Текст книги "Воспоминания воображаемого друга"

Автор книги: Мэтью Грин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 27

На ночь в доме остались два полицейских офицера, из тех полицейских, которые не спят. Я раньше встречал таких в полицейских участках. Они умеют не спать всю ночь, потому что полицейский участок никогда не закрывается.

Полицейские сидят в кухне, пьют кофе и смотрят телевизор. Странно, что в доме незнакомые люди, а Макса нет. Родителям Макса от этого, должно быть, тоже не по себе, потому что они не стали смотреть телевизор и рано поднялись в спальню.

Папа Макса хотел отправиться на его поиски, но шеф Нортон сказал, чтобы лучше он шел домой и немного поспал.

– Патрульные машины объезжают город, к поискам Макса привлечены волонтеры. Если вы хотите быть завтра полезным, вы должны отдохнуть.

– Что, если с Максом что-то случилось? – спрашивает папа Макса.

Я слышу в его голосе гнев, но это гнев от страха. Папа Макса нервничает и говорит очень быстро. У его страха громкий голос и красные от гнева щеки.

– Что, если он споткнулся, ударился головой и теперь лежит под каким-нибудь кустом, где ваши патрульные его не увидят? Или упал в открытый люк, или сам туда спустился? Что, если он сейчас лежит в луже в какой-нибудь канализационной трубе и истекает кровью?

Мама Макса снова начинает плакать, и папа умолкает, не успев больше сказать ничего о том, как умирает Макс.

– Мы рассматриваем все варианты, – говорит шеф Нортон.

В отличие от папы Макса, он говорит спокойно. Шеф Нортон знает, что папа Макса не злится на него. Знает даже, что папа Макса боится. Пусть его зовут шеф Нортон, но я думаю, что он умнее, чем мне показалось.

– Мы уже осмотрели все люки в радиусе трех миль от школы и теперь расширяем радиус поисков. Да, есть возможность, что Макс залез куда-то, где наши люди не могут его увидеть, и не может выбраться. Но все участники поисков предупреждены о такой возможности. Можете быть уверены, они заглянут под каждый камень.

Папа Макса прав: Макс оказался там, откуда не может выбраться. Но как бы внимательно ни смотрели вокруг те, кто его ищет, – это им не поможет.

После этого разговора родители Макса отправились домой. Дома они показали полицейским, где кофейник, туалет и телефон, и сказали, что идут спать.

Телевизор они включать не стали, хотя я не помню ни одного вечера, когда бы они не включили телевизор. Мама Макса приняла душ и теперь сидит на постели и расчесывает волосы. Папа Макса тоже сидит с краю и вертит в руках телефон.

– Я все время думаю о том, как ему сейчас, должно быть, страшно, – говорит мама Макса.

Она перестает расчесывать волосы.

– Знаю, – говорит папа Макса. – Мне все кажется, что он где-то застрял. В каком-нибудь подвале заброшенного дома, или, может быть, он нашел где-нибудь в лесу пещеру и не может выбраться. Но где бы он ни был, он один и ему страшно.

– Я только надеюсь, что с ним Будо.

Я даже вскрикиваю, когда мама Макса произносит мое имя. Я знаю, она считает, что Макс меня придумал, но на долю секунды мне кажется, что она считает меня настоящим.

– Я об этом не подумал, – признается папа Макса. – Все, что угодно, только бы ему было легче, только бы он меньше боялся.

Мама Макса начинает плакать, а потом и папа. Только папа плачет молча. Мне видно, что он плачет, но видно и то, что он думает, что это незаметно.

– Я хочу понять, что мы сделали не так, – говорит мама Макса и продолжает плакать. – Я все время думаю, что это мы виноваты.

– Перестань, – говорит папа Макса.

По его голосу я слышу, что он перестал плакать, но не знаю, как долго это продлится.

– Эта чертова учительница не уследила за Максом, он, наверное, пошел погулять и заблудился. Он что-то увидел, что-то привлекло его внимание, и он попал в ловушку. Нам есть о чем волноваться и без того, чтобы винить себя.

– Ты не думаешь, что его кто-то похитил?

– Нет, – говорит папа. – Чушь. Нет, его найдут в каком-нибудь колодце, или в подвале заброшенного дома, или в сарае на чьем-нибудь заднем дворе. Ты же знаешь Макса. Он, может, уже и слышал, как его зовут, но не отозвался, потому что не любит разговаривать с чужими людьми. Кричать он тоже не любит. Ему холодно и страшно, но с ним все будет хорошо. Вот во что я верю. Я всем сердцем верю, что с ним все будет хорошо.

Его слова полны надежды, и я думаю, что папа Макса действительно верит в то, о чем говорит. И я думаю, что мама Макса тоже начинает в это верить. На секунду даже я начинаю в это верить. Я хочу поверить.

Родители Макса обнимаются и не отпускают друг друга. Скоро мне становится неловко сидеть рядом с ними, и я ухожу. Они все равно скоро лягут спать.

Сегодня я не хочу идти на автозаправку. Ди и Салли там нет, и я не хочу, чтобы что-то мне напоминало о тех, кого больше нет в моей жизни. Грэм. Ди. Салли. Макс. Автозаправка была одним из моих самых любимых мест, но теперь уже нет.

Но и дома оставаться я тоже не могу. Только не всю ночь. Мне кажется, нехорошо сидеть в спальне родителей Макса, но сидеть одному в комнате Макса мне не хочется. В гостиной и в кухне тоже. Там полицейские, которые смотрят какое-то из тех телешоу, где один человек разговаривает с кучкой людей, которые считают его смешнее, чем считают те, кто смотрит на них по телевизору.

Вообще, мне как-то странно, что в нашем доме чужие люди.

Мне надо с кем-нибудь поговорить. На свете не так много мест, где воображаемый друг может с кем-то поговорить, тем более ночью.

Но одно такое место я знаю.

Глава 28

Детская больница стоит через дорогу от взрослой, куда я теперь не хожу. С тех самых пор, когда я там встретил одного воображаемого друга, взрослого и очень злого. Иногда я даже в детской больнице начинаю нервничать, потому что она близко от взрослой.

Но в детской больнице всегда можно встретить воображаемых друзей. Здесь даже лучше, чем в школе. В школе много детей, но большинство оставляет своих воображаемых друзей дома, потому что трудно болтать или играть с воображаемым другом, когда вокруг учителя и другие дети. Ребенок может взять с собой воображаемого друга в детский сад, и то только в первый день. Потому что ребенок (если он не такой, как Макс) быстро сообразит, что трудно завести новых друзей, если болтаешь с кем-то, кого никто не видит. Вот тут и наступает момент, когда исчезает большинство воображаемых друзей.

Их убивает детский сад.

Но детская больница – хорошее место, чтобы встретить воображаемых друзей. Я пришел сюда, когда Макс ходил в первый класс. Тогда учительница миссис Кропп сказала нам, что больницы никогда не закрываются. Она рассказывала детям о службе «911». Этот номер нужно набирать на телефоне, когда оказываешься в опасной ситуации.

Если бы я умел нажимать кнопки на телефоне, я бы набрал этот номер, когда миссис Паттерсон украла Макса.

Миссис Кропп сказала, что набрать номер 911 можно в любое время, потому что скорая помощь и больницы работают круглые сутки. Потому как-то ночью, когда мне не хотелось на автозаправку, я пошел в больницу, которая была на расстоянии почти в шесть раз большем, чем автозаправка.

Все дети в детской больнице чем-нибудь больны. Кто-то болен день или два. Они падают с велосипедов и ушибают голову или подхватывают какую-то гадость, которая называется пневмония. Но есть дети, которые подолгу лежат в больнице, потому что они по-настоящему больны. У большинства, особенно у тех, кто болен по-настоящему, есть воображаемые друзья. Наверное, потому, что они им нужны. Некоторые из этих детей бледные и худые, и у них нет волос. Некоторые просыпаются посреди ночи и тихо плачут, так что их никто не слышит и никто не беспокоится за них. Больные дети знают, что они больны, а по-настоящему больные дети знают, что болеют по-настоящему. Им всем страшно. Так что многим нужен воображаемый друг, чтобы не оставаться в одиночестве, когда родители уходят домой, а с детьми остаются одни только пикающие аппараты с мигающими лампочками.

Лифт в больнице для меня – хитрое препятствие, потому что я не умею проходить сквозь двери лифтов. Я могу проходить сквозь стеклянные двери и деревянные, сквозь двери в спальню и даже сквозь дверцы автомобилей, но не умею проходить сквозь двери лифта. Я думаю, это потому, что Макс боится лифтов и никогда ни в один не заходил, так что он не считает двери лифтов нормальными дверями. Они для него двери-ловушки.

Но я хочу подняться на четырнадцатый этаж, и мне легче сделать это на лифте. До четырнадцатого этажа слишком много ступенек. Но я должен удостовериться, что в лифте есть место для меня. Дело в том, что люди меня, конечно, не видят и не чувствуют, но, если их в лифте слишком много, они могут толкнуть меня или зажать в угол.

Впрочем, не совсем так. Меня нельзя толкнуть по-настоящему. Но меня толкает идея переполненного лифта, то есть я хочу сказать, что чувствую, когда много людей, хотя они меня – нет. Бывало, в лифт набивалось столько людей, что они зажимали меня в угол, и я начинал чувствовать то же самое, что чувствует в лифтах Макс. Мне тесно, я в ловушке, я задыхаюсь, хотя по-настоящему я не дышу. С виду я дышу, но вдыхаю я идею воздуха, а не воздух.

Это очень странно – быть воображаемым другом. Ты не можешь задохнуться, не можешь заболеть, не можешь упасть и разбить голову и не можешь заболеть пневмонией. Единственное, что может тебя убить, – это человек, который в тебя не верит. Такое у нас случается чаще, чем удушье, синяки и пневмония, вместе взятые.

Я жду, когда женщина в синем костюме нажмет кнопку. Она вошла в больницу следом за мной. Я ведь не умею нажимать кнопки, так что мне приходится ждать, когда кто-нибудь это сделает. А потом мне остается надеяться, что этот человек выйдет на этаже хотя бы рядом с тем, который нужен мне. Женщина в синем костюме нажимает кнопку одиннадцатого этажа. Неплохо. Если в лифт больше никто не зайдет, я тоже выйду на одиннадцатом этаже и поднимусь по лестнице на четырнадцатый.

В лифт, пока мы ехали на одиннадцатый этаж, никто не зашел, так что на четырнадцатый я поднимаюсь пешком.

В плане четырнадцатый этаж похож на паука: в середине круга работают врачи, а от этого круга в разные стороны тянутся четыре коридора. Я иду по коридору в круг. Все двери, которые выходят в коридор, открыты. Это еще одно достоинство детской больницы. Здесь врачи не закрывают до конца двери в детские палаты. Потому воображаемым друзьям, которые не умеют проходить сквозь двери, не приходится сидеть в палате всю ночь.

Сейчас поздно, и в коридоре тихо. Тихо на всем этаже. В большинстве помещений темно. В центральном круге несколько молодых женщин-врачей, которые сидят и стоят за стойкой, что-то записывают в блокноты и спешат в палату, когда жужжит сигнал вызова. Они как те офицеры полиции, которые никогда не спят. Они могут бодрствовать до самого утра, но непохоже, что им это нравится.

В конце одной из лап паука есть комната с диванами и мягкими креслами, где много игр и журналов. Здесь днем отдыхают больные дети. Ночью здесь встречаются воображаемые друзья, которые не спят.

Раньше я думал, что все воображаемые друзья обходятся без сна, но Грэм сказала, что по ночам спит, так что, возможно, в больнице есть воображаемые друзья, которые спят в палатах своих друзей.

Я представляю себе, как Грэм спит в постели рядом с Меган, и мне снова хочется плакать.

Сегодня в комнате отдыха три воображаемых друга, что совсем немного. Они и выглядят как воображаемые друзья. Один мальчик похож на человека, только ноги и ступни у него малюсенькие и какие-то размытые, а голова по сравнению с телом слишком большая. Он похож на одну из тех кукол на столе миссис Госк, у которых голова держится на пружинках. Но у него есть уши, брови и пальцы, и он больше других похож на человека. И все-таки у него такая огромная голова, что я не понимаю, как он выглядит, когда ходит.

Рядом с этим мальчиком сидит девочка ростом с бутылку газировки. У нее желтые волосы и нет ни носа, ни шеи. Голова у нее сидит на плечах, как у снеговика. Она не моргает.

Третий воображаемый друг похож на ложку ростом с мальчика, с круглыми большими глазами, крохотным ртом, а ноги и руки у него как палки. Он весь серебряного цвета, и на нем нет одежды, но она ему и не нужна, потому что, если не считать рук и ног, он просто ожившая ложка.

Я даже не понимаю, это он или она. Бывают такие воображаемые друзья – ни мальчики, ни девочки. Думаю, и он просто ложка.

Когда я вхожу в комнату, они умолкают и смотрят на меня. Но не смотрят мне в глаза, наверное, потому, что приняли меня за человека.

– Привет, – говорю я.

Ложка от удивления открывает рот, мальчик с головой на пружинке подпрыгивает, и его голова подпрыгивает в точности как у куклы на столе миссис Госк.

Маленькая худенькая девочка сидит спокойно. Она даже не моргнула.

– Я думал, ты настоящий, – говорит Ложка.

Он так удивлен, что запинается. Голос у него мальчишеский, так что я думаю, что он ложка-мальчик.

– Я тоже! – говорит мальчик с головой на пружинке, он очень разволновался.

– Нет. Я такой же, как вы. Меня зовут Будо.

– Вот это да. Ты так похож на настоящего! – говорит Ложка и таращит на меня глаза.

– Я настоящий. Такой же настоящий, как вы.

Каждый раз, когда я встречаюсь с воображаемыми друзьями, у нас происходит такой разговор. Они всегда удивляются, что я не человек, и всегда говорят, что я очень похож на настоящего. Потом мне приходится напоминать им о том, что они тоже настоящие.

– Конечно, – говорит Ложка. – Но ты выглядишь как настоящий человек.

– Знаю, – отвечаю я.

После небольшой паузы Ложка сообщает:

– Меня зовут Спун. [13]13
  Спун(spoon) – ложка (англ.).


[Закрыть]

– А меня Клут, – вступает в разговор мальчик с головой на пружинке. – А она – Саммер.

– Привет, – говорит девочка тоненьким-тоненьким голосом.

Она сказала только одно слово, но я понял, что она печальна. Я еще не встречал таких печальных девочек. Она печальнее даже, чем папа Макса, когда Макс не хочет по-настоящему играть с ним в мяч.

Ей грустно, может, как мне оттого, что исчезла Грэм.

– У тебя здесь кто-то есть? – спрашивает Спун.

– О чем ты?

– Твой друг-человек лежит в этой больнице?

– Нет, – говорю я. – Просто в гости зашел. Я прихожу сюда иногда. Тут хорошее место, для того чтобы найти воображаемых друзей.

– Это правда, – говорит Клут и кивает, из-за чего его голова вертится по кругу. – Мы с Эриком в больнице уже неделю, и я за всю жизнь не встретил столько воображаемых друзей, сколько здесь.

– Эрик – это твой друг-человек? – спрашиваю я.

Голова Клута подпрыгивает, что означает «да».

– Сколько ты живешь? – спрашиваю я.

– С летнего лагеря, – отвечает он.

Я считаю месяцы с начала лета:

– Значит, пять?

– Не знаю. Я не умею считать месяцы.

– А ты? – спрашиваю я у Спуна.

– Третий год, – говорит он. – Ясли, детский сад и вот теперь первый класс. Итого три года. Так?

– Да, – говорю я.

Я удивляюсь тому, сколько он продержался. Воображаемые друзья, непохожие на людей, обычно быстро исчезают.

– Три года – это много, – говорю я.

– Знаю, – говорит Спун. – Я не встречал никого старше себя.

– Мне почти шесть, – говорю я.

– Шесть чего? – спрашивает Клут.

– Шесть лет, – отвечаю я. – Макс сейчас в третьем классе. Он мой друг-человек.

– Шесть лет? – переспрашивает Спун.

– Да.

Все замолкают и удивленно таращат на меня глаза.

– Ты оставил Макса?

Это спрашивает Саммер. У нее тоненький голос, но она меня удивляет.

– О чем ты хочешь сказать? – спрашиваю я.

– Ты оставил Макса дома?

– Вообще-то, нет. Макс сейчас не дома. Он уехал.

– О-о! – Саммер молчит немного, а потом спрашивает: – Почему ты не уехал вместе с Максом?

– Я не мог. Я не знаю, где он.

Я собираюсь рассказать о том, что случилось с Максом, но тут Саммер снова начинает говорить. Голос у нее все такой же тихий, но мне почему-то кажется громким.

– Я бы никогда не оставила Грейс, – говорит она.

– Грейс?

– Грейс – мой друг. Я никогда бы ее не оставила. Даже на секунду.

Я снова открываю рот, чтобы рассказать ей, что случилось с Максом, но она меня опережает:

– Грейс умирает.

Я смотрю на Саммер. Я открываю рот, чтобы сказать ей что-нибудь, но мне не хватает слов. Я не знаю, что сказать.

– Грейс умирает, – повторяет Саммер. – У нее лейкемия. Это очень плохо. Это хуже, чем заболеть самым тяжелым гриппом. А теперь она умирает. Доктор сказал маме Грейс, что она умирает.

Я все еще не знаю, что сказать. Я пытаюсь придумать какие-нибудь слова, от которых Саммер стало бы легче. Или мне стало бы легче. Но Саммер снова меня опережает:

– Так что ты не оставляй Макса надолго, потому что он тоже может умереть. Не теряй возможности побыть с ним, пока он жив.

Я вдруг понимаю, что голос у Саммер не всегда был таким тихим и печальным. Он тихий и печальный, потому что Грейс умирает, но были времена, когда Саммер улыбалась и была счастливой. Теперь я вижу, какой была Саммер раньше, как если бы увидел ее тень.

– Я серьезно, – говорит она. – Наши друзья не живут вечно. Они умирают.

– Знаю, – говорю я.

Но я не говорю ей, что все, о чем я сейчас могу думать, – это то, что Макс может умереть.

Вместо этого я рассказываю о нем Саммер, Спуну и Клуту. О том, что он очень любит «Лего» и миссис Госк. О том, как он зависает. Как не любит ходить в школьный туалет. О его родителях. О стычке с Томми Свинденом. А потом я рассказываю им о миссис Паттерсон и о том, что она сделала с Максом. Как его обманула. Как она обманула всех, кроме меня.

Но она и меня обманула, потому что иначе я сейчас был бы с Максом.

По тому, как они меня слушают, я могу сказать, что Спун лучше всех понимает, о чем я говорю. Зато Саммер лучше понимает, что я чувствую. Мне кажется, она испугалась за Макса, почти как я. Клут тоже слушает, но он похож на Паппи. Вряд ли он вообще что-то понимает, он просто старается не пропускать слова.

– Ты должен его найти, – говорит Спун, когда я заканчиваю рассказывать.

Таким тоном Макс разговаривает со своими солдатиками. Не говорит, а приказывает.

– Знаю, – говорю я. – Но я не знаю, что делать, когда найду Макса.

– Ты должен ему помочь, – говорит Саммер.

Голос у нее уже не слабый, он все еще тихий, но не слабенький.

– Знаю, – повторяю я. – Но не знаю как. Я не могу сказать полицейским или родителям Макса, где он.

– Я не сказала, что ты должен помочь полицейским, – говорит Саммер. – Я сказала – Максу.

– Не понимаю.

– Для начала ты должен его найти, – говорит Спун.

Клут поворачивается от меня к Саммер, от Саммер к Спун, потом снова ко мне, и его прыгающая на пружинке голова начинает раскачиваться.

Вряд ли он за нами поспевает.

– Ты должен ему помочь, – говорит Саммер, и голос у нее звучит раздраженно и даже зло. – Ты должен помочь ему вернуться домой к маме и папе.

– Знаю. Но если я не могу говорить с полицейскими или с родителями Макса…

– Ты должен это сделать сам, – стоит на своем Саммер.

Слова отдаются во мне как крик, хотя она говорит все тем же своим крохотным голосом. Он звучит, как и раньше, но теперь он вовсе не крохотный. Он огромный. И Саммер тоже. Она, как и была, ростом с бутылку газировки, но все равно кажется больше.

– Не полиция, а ты, – говорит Саммер. – Ты должен спасти Макса. Ты не понимаешь, какой ты счастливый.

– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я.

– Грейс умирает. Она скоро умрет, а я не могу ей помочь. Я могу только сидеть рядом и пытаться ее развеселить. Но я не могу ее спасти. Она умрет и исчезнет навсегда, а я не могу ей помочь. Я не могу ее спасти. А ты можешь спасти своего Макса.

– Я не знаю, что мне делать, – говорю я.

Я смотрю на маленькую слабую девочку с маленьким слабым голосом, но чувствую, что теперь это я маленький и слабый. У Саммер как будто на все есть ответ. Я, возможно, самый старый воображаемый друг в мире, но эта девочка знает все, а я – ничего.

Вот тогда я понимаю, что у нее может быть нужный мне ответ.

– Что будет с тобой, когда Грейс умрет? – спрашиваю я.

– Ты боишься, что Макс может умереть? – спрашивает Саммер. – Что эта учительница сделает так, что он умрет?

– Может быть, – говорю я.

Мне плохо оттого, что я об этом думаю, но это правда. Если гнать от себя мысль – это не значит, что она не приходит снова.

– Ты беспокоишься за Макса или за себя? – спрашивает Саммер.

Я хочу соврать, но не могу. Эта маленькая слабая девочка с тихим слабым голосом все понимает. Я это вижу.

– И за него, и за себя, – говорю я.

– Не нужно думать о себе, – говорит Саммер. – Макс может умереть, а ты можешь его спасти. Ты можешь спасти и себя, если спасешь его. Но это не важно.

– Что будет, когда Грейс умрет? – снова спрашиваю я. – Ты тоже умрешь?

– Это не имеет значения, – говорит Саммер.

– Почему? – спрашиваю я.

– Да, – говорит Спун. – Почему?

У Клута подпрыгивает на пружинке голова – он тоже хочет знать. Мы все хотим знать, почему это не имеет значения.

Саммер молчит, и я снова задаю свой вопрос. Мне страшно его задавать. Я немного боюсь Саммер. Не могу объяснить почему, но это правда. Боюсь маленькую слабую девочку с маленьким слабым голосом. Но все равно спрашиваю:

– Ты умрешь, когда умрет Грейс?

– Думаю, да, – говорит Саммер и смотрит на свои маленькие ножки, а потом поднимает голову и смотрит на меня. – Надеюсь, что да.

Мы очень долго молча смотрим друг на друга, а потом она спрашивает:

– Ты спасешь Макса?

Я киваю.

Саммер улыбается. Я первый раз вижу, как она улыбается. Улыбка появляется на ее лице всего на одну секунду и сразу исчезает.

– Я спасу Макса, – говорю я.

А потом, потому что думаю, что это важно сказать, особенно важно для Саммер, я добавляю:

– Обещаю.

Саммер снова улыбается.