355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Мильштейн » Сквозь годы войны и нищеты( роман-автобиография) » Текст книги (страница 1)
Сквозь годы войны и нищеты( роман-автобиография)
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:48

Текст книги "Сквозь годы войны и нищеты( роман-автобиография)"


Автор книги: Михаил Мильштейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Михаил Абрамович Мильштейн

СКВОЗЬ ГОДЫ ВОЙН И НИЩЕТЫ

Москва Итар-Тасс, 2000 г.

АННОТАЦИЯ

Из этой книги, написанной военным разведчиком и ученым, вы узнаете о сложной судьбе человека, родившегося в бедной еврейской семье в далекой Сибири, в детстве случайно попавшего в Москву, прошедшего длинную и трудную дорогу от солдата до генерал-лейтенанта, от младшего научного сотрудника до доктора исторических наук, профессора.

О московских детских домах для беспризорников, о службе в военной разведке, о работе в Институте США и Канады, о перипетиях своей сложной, но интересной жизни рассказывает Михаил Мильштейн.

Об авторе:

Мильштейн Михаил Абрамович

15.09.1910-19.08.1992

Сотрудник советской военной разведки. Генерал-лейтенант (1966). Родился в г. Ачинске Красноярского края в семье служащего. Еврей. В 1927 г. окончил неполную среднюю школу, в 1930 г. – педагогический техникум. С 1930 г. – в РККА. Работник Разведупра Штаба РККА. В 1941 г. окончил Высшую военную специальную школу. В 1941-1945 гг. – заместитель начальника управления Главного Разведуправления Наркомата обороны. В 1948 г. окончил Военную академию Генерального штаба. С 1954 г. – начальник кафедры Военной академии Генерального штаба. Генерал-майор (1955). С 1972 г. – в отставке. Умер в Москве.

Предисловие

НЕОКОНЧЕННЫЙ РАЗГОВОР

Безвозвратно уходит человек, а ты часто перебираешь в памяти многие эпизоды общения с ним. Без всякого преувеличения могу сказать, что знакомство, переросшее в товарищеские отношения, с Михаилом Абрамовичем Мильштейном составило навсегда запомнившиеся страницы в моей жизни.

Какими словами лучше охарактеризовать моего друга? Безусловно, одна из его главных отличительных черт – это мудрость. Я бы также добавил: и неистребимая потребность быть полезным людям, обществу, и неиссякаемая жизнерадостность, несмотря на выпавшее на его долю обилие неприятностей, переживаний. Когда Михаила Абрамовича не стало, то трудно было даже себе представить, что кто-то смог бы заполнить образовавшуюся ячейку «вакуума» общения.

Мне, к сожалению, не довелось непосредственно работать с М. А. Мильштейном, но мы проводили много времени вместе в поездках по линии Дартмутского движения, на встречах с коллегами – политологами, на конференциях, совещаниях. И дело даже не только в запомнившихся его ярких выступлениях в ходе острых дискуссий. Я бы сказал, что даже большее впечатление производили долгие беседы с этим прожившим яркую жизнь, опытным и островидящим человеком. Говорить с ним можно было обо всем. Этому, очевидно, способствовало и то обстоятельство, что Михаил Абрамович сочетал в себе чувство органичной причастности ко всему тому, что происходило в стране, которую он безмерно любил, стремление служить ее интересам, не покидавшее М.А. Мильштейна всю его жизнь, с критическим ретроспективным взглядом на темные стороны той социально-политической действительности, которая подчас нас окружала.

Многим сейчас не хватает Михаила Абрамовича, и мне в том числе.

Евгении Примаков,

академик РАН,

депутат Государственной Думы Российской Федерации

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Моя путевка в жизнь

Глава 2. Уроки английского

Глава 3. Если дорог тебе твой дом

Глава 4. Дело Гузенко

Глава 5. Второе рождение

Глава 6. Безопасность для всех

Приложение 1. Иванов Ю.А. «Атомный проект»

Приложение 2. Краткая биография исторических лиц, упомянутых в мемуарах

Сквозь прошлого перипетии

И годы войн и нищеты

Я молча узнавал России

Неповторимые черты.

ГЛАВА I

МОЯ ПУТЕВКА В ЖИЗНЬ

Зимой 1921 года я совершенно случайно оказался в Москве.

Один из моих братьев уезжал в столицу учиться, и я вызвался его провожать к поезду. Разве мог я тогда предположить, что это событие перевернет всю мою жизнь!

Железнодорожная станция находилась в двадцати пяти километрах от нашего родного Ачинска, и добраться туда можно было только на лошадях или пешком. Нам дали и лошадь, и пролетку, и мы, счастливые, двинулись в путь. Дорога к станции, пролегавшая лесом, таила в себе немало сюрпризов. В те годы на лесных тропах промышляли бандиты. Но выбора у нас не было – дорога в другую жизнь была единственной.

С небольшими приключениями – нам все-таки не удалось избежать встречи с бандитами – мы прибыли на станцию. Поезд на Москву отходил ночью. Вагоны – обыкновенные теплушки с нарами, забитые людьми до отказа, – являли собой удручающую картину. С большим трудом моему брату удалось втиснуться в один из вагонов, а я оторопело смотрел ему вслед. Вдруг, вместо прощальных слов, он протянул мне руку, и, не успев опомниться, я оказался в поезде. На мой детский лепет о том, что мы никого дома не предупредили о нашем побеге, брат ответил:

– Потом разберемся. Возвращаться тебе одному опасно. А родителям из столицы как-нибудь сообщим о твоем побеге.

Путешествие наше, так необычно начавшееся, продолжалось больше месяца. Но вернемся на годы назад...

Наш отец попал в Сибирь из Одессы двадцатилетним юношей. Случилось это так. Однажды, во время одного из еврейских погромов, был убит полицейский. Ответом властей стала ссылка в Сибирь группы евреев, преимущественно молодых людей. В их числе оказался и мой отец. Их доставили на какой-то сборный пункт, откуда потом они единой колонной шли в Сибирь пешком. В общей сложности несчастные добирались до своих мест назначения около двух лет. Попав наконец в город Ачинск, отец почти сразу же вызвал из Одессы к себе в Сибирь любимую девушку Енту, и вскоре, как вы наверняка догадались, на свет Божий стали появляться маленькие Мильштейны. События эти относятся к началу XX века. Что делал отец в Ачинске до моего рождения, я не знаю. Что же касается семьи, то она оказалась очень большой. Моя мама родила девятерых детей: шесть мальчиков и трех девочек. Из братьев я был самый младший. О каждом моем брате и каждой сестре можно написать много, но это тема для другой книги. Все они, за исключением одной сестры, на момент написания этих воспоминаний ушли из жизни.

Жили мы бедно. Наш дом состоял всего лишь из одной большой комнаты и кухни. Из окон открывался вид на реку Тептятку и синагогу. Как мы размещались в этом доме, сказать трудно, но ночью почти все спали на полу. Мне, как самому младшему, была оказана великая честь: спать на железном сундуке. Тем не менее, жили мы дружно, пока не грянула революция, круто изменившая быт и нравы патриархального Ачинска. Мои братья с первых же дней революции приняли активное участие в ее бурных событиях. К тому времени многие из них уже обзавелись семьями, и моя мама страшно переживала за каждого из своих сыновей. Вскоре она тяжело заболела ив 1919 году скончалась в больнице в Томске. Отец, работая в синагоге шамесом, стал редко появляться дома. Он и ночевал в синагоге, где ему была выделена крохотная комнатка, скорее походившая на каморку. Я часто ходил туда к нему в гости. Он всегда был приветлив, старался чем-нибудь угостить, но чувствовалось, что со смертью матери отец потерял себя. Стараясь забыться, он много работал. Шамес, или служка, – самая низшая должность в синагоге, обычно предоставляемая беднякам, так что он топил печь, мыл полы, и, вообще, следил за порядком. А долгими вечерами просто сидел у порога своей каморки. Таким он мне и запомнился: молчаливый, потерянный, с вечной еврейской печалью в глазах...

После смерти мамы я оказался на попечении старшей сестры, Марии, которая к тому времени уже имела свою семью. Она заботилась обо мне, по крайней мере, я был сыт и одет, но, конечно, о моей учебе никто тогда и не помышлял. К девяти годам я лишь кое-как научился читать. С этим, прямо скажем, небогатым багажом я и сел в поезд, идущий в Москву.

Как я уже говорил, через месяц мы добрались до столицы, но чужой город и встретил нас как чужих. Брата моего, заболевшего в пути, прямо с поезда забрали в больницу, и я оказался на Северном вокзале Москвы один-одинешенек. В своей сибирской одежде я, видимо, производил странное впечатление. Ко всем моим бедам прибавилась еще одна: на вокзале началась облава на беспризорных, и, конечно же, меня задержали одним из первых. Так я очутился в детском приемнике для беспризорных. Размещался он в красивом особняке на одной из уютных улиц Замоскворечья. Дом в прошлом принадлежал какому-то богатому человеку, по всей видимости большому поклоннику музыки. В приемнике господствовала полная анархия. Никаких занятий здесь и в помине не было. Дети, предоставленные сами себе, развлекались потасовками, воровством, даже участвовали в знаменитых драках «стенка на стенку» на Москве-реке в районе так называемого болота. Воспитательная работа велась не воспитателями, а самими беспризорниками.

Это была, выражаясь современным языком, «дедовщина» в самом чистом виде. Старшие как могли изощрялись в издевательствах над младшими. У нас заправляли всем Царек – Валька и его подруга – Царица – Настя. Кормили нас кое-как: суп варили на рыбных костях с картофельной шелухой. Куда исчезали рыба и картофель, мы точно не знали, но догадывались. К такому, с позволения сказать, обеду еще полагался кусок черного хлеба, половину которого мы были обязаны отдавать Царьку. Он, в свою очередь, раздавал часть «чернушки» своим сатрапам, из числа старших по возрасту ребят. Малышам приходилось тяжело: свою порцию похлебки они должны были проглотить в один миг, иначе можно было остаться голодным. Многие ребята, словно фокусники, с помощью каких-то неуловимых приемов (например, неожиданного удара по плечу) незаметно «уводили» твою миску, и ты оставался ни с чем. «Качать» права было совершенно бесполезно, а плакать – даже опасно. В лучшем случае на плач могли отреагировать смехом, а то и пинка можно было схлопотать от старших по возрасту. Я привык есть настолько быстро, что, уже будучи взрослым, не мог отделаться от этой вредной привычки, вызывая удивление и осуждение тех, с кем приходилось сидеть за одним столом. В приемнике существовали свои, чаще всего жестокие правила: младшие не только платили дань Царьку, но и обязаны были выполнять любые приказы своего мучителя. Особенно свирепствовала Царица: девочки мыли ей ноги, причесывали, стирали ее белье. В случае неповиновения Царица жестоко избивала ослушавшихся.

Спали мы на брезентовых раскладушках. Среди нас были ребята, страдавшие недержанием мочи, и утром под раскладушками часто появлялись лужицы; тогда начиналась расправа над «провинившимися». Били полотенцем, а чтобы выходило больнее, на его конце завязывали узел: получалось что-то вроде нагайки. Били с каким-то ожесточенным сладострастием. Как только ни пытались эти несчастные ребята бороться со своим недугом! Брали на ночь бутылки, старались просыпаться раньше других, но ничего не помогало. Наутро все начиналось сначала: испуганные, они лежали с вытаращенными от страха глазами, скрючившись в ожидании неминуемой расправы. Ни крики, ни мольбы о пощаде не помогали. Обычно утренние экзекуции проходили под руководством Царька. Конечно, воспитатели не могли не знать о творившемся в приемнике произволе, но закрывали на это глаза.

Воспитатели вообще ни во что не вмешивались, на жалобы детей не реагировали. Старших ребят никто не трогал, возможно потому, что они находились в приемнике временно, и воспитатели знали об этом. Наше заведение было вроде распределителя, пересыльного пункта. Отсюда, пройдя своего рода карантин, дети попадали в различные детские дома.

Шло время... Однажды к нам привезли новую партию детей, и вот тут-то случилось нечто экстраординарное. Был свергнут Царек. Произошло это совершенно неожиданно. Можно представить, как радовались все ребята низложению злого демона! Столько лет прошло, а тот день запомнился мне во всех деталях. Вот что тогда случилось.

Обычно Царек устраивал вновь прибывшим своего рода экзамен. Его целью было с первых же минут показать новичкам, кто в приюте «держит масть». Встреча новеньких проходила всегда по одному и тому же сценарию: Царек стоял в окружении своих друзей и первому же новичку, вошедшему в общую комнату, сразу давал какую-нибудь кличку, закреплявшуюся за ним на все время его пребывания в детском учреждении. Затем новичка засыпали издевательскими вопросами, унизительными требованиями. В случае неповиновения жестоко избивали.

Так вот, в тот памятный день в нашу «дружную» семью прибыли два брата армянина. Младшего звали Ованес, а старшего – Арташес.

Несмотря на небольшой рост, Арташес был крепышом. Черные глаза и густые брови придавали ему угрюмый и даже свирепый вид. Смотрел он на всех с подозрением и вызовом. Первым вошел в общую комнату Ованес. Арташес где-то задержался. Не успел Ованес войти, как ему подставили ножку, он споткнулся и ненароком задел Царька, тот его оттолкнул к одному из своих друзей, тот – к другому. В конце концов Ованес упал. Не успел он подняться, как его снова повалили. Испуганный и растерявшийся, мальчуган искал глазами брата. Царек подошел к Оване-су, поднял его за волосы и, тыча кулаком в нос, процедил:

–Проснись, армяшка!

От беспомощности у Ованеса на глаза навернулись слезы. В этот момент в комнату вошел Арташес.

–А-а, вот еще один абрек явился! – с презрением молвил Царек.

Арташесу тут же подставили ножку. Он покачнулся, но не упал, а бросился на помощь к младшему брату и, оттолкнув того в сторону, предстал перед Царьком, которого тут же окружила его гвардия. Ребята замерли в ожидании чего-то сверхъестественного. Впервые кто-то смотрел на Царька без испуга и даже с каким-то вызовом.

–Ну, черномазый, – процедил Царек, – вот сейчас как вмажу тебе по роже, так ты сразу побелеешь!

Арташес стоял как вкопанный, не обращая никакого внимания на угрозу Царька. В его облике было нечто такое, что сдерживало нашего главаря и всю его гвардию. И вдруг Арташес как-то очень спокойно сказал:

–Давай стыкнемся один на один! Тогда ты узнаешь, кто побелеет, а кто почернеет!

Этот неожиданно смелый вызов потряс ребятню. Стыкнугься– значит подраться. Арташес был значительно ниже рослого Царька. К тому же Царек славился умением драться не только в нашем приемнике. Равных ему в этом искусстве и в округе не было.

Напряженная тишина волновала всех присутствовавших в комнате. А Царек с усмешкой смотрел на Арташеса:

–Ты, сморчок, хочешь со мной стыкнуться? Да я тебя одной левой так пристукну, что от тебя мокрое место останется!

Между тем, как мы все заметили, он впервые не перемежал свою речь отборной бранью.

–Не надо одной левой, – с южным акцентом громко ответил Арташес. – По-настоящему давай стыкнемся, один на один. Хочешь – здесь, хочешь – на улице, хочешь – в любом другом месте.

Царек хорошо понимал, что отказываться нельзя. Его авторитет был поставлен под угрозу. Он бросил презрительный взгляд на Ованеса, высморкался и снисходительно ответил:

–Ну, пойдем, армяшка-соленые уши, на чердак, чтобы все могли увидеть, как я посылаю тебя туда, где раки зимуют. Ты запомнишь этот день на всю жизнь.

Как только эти слова были сказаны, все ребята ринулись на чердак, обгоняя Царька и Арташеса. Армянин шел за Царьком, сосредоточенно о чем-то размышляя.

Весь чердак был завален какими-то нотными альбомами, и мы быстро начали очищать от бумаг место в центре. Не прошло и пяти минут, как все было готово к бою. Молча Царек и Арташес встали друг напротив друга. Мы смотрели на армянина с восхищением и одновременно жалостью. Никто из нас нисколько не сомневался в том, что Арташес будет повержен. Никогда и никому из ребят не приходило в голову подвергнуть сомнению власть Царька, поэтому мы ему и повиновались, обреченно считая, что нет такой силы, которая могла бы эту власть подорвать.

Не обращая внимания на унизительные выкрики друзей Царька, угрюмый Арташес сосредоточенно молчал. Драка долго не начиналась. Царек все пытался вывести Арташеса из себя, но тот не произнес ни слова. Он лишь согнул руки, изготовившись к драке. Началось все внезапно. Сначала Арташес легонько, словно нащупывая слабое место, нанес Царьку удар в грудь. Тот хотел ответить сильным ударом по лицу, но Арташес увернулся. И вдруг на наших глазах началось методичное избиение Царька, который так и не смог ответить ни на один удар армянина. Было видно, что Царек уже еле держится на ногах. Из носа у него текла кровь, а Арташес все бил его и бил. Наконец Царек упал. Онемевшие от неожиданного исхода, мы стояли в гробовой тишине и ждали продолжения кровавого поединка.

Казалось, время остановилось, так мучительно долго длилась пауза. И вот Царек медленно поднялся, отер кровь с лица. Во взгляде, устремленном на Арташеса, читалась ненависть. Не произнеся ни одного слова, махнув рукой в сторону своих гвардейцев, он заковылял к лестнице. Всем стало ясно: Царек – свергнут! В тот же вечер девочки низвергли Царицу, причем сделали это с той же жестокостью, с какой она относилась к ним. А мы, младшие, подкараулив бывшего Царька, устроили ему «темную», все еще опасаясь возврата к «царизму».

Утром следующего дня Царек с Царицей, прихватив пару одеял и еще кое-что из казенных вещей, бежали из детского приемника.

Арташес установил, если можно так выразиться, ограниченную демократию и налогов со своих «подданных» не взимал. «Царская» гвардия была распущена. Но обитатели приемника еду другу друга при малейшей оплошности все же тащили, как и прежде.

Время шло, и вот, наконец, к нам нагрянула комиссия. Поползли слухи о расформировании нашего приемника. Распределить детей по детским домам оказалось задачей не из легких. В первую очередь необходимо было определить уровень их развития. Многие были неграмотны или же их знания не соответствовали возрасту. Нам устроили экзамен. Когда очередь дошла до меня, то, узнав, что я умею читать (научился я самостоятельно), мне устроили проверку. Расположил я к себе комиссию тем, что знал наизусть стихотворение М.Ю. Лермонтова «На смерть поэта».

Думаю, именно этому стихотворению я обязан тем, что попал в детский дом № 23. Он находился не очень далеко от нашего приемника, на Большой Полянке. Со мной оказался еще один мальчик – Колька Озерцов, по кличке Сова.

Первое впечатление от нового места было ошеломляющим. Все ребята были хорошо одеты: девочки в аккуратненьких платьицах, на мальчиках рубашки вроде гимнастерок, с двумя нагрудными карманами на пуговицах. Но главный предмет гордости детдомовцев – кожаные куртки! А когда мы вошли в столовую, нашему восхищению не было предела! На столах, покрытых чистыми скатертями, стояли бутылки с фруктовой водой и тарелки с белым хлебом. Белый хлеб! И это в 1923 году! Конечно же, сразу бросилось в глаза то, что дети спокойно рассаживаются по своим местам, и никто не торопится съесть свою порцию. Детдомовцы поглощали еду неторопливо. Все здесь было как-то торжественно и необычно для нас. Дружелюбие воспитателей и самих детей мы встретили как из ряда вон выходящее явление. Мы оказались в сказочном, нереальном мире. И в этом мире за нами все ухаживали. Заведующий детским домом тепло побеседовал с каждым из нас: расспросил о прошлом, предупредил о необходимости соблюдать дисциплину. Мы с Колькой даже не знали, как и кого благодарить за этот подарок судьбы. Ведь из сущего ада мы попали прямо-таки в рай. После обеда наступил тихий час, все пошли отдыхать – у каждого была своя кровать, подушка и хорошая простыня. Одним словом, для нас настала королевская жизнь.

Очень скоро мы узнали, что над этим детским домом шефствует АРА («Американская организация помощи голодающим в России»). Возглавлял эту организацию в то время Герберт Гувер, будущий президент США.

В детском доме организовали пионерский отряд, второй по счету в районе. Я в торжественной обстановке был принят в ряды пионеров и через некоторое время даже стал секретарем отряда (по тем временам что-то вроде лидера). Нам тоже выдали гимнастерки и кожаные курточки, и мы стали выглядеть как все. По вечерам нас водили на концерты, кто хотел и имел способности, мог учиться музыке. Наша жизнь приобретала замечательные очертания. Но вдруг мой кореш – Колька Озерцов – затосковал по прежней жизни и по старым привычкам.

Старше меня года на два (мне в то время «стукнуло» 13 лет), он был хитреньким и нахальным пареньком, быстро приспосабливающимся к любым переменам в жизненной ситуации. Не моргнув глазом, он мог легко обмануть, подвести даже близкого человека, находил необъяснимое удовольствие в чужом горе. И вот, каюсь, именно у такого человека я пошел на поводу. Поплатились мы за это сразу и всем!

Однажды, когда все ребята отдыхали (был тихий час), Колька втравил меня в очень неприятную историю. Мы украли несколько кожаных курток из раздевалки и продали их старьевщику на рынке за гроши. На эти деньги купили папиросы, конфеты, орехи и «шиковали» часа два, после чего вернулись в детский дом, где уже поднялся переполох. После тихого часа дети пошли гулять, и вот, одеваясь, кто-то не нашел своей куртки. Вызвали заведующего. Он внимательно посмотрел на всех собравшихся, и вдруг его взор упал на нас с Колькой.

–Вы, двое, сейчас же ко мне!

Не надо было обладать большой проницательностью и особыми детективными способностями, чтобы обнаружить виновников преступления. Заведующий даже ни о чем нас не спрашивал. Он только сказал:

– Что Сова кончит в конце концов плохо, я предполагал, но вот что ты, Мильтон (такова была моя кличка в детском доме ), пойдешь у него на поводу – это для меня неожиданность. Вы оба получите направление в 46-й детский дом имени Троцкого. И очень скоро поймете, какая между нашими домами большая, нет, огромная разница. Вот тогда-то вы и пожалеете о содеянном.

Я стоял перед ним с опущенной головой и все еще надеялся на какое-то чудо. А Колька, между тем, вызывающе усмехался. Заведующий больше ничего не выяснял и не ругал нас. Кто-то принес направление, которое он тут же подписал и вручил нам:

– Все, идите. Да, вот что, Мильтон. В том детском доме все еще никак не создадут пионерскую организацию. Если ты «сколотишь» ребят, а там есть хорошие мальчики и девочки, и организуешь хотя бы небольшой пионерский отряд , я тебя возьму обратно.

На этом наш разговор закончился. Мы вышли за пределы детского дома. Колька Озерцов шел бодрым шагом, по его виду было незаметно, что он горюет.

– Ты не расстраивайся, Мильтон, там нам будет куда лучше. Здесь все паиньки, а мы с тобой – совсем другие люди.

Он хлопнул меня по плечу. А я уже думал о последних словах заведующего.

В новом детском доме кожаные куртки у нас, конечно, отобрали, правда, гимнастерки с двумя накладными карманами оставили. Но мы и этому были рады.

Главное здание детского дома имени Троцкого находилось прямо напротив завода имени Владимира Ильича Ленина. Сколько было ребят в этом заведении , сказать трудно, но, во всяком случае, не менее трехсот. Столовая размещалась в подвале. Там рядами стояли длинные деревянные столы, за каждым из которых сидело человек пятнадцать-двадцать. Еда подавалась в глубоких металлических мисках.

Встретили нас так, словно были готовы к нашему приезду, никто ничему не удивлялся. Нам сразу показали спальню. Это была огромная комната, и наши с Колькой кровати оказались рядом. Первый день в этом заведении я просто молчал. Вообще, я был, как прибитый, а вот Озерцов чувствовал себя в своей тарелке, он умел приспосабливаться к любой ситуации. Нельзя не отметить, что в этом доме жилось сравнительно вольготно. Ребята были предоставлены сами себе, делали что хотели. Как и в приемнике, учебные занятия здесь были не в почете. Помня слова заведующего, я стал присматриваться к ребятам. Заводил разговоры о пионерском отряде, учебе, планах на будущее... Все оказалось не таким простым, как мне сначала представлялось, многие смеялись и даже издевались надо мной и моими планами по созданию пионерского отряда. И все же мне удалось найти четырех парней и трех девочек, которые готовы были взяться за организацию пионерского отряда. Но с чего надо начинать, мы представляли смутно. Впрочем, все сошлись на одном: необходимо достать плакаты, красную материю и краски. На другой день нашим небольшим отрядом мы отправились к заведующему.

Это был мрачный, вечно чем-то занятый человек. Мы боялись его, хотя и виделись с ним крайне редко. Кстати, жил он безвылазно на территории детского дома. Ребята отвели мне незавидную роль парламентера, и я вынужден был согласиться на это испытание. Каково же было мое удивление, когда этот, на первый взгляд, тяжелый человек сразу заинтересовался нашим предложением и спросил, что нам нужно. Я с воодушевлением стал говорить о небольшом помещении для пионерского уголка, где можно было бы развесить плакаты, разместить маленькую библиотеку.

– Ну, за помещением дело не станет, – сказал наш руководитель в ответ на мою тираду. – А еще вам понадобятся деньги, чтобы обустроить ваш уголок.

С этими словами он вытащил кошелек и протянул мне деньги. Сколько он дал, я сейчас не помню. Вспоминаю только, что это были две купюры одинакового размера.

Все еще вне себя от счастья и удивления я взял у него деньги, вежливо поблагодарил и вышел из комнаты. Ребята ждали за дверью, и как только я появился, буквально набросились на меня с расспросами. Конечно, все обрадовались результатам переговоров. Мы решили завтра же все купить и быстро составили список нужных вещей. Весь день прошел в разговорах о предстоящем деле. Ночью, перед тем как лечь спать, я положил деньги в кармашек гимнастерки и заколол его английской булавкой, а гимнастерку положил под подушку. Озерцова в то время в спальной не было. Он теперь часто отправлялся в город на какие-то темные дела и приходил обычно очень поздно. На другой день утром в приподнятом настроении мы отправились в большой магазин (сейчас на этом месте станция метро «Серпуховская»). Там, возбужденные возможностью купить все, что наметили, мы переходили от одного прилавка к другому, отбирая то, что нам казалось необходимым. Наконец, я пошел в кассу расплачиваться. Девчонки увязались за мной.

Кассирша, посмотрев на бумажку, где было перечислено все, что мы отобрали, назвала общую сумму для уплаты. Я спокойно, и даже с некоторой долей солидности, отстегнул английскую булавку с кармашка гимнастерки. Каково же было мое изумление, когда я вытащил всего одну купюру. Второй не было. Я вывернул карман и оцепенел от неожиданности. Очередь начала на меня напирать, но я не обращал на толпу никакого внимания. Я словно окаменел. Девчонки, почуяв неладное, подошли ко мне поближе. Увидев мою растерянность, они поняли, что я не могу расплатиться. И вдруг одна из них, как-то зло усмехнувшись, выпалила:

– Что же ты тянешь? Наверное, спер деньги, а теперь рисуешься.

Крепко ругнувшись, она махнула рукой ребятам, и все они с хмурыми лицами ушли. Меня выпихнули из очереди, но еще какое-то время я стоял в магазине и лихорадочно вспоминал прошедший вечер в мельчайших подробностях. Деньги были в кармане. Я лег спать и ночью не поднимался. Как же могли украсть деньги из-под подушки? Все казалось невероятным. Ясно было одно: моя затея с пионерским уголком, провалилась с большим треском. Весь ужас состоял в том, что, зная мое прошлое, мне никто не поверит. Итак, катастрофа, полный крах всех моих надежд и ожиданий. Теперь в детском доме меня наверняка будут считать вором..? Что делать? Где раздобыть исчезнувшую сумму? Мысли, одна печальнее другой, разламывали мою голову. Много часов я бродил в одиночестве по городу, так ничего путного и не придумав.

Наступил вечер, но я не думал о времени, не чувствовал голода. «В конце концов единственный выход из положения, – решил я, – покончить жизнь самоубийством. Броситься, например, под трамвай». Но и эту мысль я оставил – ведь если я покончу жизнь самоубийством, кто же поверит, что это не я украл эти проклятые деньги? Так я бесцельно бродил весь день по городу и, незаметно для себя, под вечер оказался у детского дома. Открыл дверь. Там продолжалась своя жизнь. Ребята во что-то играли. Увидев меня, кто-то из них весело закричал:

– А вот и Мильтон пришел! Ну что, прогулял казенные денежки?

Меня сразу окружили. Со всех сторон посыпались оскорбительные слова. С трудом я вырвался из круга и бросился в спальню. Со мной началась истерика. Уже не помню, как долго я рыдал, но горн, призывавший всех к ужину, меня не успокоил. Ребята убежали в столовую, а я остался в спальне в полном одиночестве.

Через какое-то время меня вызвал заведующий. Он обратил внимание на мое отсутствие на ужине. Ни живой, ни мертвый, я поплелся в столовую. Помню, он ждал меня у лестницы.

– В чем дело? Чего ревешь белугой?

Я трясущимися руками вытащил из кармана одну денежную купюру. Дрожащим голосом попытался объяснить, что вторая пропала. И вдруг заведующий громким, чтобы все слышали, голосом, сказал:

Ты что, Мильтон, уже совсем из ума выжил? Ты же вернул ее мне. Вот она! – с этими словами он достал деньги из кармана и показал всем.

Нет, – продолжал мой неожиданный спаситель, – ты не умеешь обращаться с деньгами. Давай сюда остальные деньги и иди за стол.

Он забрал и ту единственную купюру, что у меня оставалась. Тут же раздались голоса ребят:

– Эй ты, дурак, иди, садись!

Все, наконец, успокоились и расселись по своим местам. А я никак не мог опомниться. Не знаю, через какое время я огляделся по сторонам. Ребята уплетали ужин, бросая на меня вполне дружелюбные взгляды. И я расслабился, и даже немного поел.

Зачем же все-таки заведующий сказал, что я возвратил ему деньги? Почему он меня защитил? Вопросы, оставаясь без ответов, следовали в моей голове один за другим.

Нервное потрясение сказалось на моем здоровье, и на следующий день я заболел. Меня с высокой температурой поместили в изолятор. Там меня иногда навещал ролька Озерцов. И вот в один прекрасный день он раскрыл мне тайну с пропажей денег.

В тот злополучный вечер Колька вернулся поздно, а я уже крепко спал. Он хотел курить, но спичек у него не оказалось. В моих брюках Колька спичек тоже не нашел. Увидев уголок гимнастерки, торчащий из-под моей подушки, он осторожно потянул его. Ну а дальше Озерцов мог уже и не рассказывать. Все стало ясно. Деньги украл он, и именно Колька же лишил меня возможности организовать пионерский отряд в детском доме имени Троцкого.

Вскоре я вышел из изолятора, и детдомовская жизнь вошла в свое обычное русло. Мне до боли хотелось учиться, и я серьезно стал думать о том, как попасть в школу. Мне удалось найти организацию, которая могла бы мне помочь. Она называлась СПОН – Социально-правовая охрана несовершеннолетних.

Эта контора размещалась в здании, напоминавшем торговые ряды, и занимала территорию нынешней гостиницы «Россия». Директором СПОНа была женщина по фамилии Калинина. В один из дней, приведя в порядок свой уже изрядно потрепанный костюм, я направился к ней на прием. Калинина приняла меня приветливо и, узнав, что, собственно, я хочу, обещала помочь. Она дала мне направление в школу, которая находилась в Люберцах. К тому же снабдила меня деньгами на поездку в этот подмосковный городок (правда, только в один конец). Я сразу же направился туда, но школы, как таковой, там не оказалось. В бывшем монастыре размещался детский городок со своими столярными, слесарными, сапожными и другими мастерскими. И все. Я уехал обратно в Москву и снова предстал перед Калининой. Она направила меня в какой-то другой подмосковный городок, но и там история повторилась. Мастерские были, а школы не было. Так продолжалось несколько раз. Деньги, которые давала мне эта добрая женщина, я тратил на другие цели, а ездил на поезде «зайцем». Вскоре ее терпению, равно как и ее доброте, пришел конец.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю