Текст книги "Дантов клуб. Полная версия: Архив «Дантова клуба»"

Автор книги: Мэтью Перл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

X

Мистер Генри Оскар Хоутон, высокий мужчина с волнистыми волосами и квакерской полубородкой, перебирал счета; канцелярский стол рдел в тусклом свете керосиновой лампы. «Риверсайд-Пресс» располагалась на кембриджской стороне реки Чарльз и, благодаря предприимчивости этого человека, а также его неусыпной дотошности, стала ведущей печатной фирмой, услугами которой пользовались многие известные издательские компании, включая самую известную – «Тикнор и Филдс». В открытую дверь забарабанил посыльный.

Хоутон закончил выводить чернилами цифры в регистрационной книге, промокнул их и лишь тогда отозвался. Он был достойным потомком трудолюбивых пуритан.

– Входи, мальчик, – произнес он наконец, поднимая взгляд от работы.

Мальчик доставил открытку лично в руки Оскара Хоутона. Еще не прочтя, печатник оценил плотную негнущуюся бумагу. Взглянув же в свете лампы на вписанный от руки текст, Хоутон окаменел. Столь тщательно охраняемый покой был нарушен весьма существенно.

Остановясь у ступеней Центрального участка, коляска помощника Саваджа исторгла из себя шефа Куртца. На лестнице его встретил Рей.

– Ну? – поинтересовался Куртц.

– Самоубийцу зовут Грифоне, один бродяга говорит, что видал его временами у железной дороги, – ответил Рей.

– Хоть что-то, – проворчал Куртц. – Знаете, Рей, я все думаю о ваших словах. О том, что убийства эти – в некотором роде возмездие. – Рей рассчитывал услышать следом нечто обнадеживающее, но Куртц испустил всего лишь вздох. – Не идет из головы верховный судья Хили.

Рей кивнул.

– М-да, все мы совершаем поступки, в коих потом целую жизнь раскаиваемся, Рей. Пока слушалось дело Симса, нашиже полицейские дубинками спихивали толпу со ступеней судебной палаты. Мы,точно пса, сперва загнали Тома Симса, а после суда поволокли в гавань отправлять хозяину. К чему я клоню? То были самые черные наши минуты, а все судья Хили – мог не признать закон Конгресса, однако ж не решился.

– Да, шеф Куртц.

Собственные мысли явственно опечалили Куртца.

– Укажите мне самых почитаемых мужей бостонского общества, патрульный, и я почти наверняка принужден буду вам сообщить, что ни единый из них не свят – такие сейчас времена. Эти люди малодушничали, отправляли на войну неправедные деньги, трусость их превосходила храбрость, а то и чего похуже.

Намереваясь продолжить, Куртц распахнул двери кабинета. Однако там у его стола перетаптывались трое в черных шинелях.

– Это еще что такое? – окликнул их Куртц и огляделся в поисках секретаря.

Гости расступились, представив взору шефа полиции рассевшегося за его столом Фредерика Уокера Линкольна. Куртц обнажил голову и слегка поклонился:

– Ваша честь.

Развалившись меж широких крыльев стола красного дерева, что по праву принадлежал Джону Куртцу, мэр Линкольн лениво и, очевидно, напоследок затянулся сигарой.

– Надеюсь, вы не в обиде, что мы расположились у вас в кабинете, шеф. – Слова потонули в кашле. Рядом с Линкольном сидел член городского управления Джонас Фитч. Ханжескую улыбку на его лице, можно подумать, вырезали не один час. Двум шинелям из детективного бюро Фитч сообщил, что они свободны. Один остался.

– Будьте добры, обождите в приемной, патрульный Рей, – приказал Куртц.

Затем аккуратно разместился перед собственным столом. Подождал, пока закроется дверь.

– В чем, вообще говоря, дело? На кой ляд вы приволокли ко мне этих мерзавцев?

Последний оставшийся мерзавец, детектив Хеншоу, особой обиды не выказал. Мэр Линкольн объяснил:

– В последнее время вы явственно запустили прочие полицейские дела, шеф Куртц. Мы решили передать расследование убийств вашим детективам.

– Я не позволю! – объявил Куртц.

– Не перечьте, шеф. Детективы достаточно подготовлены, дабы разрешать подобные задачи с приличествующей быстротой и энергией.

– В особенности когда на кону награда, – добавил член городского управления Фитч.

Линкольн нахмурился. Куртц сузил глаза:

– Награда? Согласно вашему же постановлению, детективам не дозволено принимать наград. Какая такая награда, мэр?

Мэр погасил сигару, делая вид, что размышляет над замечанием Куртца.

– Пока мы тут с вами толкуем, городское управление Бостона готовит резолюцию за подписью мистера Фитча, в каковой и позволит членам детективного бюро получать награды. Сумма также будет несколько увеличена.

– На сколько увеличена? – спросил Куртц.

– Шеф Куртц… – начал было мэр.

– На сколько?

Куртцу привиделось, что, прежде чем ответить, Фитч ухмыльнулся.

– За арест убийцы будет установлена награда в тридцать пять тысяч долларов.

– Боже, храни наши деньги! – вскричал Куртц. – Эта публика сама поубивает кого угодно, лишь бы прибрать их к рукам! А наши окаянные детективы уж всяко!

– Кому-то же надо делать работу, шеф Куртц, – заметил детектив Хеншоу. – Видать, нам, раз более некому.

Мэр Линкольн выпустил воздух, и лицо его точно опало. Он мало походил на своего троюродного брата, последнего президента Линкольна, однако благодаря худобе производил то же впечатление неутомимой хрупкости.

– После нового срока я выйду в отставку, Джон, – мягко сказал мэр. – И хочу верить, что мой город вспомнит обо мне с гордостью. Негодяя потребно вздернуть, и чем быстрее, тем лучше, иначе здесь начнется сущий ад, как вы не понимаете? Мало нам войны и убийства президента – одному богу известно, сколько народу за эти четыре года пристрастилось к запаху крови; клянусь, сейчас они голодны, как никогда ранее. Мы с Хили вместе учились в колледже, шеф. Люди едва ли не ждут, что я сам пойду на улицу и поймаю этого сумасшедшего, а ежели нет, меня повесят в Бостон-Коммон! Умоляю, предоставьте детективам разрешить задачу и спрячьте подальше своего негра. Новых испытаний нам не снести.

– Я прошу меня простить, мэр. – Куртц распрямился, не поднимаясь из кресла. – При чем здесь патрульный Рей?

– На вашем дознании по делу судьи Хили едва не начался бунт, – с удовольствием пояснил член городского управления Фитч. – Да еще бродяга, что выбросился сквозь окно к вам во двор. Неужто для вас это новость, шеф?

– Рей в том неповинен, – упирался Куртц. Линкольн сочувственно покачал головой:

– Городское управление назначило комиссию, дабы прояснить его роль в том деле. От полицейских мы получили жалобы, в коих утверждается, будто присутствие вашего возничего изначально вызывало беспорядок. Нам было сказано, что, когда это стряслось, бродяга пребывал под опекой мулата, шеф, а кое-кто считает… ладно, предполагает, что сей мулат мог даже вынудить несчастного броситься через окно. Возможно, неумышленно…

– Гнусная ложь! – Куртц побагровел. – Он утихомиривал их совместно со всеми полицейскими! Самоубийца был простым безумцем! Детективы намеренно препятствуют расследованию, дабы заполучить вашу награду! Хеншоу, неужто вы не знаете?

– Я знаю, что негр не оградит Бостон от беды, шеф.

– Возможно, когда губернатор прослышит, что назначение, коим он столь гордится, нарушило работу целого полицейского департамента, он со всей мудростью пересмотрит свое решение, – сообщил член городского управления.

– Патрульный Рей – один из лучших полицейских, коих я когда-либо знал.

– Что подводит нас ко второму делу, ради которого мы сюда явились. Нам также дали понять, что сей патрульный сопровождает вас по всему городу, шеф. – Мэр еще более нахмурился. – В том числе и на место кончины Тальбота. Не просто как ваш возничий, но как равноправный партнер.

– Вот ведь форменное чудо: черномазый бродит по улицам, и за ним не увязывается толпа с булыжниками и намереньем линчевать на месте! – засмеялся член городского управления Фитч.

– Мы исполнили все ограничения, наложенные городским советом на Ника Рея, и… я не понимаю, как он соотносится со всем этим!

– Совершено ужасное злодеяние. – Мэр Линкольн наставил на Куртца безжалостный перст. – А полицейский департамент разваливается на части – вот так и соотносится. Я не позволю вовлекать в это дело Николаса Рея ни под каким видом. Еще одна ошибка, и мы принуждены будем его уволить. Сегодня ко мне явились сенаторы, Джон. Ежели мы не доведем дело до разрешения, они соберут комитет, дабы упразднить по всему штату городские полицейские департаменты; все полицейские силы станут подчиняться центральным властям. Сенаторы полны решимости. Я не допущу, чтоб это происходило на моих глазах – понятно? Я не стану смотреть, как разваливается полицейский департамент моего города.

Член городского управления Фитч видел, что Куртц ошеломлен настолько, что вообще не способен произнести ни слова. Он подался вперед и расположил свои глаза на одном уровне с Куртцевыми.

– Когда бы Вы помогли нам провести законы о трезвости и нравственности, шеф Куртц, весьма вероятно, все воры и мерзавцы давным-давно сбежали бы в Нью-Йорк!

Ранним утром в кабинетах «Тикнор и Филдс» то и дело мелькали безымянные мальчики-посыльные – иные воистину были мальчиками, другие обладали сединами, – а помимо того – младшие клерки. Из членов Дантова клуба доктор Холмс явился первым. Пройдясь по коридору, дабы сгладить столь ранний приход, Холмс вскоре надумал посидеть в личном кабинете Дж. Т. Филдса.

– Ох, простите, мой дорогой сэр, – пробормотал он, обнаружив там кого-то еще, и начал было закрывать дверь.

Костистое затененное лицо было повернуто к окну. Холмсу понадобилась секунда, чтобы его признать.

– О, мой дорогой Эмерсон! – разулыбался он. Оборвав задумчивость, Холмса приветствовал Ральф Уолдо.

Эмерсон, обладатель орлиного профиля и долговязой фигуры, укрытой сейчас синим плащом с черной пелериной. Эмерсона, поэта и лектора, весьма редко можно было повстречать за пределами Конкорда – малой деревушки, одно время соперничавшей с Бостоном своей коллекцией литературных талантов: затворничество его усилилось в особенности с тех пор, как на лекции в богословской школе Эмерсон провозгласил смерть Унитарной церкви, после чего Гарвард запретил ему выступать в университетском городке. Из всех писателей Америки один лишь Эмерсон приближался по известности к Лонгфелло, и даже Холмс, привыкший быть в центре литературных событий, расплывался от удовольствия, попадая в общество этого человека.

– Я лишь недавно воротился из ежегодного Лицейского турне, [58]58
  Имеется в виду общественное движение «Лицей», члены которого выступали за распространение образования среди взрослых. Основано в 1826 году американским просветителем Джосайей Холбруком.


[Закрыть]что устраивает наш меценат современным поэтам. – Эмерсон, точно благословляя, воздел руку над столом Филдса – рудиментарный жест, оставшийся у него с тех времен, когда он служил священником. – Наш заступник и покровитель. Мне попросту необходимо оставить для него кое-какие бумаги.

– Что ж, вам давно пора опять в Бостон. Субботний клуб без вас скучает. Негодующее собрание уже приготовляется издать петицию с требованием вашего общества! – воскликнул Холмс.

– К счастью, я никогда не буду столь почитаем, – улыбнулся Эмерсон. – Вы же знаете, как трудно выкроить время для писем богам и друзьям – то ли дело адвокату, пожелавшему получить чего там ему причитается, а то работнику, занятому починкой вашей крыши. – Вслед за тем Эмерсон спросил, как дела у Холмса.

Тот отвечал долгими околичностями.

– А еще я задумал новый роман. – Он отнес задачу в будущее, ибо опасался властности и быстроты эмерсоновских суждений, часто заставлявших полагать, будто прочие непременно ошибаются.

– О, рад слышать, дорогой Холмс, – искренне отвечал Эмерсон. – Ваш голос доставляет одну лишь радость. Расскажите же мне о вашем лихом капитане. По-прежнему намерен стать юристом?

При упоминании о Младшем Холмс нервно рассмеялся, точно тема была комичной в самой своей сути; в действительности это было не так, ибо Младший вовсе не обладал каким-либо чувством юмора.

– Некогда и я пытался приложить руку к юриспруденции, однако сия наука подобна сэндвичу без масла. Младший сочиняет неплохие стихи – они не столь хороши, как мои, но явственно недурны. Ныне он опять живет дома и уподобился белокожему Отелло – сидит в библиотечном кресле-качалке и нагоняет страх на юных дездемон историями своих ран. Иногда мне, правда, мнится, будто он меня презирает. Доводилось ли вам ощущать подобное от вашего сына, Эмерсон?

Несколько напряженных секунд Эмерсон молчал.

– Сынам мужей покой неведом, Холмс.

Наблюдать за мимикой говорившего Эмерсона было равносильно наблюдению за взрослым человеком, переходящим по камням ручей; предусмотрительное себялюбие в его облике отвлекло Холмса от собственных тревог. Он желал продолжения беседы, однако помнил, что всякий разговор с Эмерсоном мог прерваться почти без предупреждения.

– Мой дорогой Уолдо, могу я задать вам вопрос? – Холмс искренне хотел совета, но Эмерсон их никогда не давал. – Что вы думаете о нас – я имею в виду Филдса, Лоуэлла, меня и наше содействие Лонгфелло в переводе Данте?

Эмерсон поднял посеребренную бровь.

– Будь среди нас Сократ, Холмс, мы говорили бы с ним прямо посреди улиц. Однако с нашим дорогим Лонгфелло такое немыслимо. У него дворец, слуги, бутылки разноцветного вина, бокалы и парадные мундиры. – Эмерсон задумчиво склонил голову. – Порой я вспоминаю дни, когда ведомый, подобно вам, профессором Тикнором, изучал Данте, – однако ничего не могу с собой поделать: Данте мне любопытен, точно некий мастодонт, реликт, чье место в музее, но не в доме.

– Но однажды вы сказали, что открытие Данте Америке станет важнейшим достижением нашего века! – настаивал Холмс.

– Да, – признал Эмерсон. Насколько возможно, он предпочитал смотреть на вещи с разных сторон. – Это также правда. И потом, знаете, Уэнделл, я всегда предпочту общество одного честного человека собранию резвых говорунов, более всего жаждущих взаимного обожания. [59]59
  «Обществом взаимного обожания» иронически называли Субботний клуб бостонских интеллектуалов.


[Закрыть]

– Но чем бы стала литература, когда б не сообщества? – улыбнулся Холмс. Он от чистого сердца брал Дантов клуб под свою защиту. – Кто знает, чем мы обязаны обществу взаимного обожания Шекспира и Бена Джонсона, [60]60
  Бенджамин Джонсон (1572–1637) – английский поэт и драматург, писавший под сильным влиянием Уильяма Шекспира.


[Закрыть]а также Бомонта и Флетчера? [61]61
  Фрэнсис Бомонт (1585–1616) и Джон Флетчер (1579–1625) – английские поэты и драматурги, писавшие совместно примерно с 1606 по 1616 г.


[Закрыть]Или возьмите Джонсона, Голдсмита, Бёрка, Рейнольдса, Боклерка и Босуэлла [62]62
  Группа английских интеллектуалов: писатель и драматург Оливер Голдсмит (1730–1774), парламентарий, оратор и политический философ Эдмунд Бёрк (1729–1797), а также известный портретист сэр Джошуа Рейнольде (1723–1792), юрист и биограф Джеймс Босуэлл (1740–1795) и его друг Боклерк (1739–1780) – члены литературного клуба, организованного писателем и просветителем Сэмюэлом Джонсоном (1709–1784).


[Закрыть]– обожателей из обожателей, что собирались в гостиной у камина?

Эмерсон разгладил принесенные Филдсу бумаги, как бы давая понять, что цель его визита исполнена.

– Помните: не ранее, чем гениальность прошлого перейдет в энергию настоящего, появится первый истинно американский поэт. Истинный же читатель будет рожден скорее на улице, нежели в Атенеуме. [63]63
  Храм богини Афины в Древней Греции, под этим словом обычно подразумевается библиотека.


[Закрыть]Принято полагать, что дух Америки робок, вторичен и послушен – ему присуща благопристойность ученого, праздность и почтительность. Принужденный стремиться к низменному, ум нашей страны питается сам собой. Не совершивший поступков книгочей – еще не мужчина. Идеи должны пройти сквозь кости и руки настоящих мужчин, в противном случае они не более чем мечты. Читая Лонгфелло, я чувствую себя вполне удобно – я в безопасности. Подобная поэзия не имеет будущего.

Эмерсон ушел, а Холмс остался размышлять над загадкой сфинкса, разрешить которую сможет только он сам. Доктор явственно ощущал, что беседа принадлежит ему одному, и, когда собрались друзья, не захотел с ними делиться.

– Неужто это и вправду возможно? – спросил Филдс, когда они обсудили Баки. – Неужто бродяга Лонца был проникнут поэмой столь сильно, что она переплелась с его жизнью?

– Литература не в первый и не в последний раз порабощает ослабевший ум. Возьмем хотя бы Джона Уилкса Бута, – сказал Холмс. – Стреляя в Линкольна, он кричал на латыни: «Таков удел тиранов». Слова Брута, убивающего Юлия Цезаря. В голове Бута Линкольн былримским императором. Бут, не забывайте, обожал Шекспира. Подобно ему, наш Люцифер помешан на Данте. Чтение, осмысление, анализ, каковыми ежедневно заняты мы сами, свершили то, чего и мы втайне желали достичь – проникли в кровь и плоть человека.

Лонгфелло поднял брови.

– Однако, похоже, это произошло безо всякого на то желания – что Бута, что Лонцы.

– Насчет Лонцы Баки наверняка что-то утаил! – расстроенно произнес Лоуэлл. – Вы же видели, Холмс, с какой неохотой он говорил. Я не прав?

– Щетинился, точно еж, да, – согласился Холмс. – Едва кто-либо начинает нападать на Бостон, как только ему становится не по нраву Лягушачий пруд либо Капитолий, можно сказать наверняка: этот человек конченый. Несчастный Эдгар По угодил в больницу и умер вскоре после того, как повел те же речи; а потому, ежели человек докатился до подобных разговоров, его можно с уверенностью перестать ссужать деньгами, ибо он более не жилец.

– Звонарь малиновый, – пробурчал Лоуэлл при упоминания о По.

– В Баки всегда имелось некое темное пятно, – сказал Лонгфелло. – Несчастный Баки. Лишение работы лишь усугубило его беды, и можно не сомневаться: в своем отчаянном положении он винит также и нас.

Лоуэлл избегал его взгляда. Он умышленно скрыл ту тираду Баки, что была направлена против Лонгфелло.

– Полагаю, сей мир, более испытывает недостаток в благодарности, нежели в хороших стихах, Лонгфелло. В Баки столько же чувства, сколь в корне хрена. Возможно, тогда, в полицейском участке, Лонца потому столь сильно и напугался – он знал, кто убил Хили. Знал, что Баки преступник, а то и сам помогал убивать судью.

– Упоминание о Дантовой работе Лонгфелло обожгло его, подобно люциферовой спичке, – подтвердил Холмс, хоть и был настроен скептически. – И все же убийца был силен – он протащил Хили из кабинета во двор. Баки столь сильно закладывает за воротник, что и пройти прямо не сможет. И потом, пока что не видно связи между Баки и жертвами.

– В связи нет нужды! – воскликнул Лоуэлл. – Вспомните Данте – скольких он поместил в Ад, не видя ни разу в жизни. Баки обладает двумя чертами, каковые перевешивают личную связь с Хили либо Тальботом. Первая – безукоризненное знание Данте. За пределами нашего клуба лишь он и, возможно, старик Тикнор могут похвастать пониманием, способным соперничать с нашим.

– Допустим, – сказал Холмс.

– Второе – мотив, – продолжал Лоуэлл. – Баки беден, что крыса. Он одинок в нашем городе и находит утешение в вине. Случайная работа частного преподавателя – вот все, что держит его на плаву. Он обижен на меня и Лонгфелло, полагая, будто мы не ударили пальцем о палец, когда его лишали места. Баки предпочтет видеть Данте поверженным, нежели вознесенным американскими предателями.

– Но почему, дорогой мой Лоуэлл, Баки избрал Хили и Тальбота? – спросил Филдс.

– Из тех, чьи грехи соответствуют назначенной каре, он мог избрать кого угодно, важно, чтобы рано или поздно источник злодейства обнаружился именно в Данте. Таким способом он запятнает его имя в глазах Америки еще до выхода поэмы.

– Но может ли Баки быть нашим Люцифером? – спросил Филдс.

– Но точно ли Баки наш Люцифер? – откликнулся Лоуэлл и тут же сморщился, ухватившись за лодыжку.

Лонгфелло воскликнул:

– Лоуэлл? – и поглядел вниз на Лоуэллову ногу.

– Ох, спасибо, не беспокойтесь. Должно быть, наткнулся в «Обширных Дубах» на железный стояк, лишь сейчас вспомнил.

Доктор Холмс подался вперед и вынудил Лоуэлла закатать брючину.

– Она не увеличилась, Лоуэлл? – Красная припухлость, бывшая прежде величиной с пенни, ныне разрослась до целого доллара.

– Откуда мне знать? – Поэт не относился всерьез к собственным недугам.

– Хорошо бы вам уделять себе хотя бы столько внимания, сколь вы расходуете на Баки, – брюзгливо выговорил ему Холмс. – Раны так не заживают. Скорее наоборот. Говорите, просто ударились? На инфекцию не похоже. Она как-то вас беспокоит, Лоуэлл?

Лодыжка вдруг заболела сильнее.

– Время от времени. – Лоуэлл вдруг о чем-то вспомнил: – А может, все оттого, что там у Хили мне под брючину залетела мясная муха. Такое возможно?

– Понятия не имею, – ответил Холмс. – Ни разу не слыхал, чтоб мясные мухи умели жалить. Может, какое другое насекомое?

– Нет, я бы понял. Я распластал ее, точно устрицу в конце сезона. – Лоуэлл усмехнулся. – Эту муху я принес вам совместно с прочими, Холмс.

Холмс задумался.

– Вы не знаете, Лонгфелло, профессор Агассис [64]64
  Жан-Луи-Рудольф Агассис (1807–1873) – швейцарско-американский натуралист, геолог и педагог.


[Закрыть]уже воротился из Бразилии?

Лонгфелло ответил:

– Кажется, да, как раз на этой неделе.

– Давайте пошлем мушиный образец Агассису в музей, – предложил Холмс Лоуэллу. – Думается, нет на свете такой твари, о которой бы он не знал.

Лоуэллу уже более чем хватило разговоров о его самочувствии.

– Сколько угодно. И все же я предлагаю последить несколько дней за Баки – будем надеяться, он еще не умер с перепою. Надобно посмотреть, не разоблачит ли он себя каким-либо способом. Двое будут ждать в коляске у его дома, двое оставаться здесь. Ежели нет возражений, я возглавлю группу слежки. Кто пойдет со мной?

Добровольцев не нашлось. Филдс бесстрастно вытянул цепочку от часов.

– Ну же! – подгонял Лоуэлл. Затем хлопнул издателя по плечу. – Филдс, давайте вы.

– Простите, Лоуэлл. Я обещал Оскару Хоутону, что мы с Лонгфелло пойдем сегодня с ним обедать. Вчера он получил извещение: Огастес Маннинг принуждает его остановить печать перевода Лонгфелло, в противном случае Гарвард вовсе отказывается иметь с ними дело. Нужно срочно что-либо предпринять, иначе Хоутон сдастся.

– У меня в «Одеоне» лекция о последних достижениях в гомеопатии и аллопатии; отменить нельзя – организаторы понесут существенные денежные потери, – не дожидаясь вопроса, пояснил доктор Холмс. – Разумеется, все вы также приглашены!

– Но мы же только-только нащупали след! – воскликнул Лоуэлл.

– Лоуэлл, – сказал Филдс. – Ежели, увлекшись этим делом, мы позволим доктору Маннингу завладеть Данте, то весь перевод, все наши устремления пойдут прахом. Довольно часа, дабы успокоить Хоутона, после чего мы в полном вашем распоряжении.

В тот же день Лонгфелло стоял напротив каменного греческого фасада Ревир-Хауса, вдыхая густой запах жареного мяса и слушая приглушенные, однако приятные звуки обеда. Встреча с Оскаром Хоутоном обещала долгожданный часовой отдых от бесед об убийствах и насекомых. Филдс, прислонясь к облучку своей коляски, говорил возничему, чтобы тот возвращался на Чарльз-стрит – Энни Филдс намеревалась отправиться в Кембридж, в дамский клуб. Из окружения Лонгфелло один лишь Филдс обзавелся персональным выездом – не столь благодаря выдающимся издательским доходам, но также и потому, что ценил роскошь превыше головной боли, вызываемой дурным нравом кучеров и хворями лошадей.

Через Боудойн-сквер прошла задумчивая дама в черной вуали. В руке она держала книгу, ступала легко и неторопливо, потупив взор. Лонгфелло вспомнил, как давным-давно сталкивался на Бикон-стрит с Фанни Эпплтон, как она вежливо кивала, но никогда не останавливалась для разговора. Они познакомились в Европе, где Лонгфелло, готовясь к преподаванию, стремился погрузиться в языки; там она была весьма любезна с профессором, водившим дружбу с ее братом. Все поменялось, когда они воротились в Бостон – будто Вергилий нашептал ей на ухо тот же совет, что давал паломнику в круге Ничтожных: «Не стоит слов, взгляни – и мимо». Лишенный бесед с молодой красивой женщиной, Лонгфелло нежданно для себя обнаружил, что прекрасную деву в «Гиперионе» он пишет с нее.

Шли месяцы, и юная леди никак не отвечала на этот жест человека, которого она звала профессором или «профом», хотя можно было не сомневаться: если она прочла книгу, то уж всяко узнала в героине себя. Когда они все же встретились, Фанни ясно дала понять, что ее вовсе не радует этот почет, равно как и то, что после профессорской книги она оказалась выставлена на всеобщее обозрение. Лонгфелло и не подумал извиниться, однако в ближайшие месяцы обнаружил в себе чувства, каковых не знал ранее даже по отношению к Мэри Поттер, своей юной невесте, умершей от выкидыша через несколько лет после их женитьбы. Мисс Эпплтон и профессор Лонгфелло стали встречаться. В мае 1843 года Лонгфелло отправил записку с предложением Фанни Эпплтон выйти за него замуж. В тот же день он получил ее согласие. «Благословен будет день, что привел нас к Vita Nuova,к Новой жизни и счастию!» Он опять и опять повторял эти слова, они обретали форму, тяжесть, их можно было, точно детей, обнять и укрыть от невзгод.

– Куда же запропастился Хоутон? – поинтересовался Филдс, когда уехала коляска. – Хорошо бы он не забыл про наш обед.

– Должно быть, задержался в «Риверсайде». Мадам. – Приподняв шляпу, Лонгфелло приветствовал дородную женщину, шедшую мимо них по тротуару – та ответила застенчивой улыбкой. Сколь бы мимолетно поэт ни обращался к какой угодно даме, это выглядело так, будто он преподносил ей букет цветов.

– Кто она? – Брови Филдса встали домиком.

– Эта женщина, – отвечал Лонгфелло, – два года назад у Коупленда подавала нам за ужином тарелки.

– А, ну да. Кстати говоря, ежели его и вправду что-либо задержало в «Риверсайде», хорошо бы то были печатные формы «Inferno»– пора уже слать оттиски во Флоренцию.

– Филдс, – сквозь зубы проговорил Лонгфелло.

– Не сердитесь, Лонгфелло, – сказал Филдс. – Когда она мне встретится в следующий раз, я непременно сниму шляпу.

Лонгфелло качнул головой:

– Нет. Вон там.

Проследив за его взглядом, Филдс увидал нелепо согнутого человека с блестящим клеенчатым ранцем, чересчур суетливо шагавшего по другой стороне улицы.

– Это Баки.

– Это онпреподавал в Гарварде? – изумился издатель. – Отчего ж он такой багровый – точно осенний закат? – У них на глазах итальянец вошел в крещендо, пустился рысью и одним резким прыжком перенесся в угловую лавчонку под кровельной крышей и с обшарпанной вывеской в окне: «Уэйд, Сын и Компания».

– Вы знаете, что это за лавка? – спросил Лонгфелло. Филдс не знал.

– Куда-то он спешит – похоже, нечто важное.

– Мистер Хоутон не обидится, ежели пять минут обождет. – Лонгфелло взял Филдса под руку. – Попробуем захватить Баки врасплох – может, что и выведаем.

Однако, направляясь к другому углу перекрестка, они одновременно заметили, как из аптеки Меткалфа, держа покупки в охапке, с раздраженным видом осторожно выходит Джордж Вашингтон Грин; отягощенный множеством болезней, сей ученый муж ублажал себя новыми пилюлями подобно тому, как кто-либо иной баловался бы мороженым. Друзья Лонгфелло не раз сокрушались, что Меткалфовы снадобья от невралгии, дизентерии и тому подобных хворей – не зря на аптечной вывеске красовалась мудрая фигура с исполинским носом – вносили весомый вклад в чары, насланные ранее на Рип ван Винкля, [65]65
  Рип ван Винкль – герой одноименной новеллы американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859). проспавший 20 лет.


[Закрыть]а теперь на Грина в часы их переводческих сессий.

– Господи боже, это же Грин, – воскликнул Лонгфелло. – Как угодно, Филдс, но мы ни в коем случае не должны допустить, чтоб он заговорил с Баки.

– Почему? – спросил издатель.

Однако приближение Грина оборвало дискуссию.

– Мой дорогой Филдс. И Лонгфелло! Что погнало вас из дому, джентльмены?

– Мой дорогой друг. – Лонгфелло с тревогой поглядывал через улицу на дверь «Уэйда и Сына» под тентом: не появится ли оттуда Баки. – Мы пришли обедать в Ревир-Хаус. Но вы отчего не в Ист-Гринвич?

Грин кивнул и вздохнул одновременно:

– Шелли не желает меня отпускать, пока не улучшится здоровье. Однако не могу же я целый день лежать в постели, как настаивает ее доктор! Никто еще не умер от боли, но делить с нею ложе весьма некомфортно. – Он принялся расписывать в подробностях новые симптомы своей болезни. Слушая этот лепет, Лонгфелло и Филдс не сводили глаз с другой стороны улицы. – Но довольно надоедать всем подряд своими унылыми хворями. Не срывать же из-за них Дантову сессию – однако вот уже которую неделю я не слышу о том ни слова! Я уже начал думать, что вы и вовсе забросили наше предприятие. Умоляю, дорогой Лонгфелло, убедите меня, что это не так.

– Мы всего лишь установили небольшой перерыв. – Лонгфелло вытянул шею, дабы разглядеть на другой стороне витрину и видневшуюся сквозь нее фигуру Пьетро Баки. Итальянец энергично жестикулировал.

– Мы весьма скоро их возобновим, можете не сомневаться, – добавил Филдс. На противоположном углу остановилась карета, загородив витрину лавки, а с ней и Баки. – Боюсь, нам пора, мистер Грин, – поспешно проговорил Филдс, хватая Лонгфелло за локоть и устремляясь вместе с ним вперед.

– Но вам же не туда, джентльмены! Ревир-Хаус в другой стороне, вы прошли мимо! – засмеялся Грин.

– А, да… – Пока Филдс подыскивал подходящее извинение, через оживленный перекресток проехали две новых коляски.

– Грин, – перебил его Лонгфелло. – Нам сперва необходимо заглянуть в одно место. Умоляю, отправляйтесь в ресторан, а после пообедайте с нами и с мистером Хоутоном.

– Я бы рад, да боюсь, моя дочь будет зла как собака, ежели я не явлюсь в срок, – забеспокоился Грин. – О, смотрите, кто идет! – Шагнув назад, он слетел с узкого тротуара. – Мистер Хоутон!

– Мои нижайшие извинения, джентльмены. – Рядом с ними возник неуклюжий человек, весь в черном, точно гробовщик, и вложил свою непомерно длинную руку в первую подвернувшуюся ладонь, каковая оказалась принадлежащей Джорджу Вашингтону Грину. – Я уже направлялся в Ревир-Хаус, когда вдруг краем глаза увидал вас троих. Надеюсь, вы не чересчур давно ждете; мистер Грин, дорогой сэр, вы с нами? Как поживаете, милый человек?

– Я измучен голодом. – Теперь Грин облачился в пафос. – Как возможно иначе, когда еженедельные Дантовы круги были моей единственной в этой жизни пищей?

Лонгфелло и Филдс наблюдали за улицей, отворачиваясь по очереди каждые пятнадцать секунд. Вход в «Уэйд и Сын» все также заслоняла назойливая коляска, на облучке терпеливо сидел возничий, точно ему было специально поручено вывести из себя господ Лонгфелло и Филдса.

– Вы сказали «были»? – удивленно переспросил Хоутон. – Филдс, это как-то соотносится с доктором Маннингом? Но ведь во Флоренции ждут к юбилею специальное издание первого тома! Ежели публикация будет отложена, я должен о том знать. Я не могу оставаться в неведеньи!

– Что вы, Хоутон, разумеется, нет, – уверил его Филдс. – Мы всего лишь слегка отпустили поводья.

– Но что же делать человеку, привыкшему получать раз в неделю свой кусочек рая, кто мне ответит? – театрально сокрушался Грин.

– Понимаю, – отвечал Хоутон. – Однако я волнуюсь: с вечно вздутыми ценами на печать подобных книг… я принужден спросить, способен ли ваш Данте компенсировать то, что намерены отнять Маннинг и Гарвард?

Грин воздел трясущиеся руки:

– Когда б возможно было единственным словом в точности передать мысль Данте, мистер Хоутон, таковым стало бы слово «Величие». В вашей памяти его мир навечно займет место подле мира реального. Одни лишь начертанные им звуки сохраняются в ушах со всей их резкостью, громкостью, либо сладостью, дабы возвращаться всякий раз ревом моря, стоном ветра, щебетанием птиц.

Баки вышел из лавки, и теперь им было видно, с каким восторгом он изучает содержимое своего ранца. Грин оборвал сам себя:

– Филдс? Послушайте, в чем дело? Что вы там высматриваете на другой стороне улицы?

Слегка дернув запястьем, Лонгфелло подал Филдсу знак отвлечь собеседника. В трудную минуту партнеры умудряются простыми жестами передавать друг другу сложные мысли, так что вяло приобняв старого товарища за плечи, Филдс разыграл перед ним спектакль.