыкновенно любезна с вами; я вас предупреждаю, потому что вы человек наивный и легко можете выражать там всякие удивления по этому поводу. Так вот, чтобы без всяких там удивлений.

Девушка говорила быстро и как будто давала приказания, меж тем как лицо ее вдруг порозовело, в глазах запрыгали морковные живчики, даже волосы, казалось, порыжели, и вся она сделалась прелесть какая привлекательная. И опять дружеская настойчивость отнимала всякое сопротивление.

В комнату с мрачным бряцанием входил среднего роста офицер медленной и роковой походкой. Лицо его, замечательно, правда, красивое, было лишено какого бы то ни было выражения, кроме раз данного ему природой. Это же выражение было рассеянное презрение с несколько унылой мрачностью. Очень аккуратный костюм и картавое произношение придавали молодому человеку несколько фатоватый оттенок, но поношенная портупея, незастегнутый ворот аккуратного костюма и небрежная прическа говорили и о некотором, может быть, дешевом ухарстве и отваге. Смуглое лицо его не озарилось улыбкой при здоровании, и только кончики малиновых спелых губ чуть тронулись, когда он произносил перед Травиным, равнодушно, как рапорт:

– Стремин, Андрей Викторович.

Фамилия Павла Михайловича не произвела на вновь прибывшего никакого особенного впечатления. Даже темные печальные глаза его не приобрели большей пристальности.

Ревекка поздоровалась со Стреминым, но тотчас отошла снова к Травину и усадила его рядом с собою за обедом. Офицер медленно взглянул раза два, потом принялся пить со стариком. Пил он вежливо, без прибауток, но много и сбивчиво, мешая в беспорядке разные сорта вин. Видя, что хозяйка на него не обращает внимания, он стал рассказывать Сименсу о современной конструкции орудий; тот радовался, как ребенок, хлопал в ладоши, топал ногами, хохотал и требовал от Стремина, чтобы тот объяснил ему самые простые явления природы, удивляясь и приходя в восторг. Ревекка нарочно говорила вполголоса как будто очень веселые вещи, переводя с вызовом свои узенькие живчики с Травина на офицера и обратно. Сименс уже старался ртом изобразить пушечный выстрел, потом раскашлялся, вытащил клетчатый платок, стал им махать, не сморкаясь, как флагом, – вообще вести себя как-то нелепо, потом побрел к пьянино, смеясь и горбясь более обыкновенного. Стремин вежливо попросил позволения расстегнуться и поник головою. Ревекка иногда останавливала Павла Михайловича, чтобы он не подливал себе вина слишком много, но ему хотелось, чтобы в голове у него кружилось и все кругом представлялось более понятным.

Старик заиграл мазурку Шопена, потом вальс, наконец опять Четвертую сонату. Павел Михайлович закрыл глаза и ждал конца музыки, не слушая, что тревожно ему говорила Ревекка, потом встал и, подойдя к Льву Карловичу, спросил совершенно спокойно, даже шутя:

– Признайтесь, Лев Карлович, вы все-таки знали Елизавету Казимировну Штабель или по крайней мере слышали о ней.

– О, да! И знал, и слышал, много слышал, – обрадованно закивал головою Сименс.

– Тогда вы должны были знать и племянницу ее, Ревекку.

– Племянницу Ревекку? Кто же ее не знает!

– Я говорю не про вашу племянницу, а про родственницу г<оспо>жи Штабель. Вы можете слушать меня внимательно?

– Конечно, могу.

– Ну так вот: та Ревекка умерла, и умерла для меня.

Старик смотрел, не понимая, наконец словно уразумел, закивал головою и, бесшумно смеясь, проговорил:

– Это все пустяки, молодой человек: Ревекка и не думала умирать, хотя правда, что она так добра, что может пожертвовать жизнью для чужого счастья.

Фраза была очень главной для Льва Карловича и, пожалуй, самой разумной из тех, что он произносил, по крайней мере в присутствии Травина. Может быть, вследствие своей благо-разумности она и показалась ему более таинственной, чем подчас бессмысленный лепет, хотя они говорили почти шепотом и он еще понизил голос, спрашивая:

– Где же она находится, Ревекка? Вы знаете?

– Еще бы не знать! Она здесь…

– Как здесь? – спросил Павел Михайлович, отстраняясь, как будто поддаваясь влиянию слов Сименса.

– Здесь… – повторил тот беспечно и указал неопределенным жестом к столовой, но тотчас же Травин, сидевший спиною к дверям, увидел отражение какого-то страха в глазах старика. Когда он обернулся, на пороге стояла Ревекка. Это был уже не г-н Векин, не полицмейстер. Хотя девушка улыбалась любезно и особенно пленительно, во всех чертах ее была усиленная воля: и в выдавшемся подбородке, и в крутом лбу, и в несколько квадратном овале, глаза ее светились почти ощутимым рыжеватым огнем. Даже улыбка ее могла казаться маниакальной. Травин так же, как и старик, не двигался и смотрел, что будет дальше. Но девушка просто произнесла:

– Пойдемте пить чай! – и потом быстро и зло зашептала, схватив Павла за руку: – Ведь это же все вздор, что говорил вам дядя. Он впал в детство и заговаривается. Вам это может нравиться, потому что вы сами не без странностей, но это очень опасно и страшно. Вы сами понимаете. Пойдемте пить чай. Нехорошо, что вы ушли от Стремина, он может обидеться, и тогда все пропало. Вспомните о дочери генерала Яхонтова, если уж вы не дорожите ни моей, ни своей судьбою!..

Вместо убедительности в ее словах была злая настойчивость, мало подходящая к улыбке, застывшей на ее губах. В это время из столовой послышался удар кулаком по столу, задребезжало мелко стекло, и громкий голос крикнул:

– К черту!

Ревекка не обернулась, только сдвинула брови (чему так тщетно хотела выучиться Яхонтова), Лев Карлович, по-видимому, страшно обрадовался, хотел, вероятно, найти, что г. офицер очень веселый человек и похож на полицмейстера, но не поспел ничего сказать, так как племянница, выпустив руку Травина и уже не улыбаясь, подскочила к старику и прошипела прямо ему в лицо:

– Грудной младенец, бери зеленую чашку и марш за шкап! Ну, живо!

Старик послушался, но веселость его не сразу прошла: он все еще чего-то лепетал и подмигивал Павлу Михайловичу, словно беря его в свидетели, какая смешная история произошла. Когда он скрылся, Ревекка снова улыбнулась, молча взяла Травина за руку (его удивило, что не под руку, а именно за руку) и повела в столовую.

Там вокруг стола, где все уже было приготовлено для чая, ходил большими шагами, бряцая амуницией, Стремин.

– Давайте пить чай. Дядя нездоров, – сказала Ревекка и прибавила свету.

Будто все успокоилось: офицер повеселел, стал рассказывать незатейливые случаи из заграничных путешествий, хвалил домашние печенья, вообще, вел себя как самый обыкновенный буржуазный гость. Девушка тоже перестала казаться Травину загадочным существом, так мило разговаривала она, угощала, наливала чаи, немного по-немецки хозяйничала. Будь еще человека три-четыре, – несомненно, устроилось бы что-нибудь вроде фантов, танцев или маленькой партии в покер. Вдруг одна мармеладинка поднялась сама из вазочки, покачалась, хлопнула Стремина по лбу и исчезла вверху. Офицер побледнел и схватился за эфес, умолкла и хозяйка, но потом, взглянув наверх, вспыхнула, рассмеялась и, положив руку на обшлаг Стремина, среди смеха заговорила:

– Не сердитесь, Андрей Викторович, это он дурачится. У нас там хранятся удочки. Он соскучился сидеть один или захотел полакомиться – и придумал. Нужно быть к нему снисходительным: старый что малый.

Действительно, из-за шкапа показалось и опять спряталось улыбающееся лицо Льва Карловича с удочкой в руке. Ревекка крикнула, как пуделю:

– Ну, вылезай, онкель, тебя простили.

Офицер улыбнулся, но бледность еще оставалась на его смуглом лице. Сименса извлекли из-за его шкапа, откуда он явился с зеленой чашкой в одной руке и выуженной мармеладинкой в другой. Он сидел смирно, и беседа также продолжалась, пока гостю не настала пора уходить. Прощаясь с Травиным, Андрей Викторович коротко сказал:

– Проводите меня немного, погода прекрасная.

Понизив голос, он прибавил:

– Мне нужно поговорить с вами.

– Так зайдемте ко мне в комнату.

Ревекка вступилась:

– Конечно, пройдитесь, Павел Михайлович, еще не поздно, и у вас есть ключ.

Травину показалось, что девушке не очень хочется, чтобы он ее послушался, но ему захотелось противоречить, и он ответил:

– Вы совершенно правы, Ревекка Семеновна! – и стал надевать пальто. Стремин, уже одетый, терпеливо ждал. Только сейчас Павел Михайлович вспомнил, что это предложение было единственною фразою гостя, обращенною лично к нему.

– Я не прощаюсь, – заметила ему Ревекка, – вряд ли я еще лягу, когда вы вернетесь.

Глава 4

Погода была, действительно, прекрасна; когда Травин вышел со своим спутником на Екатерининский канал, его особенно поразила зеленая прозрачность призрачного неба и воды, прямые (особенно прямые, какие только во сне видишь) линии тоже как будто прозрачных зданий и осколок бледного золота – звезда, вокруг которой теплый эфир лиловел. Он, конечно, не раз видел белые ночи, но сегодня будто впервые почувствовал всю их пронзительную едкость и нереальность вместе с тем. Он даже позабыл, что Стремин ему хотел сообщить что-то, как ждет его помощи Анна Петровна, как странно себя ведут Ревекка и ее онкель Сименс, как непонятна их таинственная, но несомненная связь с теми, давно уже ушедшими, Елизаветой Казимировной и ее племянницей, он забыл об этом, или, лучше сказать, все это казалось ему так слито с больною зеленью небосвода и слепым мерцанием бестенного света, – что неизвестно к чему относилось его восклицание. А воскликнул он:

– Странно! – и сейчас же сам, спохватившись, взглянул на офицера.

Тот ответил просто и серьезно, поняв, очевидно, слова Павла Михайловича:

– Я люблю зиму.

Помолчав, добавил:

– Белых ночей я терпеть не могу. И особенно потому, может быть, что они оказывают на меня влияние.

– Вы – с юга?

– Я родился и вырос в Пензе.

Точность и простота ответов Стремина казались странными, почти тупыми.

А между тем было заметно, что он хочет рассказать что-то о себе, и именно в форме афористических признаний. Как будто в подтверждение этого предположения, Андрей Викторович совершенно неожиданно заявил:

– Я очень люблю мучить!

Травин даже не понял, что такое говорит офицер, и, думая, что ослышался, переспросил:

– Как это «мучить»?

– Ну, доставлять другим мучения, и не нравственные там какие-нибудь, а физические, – щипать, колоть… Моральные муки – это выдумка, по-моему, и зависят от чувствительности субъекта, а когда бьют, так всякому больно.

– Вы выдумываете, кажется, на себя. Какая же приятность – мучить людей?

– Нет, я не позирую. Кому же охота брать на себя такую дрянь?!

Павел Михайлович с удивлением посмотрел на своего спутника. На смуглом и невыразительном лице того отражалась какая-то детская печаль и беспомощность. Наверное, когда он спал, он делался, может быть, и не очень хорошим, но сносным и довольно милым мальчиком. Травин, несмотря на то что был, очевидно, моложе офицера, почувствовал себя старшим и продолжал разговор в тоне, который никогда себе не позволил бы при других, менее странных обстоятельствах. Андрей Викторович прошел несколько шагов молча, потом снова начал говорить как-то обиженно:

– Вы не должны думать обо мне плохо. Я сейчас объясню. Я люблю доставлять физические мучения, потому что слишком легко поддаюсь влиянию, вот даже белые ночи на меня влияют. Я слаб характером, а между тем обожаю силу и страсти разные. Бить и быть грубым – это легче. Мне кажется, что не только страсти, а даже вера в любовь и страсть исчезла…

– В любовь святая вера и страсть исчезла в нас, – пропел Травин, хотя и подумал, как бы Стремин не обиделся. Но тот спокойно спросил:

– Это из Лермонтова?

– Это из «Прекрасной Елены»[4]4
  Травин цитирует строчку из либретто комической оперы Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена» (1864; текст А. Мельяка и Л. Галеви), в которой иронически переосмыслены причины Троянской войны. С самого начала сценической истории опере была свойственна злободневная сатира: например, исполнители партий Менелая и Елены в Вене были загримированы Наполеоном III и Евгенией Монтихо.


[Закрыть].

– Да-да… похоже как-то.

– А вы любите Лермонтова?

– Очень.

– По-моему, вы Брюсова должны любить.

– Брюсова? Я его не читал. Я вообще очень мало читаю. Как-то Эдгара По три года подряд читал, чуть с ума не сошел.

– Нравилось?

– Он очень влияет.

Павлу Михайловичу становилось скучно, несмотря на прекрасную ночь, и он все менее и менее понимал, зачем офицер вытащил его на прогулку, как вдруг Стремин спросил, опять как-то по-детски печально:

– Вы не думаете, что Ревекка Семеновна – ведьма?

– Я вообще не верю в ведьм.

– Я ведь не в буквальном смысле говорю, может быть, она верхом на метле и не ездит на шабаш. Хотя отчего бы ей и не делать этого? Но я имею в виду не это, а влияние, гипнотизм что ли. Этого вы не отрицаете, надеюсь. Или вы это презираете так же, как романтизм и сильные страсти?

Откуда он взял, что Павел Михайлович презирает романтизм и сильные страсти, было неизвестно, так как из слов Травина этого вовсе не выходило. Но, кажется, сам Стремин не настаивал на этом и вопрос задал чисто риторически, потому что, не дожидаясь ответа, сам продолжал:

– В присутствии Ревекки Семеновны я делаюсь совсем другим человеком, сам себя не узнаю, потому злюсь и на нее, и на себя за свою слабость. Я бы с удовольствием отколотил эту барышню, хотя знаю наверно, что не перестал бы быть от этого рабом. И вместе с тем меня тянет к ней непреодолимо. Это выше моих сил.

– Вы любите Ревекку Семеновну? – после объяснений Стремина такой вопрос не был ни неожидан, ни слишком фамильярен. Офицер так и отнесся к нему: серьезно и очень просто. Он ответил, подумав:

– Ревекку Семеновну? Пожалуй, нет… Я не могу от нее отойти, но люблю я другую: Анну Петровну Яхонтову.

Он даже не скрывал имен и фамилий, словно говорил с лучшим другом. И опять детская беспомощность прошла по его невыразительному лицу.

– Я ведь с ней не так давно знаком, с девицей Штек. И совершенно случайно познакомился. Мой товарищ снимал у них комнату, где теперь живете вы. В первый же раз, когда я увидел это рыжее сияние (вы заметили?) из ее глаз, я сделался сам не свой. Потом она мне показалась совсем обыкновенной мещаночкой, но я не забывал первого впечатления. Я стал бывать. А теперь мне ясно, что она – ведьма. Иначе чем же, чем же она меня держит, скажите пожалуйста? Она даже мне не любовница!..

– Они вообще странные люди. И дядя ее, Лев Карлович.

– Тот – просто неприличный старик! – заметил Стремин и добавил в раздумьи: – Вот я все мечтаю избить Ревекку, а в глубине сердца, наверное, рад был бы, если бы она меня ударила. Но она только командует да издевается. Я уверен, что, произойди какое-нибудь конкретное столкновение, все равно: я ли ее, она ли меня, – все очарование пропало бы!..

Он опять задумался, пристально глядя на длинные красные облака, которые странно чертились в его зрачках. Травин почти забыл свое обожание к Анне Петровне, странное семейство (его связывала какая-то тайна) Сименса, его интересовало болезненно то обстоятельство, что в данную минуту у его собеседника можно было выспросить все, что угодно, все, что он знал. Чувствуя себя старшим, он стал понемногу относиться к этому разговору как к странному спорту.

– А Анну Петровну вы давно знаете?

– Очень; еще мой покойный отец был дружен с генералом Яхонтовым.

– Я никогда не слышал о вас у них в семействе.

– Не приходилось. К тому же, последние годы я жил не здесь, не в Петербурге. Я слышал о вас и от Анны Петровны, и от самого генерала. Я знал, что вы их друг. Я даже знаю… что вы сами любите Анну Петровну…

– Что же, она сама вам это сказывала?

– Да.

Травину было крайне неприятно, что Яхонтова так неосмотрительно делилась своими предположениями с совершенно посторонним ему человеком, спортивный пыл и интерес с него соскочил, известная доля странности пропала, и он уже спрашивал Стремина не как необыкновенного спутника, слитого с белою ночью, а как простого малознакомого, туповатого и не очень приятного офицера, к тому <же> соперника ему в любви, спрашивал с колкой иронией:

– Что же, когда г<оспо>жа Яхонтова сообщила эти сведения, она смеялась?

Но тот никакой иронии не понял, а отвечал просто и точно:

– Смеялась? Нет, она не смеялась. Наоборот, она плакала.

Павел Михайлович улыбнулся саркастически. Но офицер и на улыбку эту не обратил внимания. Он смотрел на солнце, которое вдруг распугало легкие облака, и ведро розово-золотой краски плеснуло на Биржу. Стремин медленно и довольно рассмеялся. Лицо его стало совсем ребяческим. Он лениво и с аппетитом, но без всякой скуки или презрительности, даже доверчиво заговорил:

– Как я люблю раннее утро! Я терпеть не могу белых ночей, но если бы я знал, что теперь не два часа ночи, а часов пять утра, я бы радовался, как ребенок. Все так свежо, так детски бодро и прекрасно. В сущности, если жизнь не представляет ряда сильных и прекрасных чувств и действий, то всего желанней бодрое, веселое детство. Впрочем, я и старость понимаю, я не понимаю только сложностей и болезненности, всякой таинственности и мистики…

Он опять посерел и даже как будто слегка сгорбился. Травин снова как-то позабыл, что перед ним соперник, и, может быть, счастливый. Посмотрев вместе с офицером на розовую Биржу и на мелкую рябь Невы, где розы дробились легко и воздушно, словно щипали розовую гагару и пух ее, иногда с кровью, скользил по осколкам воды, – он, пожалуй, для самого себя неожиданно проговорил:

– Анна Петровна вас очень любит, я могу вам дать честное слово. И потом, эта девушка способна на самые высокие страсти.

Лицо Стремина сразу сделалось скучающим и неприятным. Очевидно, он хотел что-то другое сказать, но вышло у него только:

– Это очень похоже на правду.

Пора было возвращаться, так как Павел Михайлович и так зашел слишком далеко от дому и вдруг вспомнил, что Ревекка, может быть, и в самом деле его ждет. Стремин потер лоб, будто что вспоминая, потом, вдруг рассмеявшись, воскликнул:

– Я тоже хорош. Вытащил вас из дому, чтобы сказать…

– Да вы мне и сказали…

– Да, я болтал много, но главного так и не передал.

– Скажите теперь.

– Меня именно просили вам передать…

Он опять остановился.

– Что же именно?

Стремин опять рассмеялся, делаясь всё более и более неприятным.

– Это замечательно. Мы оба передаем друг другу объяснения в любви. Вас тоже очень любит Ревекка Семеновна.

– Это она вас и просила сообщить мне об этом?

– Она сама, ведьма проклятая! Но это мы еще посмотрим! – закончил он вдруг угрожающим тоном и, отпустив палаш, который игрушечно загромыхал по тротуару, ушел не оборачиваясь, даже не простившись.