Текст книги "Франкенштейн, или Современный Прометей"

Автор книги: Мэри Шэлли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я не желаю вспоминать о событиях, при мысли о которых меня бросает в холодную дрожь и которые произошли по моей вине. Будь проклят тот день, в который ты, мерзкий злодей, появился на свет божий! И пусть будут прокляты руки, сотворившие тебя! Невозможно словами передать то, к какому несчастью ты меня привел. Ты не оставил мне возможности подумать над тем, насколько я справедлив или несправедлив к тебе. Прочь с моих глаз, ненавистный урод!

– Хорошо, мой создатель, я избавлю тебя от необходимости видеть твоего урода, – сказало чудовище и поставило перед моими глазами свои мерзкие ладони, которые я с силой оттолкнул от себя. – Но это не помешает тебе выслушать меня и подарить мне свое сочувствие. Я прошу этого во имя тех добродетелей, которые еще теплятся во мне. Выслушай меня; мой рассказ будет долгим и необычным. Но здесь для тебя будет слишком холодно, и я предлагаю пойти в мою хижину на горе. Сейчас солнце стоит высоко, и прежде чем оно скроется за теми заснеженными обрывами и будет освещать другую часть мира, я закончу свой рассказ, и ты сможешь вынести решение – стать мне безопасным для людей и вести праведную жизнь или продолжать быть их палачом и превратить их жизнь и твою собственную в ужасный кошмар и руины.

Сказав это, он повернулся и пошел через ледник. Я решил следовать за ним. Из-за своего волнения я ничего не ответил ему, но подумав над его словами, я решил по меньшей мере выслушать его рассказ. К этому меня подтолкнуло частью любопытство, а частью – все-таки возникшее у меня чувство сострадания. Я подозревал его в убийстве моего брата и очень хотел найти этому подтверждение или опровержение. Помимо этого, я впервые почувствовал перед собой тот долг, который создатель должен отдать своему творению. Я пришел также к выводу, что должен сначала сделать его счастливым, а потом уже осуждать его злонамеренность и порочность. В результате таких умозаключений я уступил его просьбе. Вскоре мы пересекли ледник и поднялись на гору напротив. Воздух был холодным, и возобновился дождь. Мы вошли в его хижину. В поведении злодея чувствовалось ликование, а мое настроение было подавленным и мрачным. Монстр развел огонь, а я сел рядом и приготовился его слушать.

ГЛАВА 11

«Первые дни своей жизни я помню очень плохо», – начал он, и продолжал: – Помню, что меня охватило сразу множество чувств: я одновременно видел, ощущал осязанием, слышал звуки и чувствовал запахи. Сумбур из моих чувств длился довольно долго, прежде чем я научился различать их. Помню, как мое тело пронзила вспышка света, заставившая меня закрыть глаза. Но наступившая за этим темнота немало меня обеспокоила. Однако как только я открыл глаза, свет снова поразил все мои нервы. Помню, что я шел куда-то вниз, чувствуя при этом, что в моих ощущениях происходят большие изменения. Поначалу вокруг меня все было темным, и я не мог ничего ни пощупать, ни увидеть. Со временем я научился уверенно ходить, обходить препятствия и перешагивать их. Когда свет стал для меня нестерпимым, а жара – слишком утомительной, я начал искать затененное место для отдыха и нашел его в лесу близ Ингольштадта. Там я прилег на берегу ручья и уже почти заснул, но почувствовал голод и жажду; это заставило меня встать и направиться на поиски пищи. Я поел ягод, которые нашел на кустах и в траве. Из ручья я попил воды и уже после этого смог заснуть.

Когда я проснулся, было темно и холодно. Кроме того, меня стало пугать инстинктивное чувство страха перед одиночеством. Перед тем как покинуть твою комнату, я, чтобы укрыться от холода, надел на себя какую-то одежду, но ее оказалось недостаточно для того, чтобы защититься от ночной росы. Я был бедным, беспомощным, несчастным созданием, ничего не знающим и не понимающим. Меня всего охватила острая душевная боль, и я заплакал.

Вскоре откуда-то появился мягкий, все более усиливающийся свет, от которого мое настроение немного улучшилось. Я вскочил на ноги и увидел светящийся предмет вверху за деревьями (позже я узнал, что это была Луна). Я разглядывал его с огромным любопытством. Светящийся предмет медленно перемещался и освещал все вокруг. Пользуясь этим, я вновь взялся собирать ягоды. Под одним из деревьев я нашел обширный плащ, который был очень кстати, потому что я совсем замерз. Укутавшись в него, я сел на землю. В голове моей царила полная сумятица и не было ни одной ясной мысли. Я видел свет и тьму, чувствовал голод и жажду; в моих ушах стояла какофония из множества звуков, и со всех сторон ко мне приходили бесчисленные запахи. Единственным предметом, который я мог четко выделить среди других, был тот, что ярко светил сверху; и я стал смотреть на него, и получал от этого большое удовольствие.

Так ночи сменялись днями, а дни – ночами, и через несколько таких перемен размеры светящегося сверху предмета значительно уменьшились, и я стал различать свои чувства и ощущения. Ко мне постепенно пришло сознание того, что прозрачный ручей дает мне воду для питья, а деревья своими листьями дают тень и защищают меня от солнца. Я был восхищен своим открытием, что приятные звуки, которые часто услаждали мой слух, производили маленькие крылатые существа, то и дело сновавшие перед моими глазами. Я со все большей четкостью стал видеть формы окружающих предметов и хорошо различал границы простирающегося надо мной свода, который давал свет. Я пытался воспроизводить пение птиц, которое мне так нравилось, но у меня ничего не получалось. Мои попытки выразить вслух свои чувства также были безуспешными, поскольку те звуки, которые из меня при этом вырывались, были такими ужасными, что пугали меня самого.

Светящееся ночное тело на некоторое время исчезло, но потом вновь появилось, но уже в уменьшенной форме, и светило по ночам, пока я был в лесу. К этому временя я уже хорошо различал свои ощущения, благодаря которым каждый день узнавал все больше интересного о том, что меня окружало. Глаза мои уже свыклись со светом и позволяли четко видеть формы предметов. Я уже хорошо видел насекомых на траве и постепенно стал отличать одни травы от других. Я установил, что воробьи издают резкие, малоприятные звуки, а звуки, которые издают дрозды, очень приятны и услаждают мой слух.

Однажды, в особенно холодный день я обнаружил огонь, оставленный, очевидно, нищими бродягами. Огонь – это было что-то, невероятно приятное на вид и дающее тепло. Он меня настолько обрадовал, что я сначала засунул руки прямо в него, но тут же их отдернул, вскрикнув от резкой боли. Из этого я сделал вывод, что одна и та же вещь может оказывать противоположные действия. После более детального ознакомления с огнем я установил, что он исходит из дерева. Это было просто прекрасно, потому что в лесу кругом валялось множество веток, которые я быстро собрал и положил на огонь. Однако огонь их не тронул. Это, очевидно, было обусловлено тем, что ветки были мокрые. К такому заключению я пришел после того, как, сидя возле огня, понаблюдал за ним. Оказалось, что мокрое дерево, которое лежало близко к огню, со временем высохло, и само загорелось. Поразмыслив над этим фактом, я потрогал рукой наложенные у огня ветки и, установив причину, собрал пригодное для горения дерево, которое бы могло высохнуть и дать достаточно огня. Таким образом, когда опустилась ночь, я, перед тем как заснуть, принял меры к тому, чтобы мой огонь ночью не погас. Для этого я тщательно накрыл его сухим деревом и листьями, а сверху положил мокрые ветки. Затем я расстелил на земле свой плащ, лег на него и спокойно заснул.

Проснулся я уже утром, и немедля проверил свой огонь. Я снял с него верхние ветки, и легкий ветерок быстро раздул пламя. Это надоумило меня соорудить из веток что-то наподобие веера, чтобы раздувать им пламя на теряющих жар углях. С наступлением следующей ночи я, к своему удовольствию, обнаружил, что огонь дает не только тепло, но и свет, а также то, что огонь очень удобен в приготовлении пищи. Об этом я догадался, когда нашел оставленные путешественниками обжаренные на огне остатки пищи, которые были вкуснее собираемых мною ягод. Я попробовал готовить пищу, укладывая ее на горящие угли. Приготовленные таким образом ягоды портились, но вкус орехов и кореньев значительно улучшался.

Однако пищи в том месте, где я обитал, становилось все меньше, и мне часто приходилось потратить целый день, чтобы собрать хоть несколько желудей и ими утолить голод. В связи с этим я решил перебраться в другое место, где бы я смог удовлетворять свои незначительные потребности. Основной сложностью такой миграции было то, как не потерять огонь, который попал ко мне случайно, поскольку я не знал, смогу ли я найти его снова. Мои раздумья и эксперименты над преодолением этой трудности не дали никаких результатов, и, завернувшись в свой плащ, я пошел через лес в том направлении, где садится солнце. Через три дня этого странствования я вышел на открытую местность. В ночь накануне выпало много снега, который ровным белым слоем покрыл все простирающееся передо мной пространство. Стоя босыми ногами на этом холодном мокром веществе, я смотрел в бесконечное белое безмолвие, и меня охватывала печаль. Было около семи утра, и мне первым делом нужно было найти пищу и какое-нибудь пристанище. Продолжая свой путь, я, наконец, увидел стоявшую на возвышении маленькую хижину, предназначенную, очевидно, для какого-нибудь пастуха. Такое строение я видел впервые, и оно вызвало у меня большое любопытство. Дверь хижины была открытой, и я вошел внутрь. В помещении возле огня сидел старик и готовил себе завтрак. Он повернулся на мой шум и, увидев меня, громко закричал и бросился наружу. Там он побежал через поле с прытью, которую вряд ли можно было ожидать от такого дряхлого старика. Внешность этого человека очень отличалась от всего того, что я видел ранее, и его быстрое исчезновение меня несколько удивило. Однако то, что я нашел в хижине, меня чрезвычайно обрадовало. Во-первых, в нее не проникал ни дождь, ни снег. Пол хижины был сухой, и она представляла для меня такое же исключительное и дивное убежище, каким являлся Пандемоний для демонов ада после их страданий в огненном озере. Я мигом проглотил остатки приготовленного пастухом завтрака, состоявшего из хлеба, сыра, молока и вина; впрочем, вино мне не понравилось. Утолив голод, я почувствовал сильную усталость, прилег на соломенную подстилку и заснул.

Когда я проснулся, был уже полдень, сверху ярко светило теплое солнце, а земля была покрыта белым, сверкающим снегом. Я решил возобновить свое путешествие и, собрав остатки завтрака в найденную здесь же сумку, пошел через равнину. Спустя несколько часов, уже к заходу солнца я пришел в какую-то деревню. Она выглядела просто сказочно! Ее небольшие хатки, более изящные дома и богатые особняки – все вызывали у меня большое восхищение. Овощи в огородах, молоко и сыр в окнах некоторых домов возбуждали мой аппетит. Я выбрал лучший из таких домов и зашел в него. Однако едва я переступил порог, как дети в доме, испугавшись, закричали, а одна из женщин упала в обморок. Всполошилась вся деревня; одни пустились наутек, а другие бросились на меня с камнями и палками. Я получил несколько сильных ударов и убежал в малозастроенную часть на околице деревни, где от страха забился в какую-то невысокую пристройку. Как выяснилось позже, эта пристройка относилась к изящному, приятного вида домику. После столь поучительного урока, в дом я заходить не рискнул. Мое убежище было сделано из дерева, но оказалось настолько низким, что я в нем, даже сидя, не мог выпрямить спину. Через щели в стенах внутрь задувал ветер, но от снега и дождя эта коморка защищала достаточно хорошо.

Таким образом, получив хоть какое-то убежище от погодных невзгод, а самое главное – от человеческого зла, я свернулся в клубок на полу и, счастливый, заснул.

Как только начало светать, я выполз из коморки наружу, чтобы рассмотреть домик и убедиться в возможности моего дальнейшего пребывания при нем. Коморка прилегала к задней стене дома, а по бокам ее с одной стороны располагался хлев для скота, а с другой – был устроен небольшой водоем с чистой водой. Вход в коморку был с одной стороны. Будучи в то утро снаружи ее, я с помощью камней и дерева позакрывал в ней все щели, чтобы меня не было видно, но так, чтобы из коморки в случае необходимости эту защиту можно было убрать и выбраться наружу. Свет в коморку попадал только через хлев, но мне было его вполне достаточно.

Пол в своем жилище я застелил чистой соломой. Заметив вдалеке фигуру приближающегося человека, я забрался назад в коморку, так как хорошо помнил обращение со мной людей накануне. Однако до того, как забраться в коморку, я позаимствовал у хозяев требующийся мне для питания на день кусок хлеба и кружку, с помощью которой я бы мог набирать воду из водоема. Пол коморки был немного приподнят, благодаря чему он был сухим, а близость коморки к каминной стене домика обеспечивала в ней достаточное тепло. Такие условия меня вполне устраивали, и я решил оставаться в коморке до тех пор, пока что-нибудь не произойдет, что заставит меня принять иное решение. Да и это был настоящий рай по сравнению с холодным лесом, где я жил до сих пор незащищенным от дождя на сырой земле. Я с удовольствием позавтракал и собирался уже отодвинуть доску для того, чтобы зачерпнуть немного воды, как услышал чьи-то шаги. Через щелку в стене я увидел молоденькую девушку, которая с ведром на голове проходила перед моей коморкой. У девушки были очень мягкие, благородные манеры, непохожие на те, с которыми мне довелось познакомиться при встрече с хозяйками домов и фермерскими работницами. Одета она была более чем скромно – в груботканую синюю юбку и льняной жакет. Волосы ее были заплетены в косу, но ничем не украшены, а в ее внешности и поведении угадывались настойчивость и печаль. Она скрылась из моего поля зрения, но приблизительно через четверть часа появилась вновь, с ведром, частично наполненным молоком. Когда она шла с этой явно тяжелой для нее ношей, навстречу ей вышел юноша, на лице которого было написано еще большее уныние. Он произнес какие-то печальные звуки, снял ведро с головы девушки и занес его в дом. Девушка последовала за ним. Спустя некоторое время юноша снова появился, неся в руках какие-то инструменты, и пошел через поле позади дома. Девушка была занята работой во дворе и в доме.

Я более тщательно обследовал свою коморку и обнаружил, что одно из окон дома когда-то выходило прямо в то место, где сейчас стоит коморка, но потом оно было забито досками. В одной из этих досок была очень узкая щель, через которую можно было видеть внутренность дома, а именно – комнатку, хорошо выбеленную и вычищенную, но почти без мебели. В одном ее углу, возле небольшого огня сидел старик. Голова его была опущена на руки, а в его позе ощущалась безутешная печаль. Девушка была занята уборкой дома, но сейчас из выдвижного ящика она достала какую-то вещицу, с которой она что-то делала своими руками, сидя возле старика. Старик взял в руки какой-то инструмент и стал извлекать из него звуки, еще более приятные, чем пение дрозда или соловья.

Эта картина была чрезвычайно трогательной и не оставила равнодушной даже меня, бедного скитальца, который ничего столь прекрасного еще не видел. Седая голова и благожелательное лицо старика сразу же завоевали мое расположение, а мягкие и благородные манеры девушки вызвали во мне чувство любви. Лившаяся из инструмента сладкозвучная мелодия была наполнена скорбью, которая вызвала на глазах у девушки слезы, остававшиеся незамеченными стариком до тех пор, пока они не переросли в громкие рыдания. Тогда старик произнес несколько звуков, и прекрасное создание, отложив в сторону свою работу, припало на коленях к ногам старика. Старик мягко поднял девушку и улыбнулся ей с такой добротой и любовью, что я ощутил в себе какие-то особенные чувства неодолимой природы; в них смешались боль и наслаждение, какие до сих пор во мне не вызывали ни голод, ни холод, ни тепло, ни пища. И под влиянием этих могучих эмоций я отдалился от окна с щелью.

Вскоре после этого вернулся юноша. На плечах он нес вязанку дров. Девушка встретила его у входа в дом и помогла снять ношу. Часть дров она занесла в дом и положила их в огонь. Затем они с юношей удалились в один из уголков дома, где он показал ей большую буханку хлеба и кусок сыра. Обрадовавшись этим продуктам, девушка принесла из огорода овощи, положила их в воду и для приготовления пищи поставила на огонь. После этого она вновь вернулась к своей работе, а юноша вышел в огород и занялся копкой корневых овощей. Приблизительно через час к нему вышла девушка и они вместе зашли в дом.

При появлении в комнатке молодых людей старик, который до сих пор сидел в глубокой задумчивости, обрадовался, и они все вместе стали есть приготовленную пищу. По завершении еды, которая не потребовала много времени, девушка вновь занялась уборкой дома, а старик вышел на несколько минут на воздух, где он под солнцем походил перед домом, опираясь на руку юноши. Ничто не могло быть прекраснее контраста между двумя этими чудесными людьми: седовласый старик с лицом, излучающим доброту и любовь, и юноша с тонким, изящным телом и необычайно правильными чертами лица. Глаза и поведение молодого человека выражали величайшую печаль и душевную боль. После прогулки старик вернулся в дом, а юноша с инструментами, отличающимися от тех, что были с ним утром, зашагал через поле.

Вскоре наступила ночь. Однако обитатели домика, как оказалось, могли с помощью свечей и дальше поддерживать в нем свет. Меня это невероятно удивило и одновременно порадовало, поскольку я, таким образом, получал возможность и удовольствие вести свои наблюдения за жизнью моих милых соседей и после захода солнца. В это время девушка и юноша занимались делами, смысл которых мне был непонятен. Старик же снова взял в руки свой инструмент и стал извлекать из него дивные мелодии, которые так очаровали меня утром. Как только он прекратил играть, юноша стал произносить монотонные звуки, которые не были похожими ни на гармоничные звуки из инструмента старика, ни на пение птиц. Позже я узнал, что юноша читал вслух, но поскольку в то время я еще не был знаком с письменностью, мне это было непонятным.

После непродолжительного чтения домочадцы потушили свет и, как я мог догадаться, пошли отдыхать.

ГЛАВА 12

Я лежал на своей соломенной подстилке, но заснуть не мог под влиянием впечатлений этого дня. Мне особенно запомнились благородные манеры обитателей домика и очень хотелось раскрыться и познакомиться с ними. Однако осмелиться на это было трудно из-за памяти о варварском обращении со мной жителей деревни. В связи с этим я решил, что, независимо от того, как будет развиваться мое отношение к обитателям домика, я буду тихо сидеть в своем убежище и, ведя наблюдение, буду пытаться определить те мотивы, которыми они руководствуются в своих действиях.

На следующее утро все семейство встало раньше восхода солнца. Девушка занималась уборкой в доме и приготовлением пищи, а юноша сразу же после завтрака куда-то ушел.

Этот день прошел в той же хозяйственной рутине, что и предыдущий: юноша работал снаружи, а девушка занималась различными делами внутри дома. Старик, который, по моим наблюдениям, был слепым, проводил свое время за музыкальным инструментом или в размышлениях. Молодые люди относились к старику с необычайно большой любовью и уважением. Они беспрестанно проявляли к ему всевозможные знаки внимания и с огромным радушием оказывали всяческие мелкие услуги. В ответ старик посылал им полные благодарности улыбки.

Однако назвать их абсолютно счастливыми было нельзя. Молодые люди – то он, то она – нередко уединялись и, очевидно, предавались грусти. Мне не были видны причины того, чтобы им чувствовать себя несчастными. Тем не менее, глядя на них, я глубоко переживал вместе с ними. Если такие славные люди чувствуют себя несчастными, думал я, то каким же несчастным должен быть я – бессловесный бродяга? Но почему же эти благородные и милые люди были несчастны? Ведь у них был (на мой взгляд) чудесный дом и все мыслимые удовольствия: у них был огонь для обогрева, когда им было холодно, и вкусная еда для утоления голода; они носили превосходную одежду и могли развлекаться в компанейских беседах, целый день обмениваться взглядами и любезностями. Тогда что же заставляет их плакать? Может быть действительно у них что-то болит? Поначалу все эти вопросы оставались без ответа, однако непрерывные наблюдения в течение длительного времени позволили мне выяснить много фактов, которые долго были для меня загадками.

Мои длительные поиски увенчались, наконец, обнаружением одной из причин, заставлявших этих милых людей предаваться печали. Этой причиной была бедность, которая давила на них великим гнетом. Питались они исключительно овощами со своего огорода и молоком от их единственной коровы, которая зимой, когда пищи у нее было мало, давала мала молока. Я думаю, они довольно часто испытывали острый голод, и особенно оба молодых члена семьи, поскольку я не раз видел, как они подкладывали свою долю еды на стол старику.

Эта доброта меня особенно сильно тронула, и я решил больше не пользоваться продовольствием из их запасов и стал кормиться лишь ягодами, орехами и кореньями, какие по ночам собирал в соседнем лесу.

Я нашел также другой способ оказания им помощи. Заметив, что юноша каждый день тратит много времени на собирание дров для обогрева дома, я ночью стал брать его инструменты, пользоваться которыми я быстро научился, и за одну ночь обеспечивал дом дровами на несколько дней.

В первое утро после такой ночи, когда девушка, открыв дверь, увидела приготовленный мной запас дров, она очень удивилась его большому количеству, и громко произнесла несколько слов, на которые к ней вышел юноша и тоже был очень удивлен. Я, наблюдая за этой сценой, был чрезвычайно доволен, что юноше не пришлось в этот день идти в лес, и он мог потратить свое время на ремонт дома и работу в огороде.

Хочу рассказать еще об одном важном моменте моих наблюдений. Я обнаружил, что обитатели домика могут сообщать друг другу о своих чувствах и ощущениях, издавая особые звуки. Произносимые ими слова могут у слышащего их человека вызывать удовольствие или боль, улыбки или печаль. Этот способ общения является поистине божественным, и я загорелся желанием овладеть им. Однако как я ни старался, у меня ничего не получалось. Они говорили очень быстро, а произносимые ими слова не имели очевидной связи с видимыми предметами, и мне не удавалось обнаружить какого-либо ключа, который бы позволил мне раскрыть тайну этой связи. Однако путем огромных усилий и неусыпных наблюдений в течение нескольких полных превращений луны я выяснил названия наиболее важных предметов домашнего обихода: огонь, молоко, хлеб и дрова. Я узнал также имена самих членов семейства. У юноши и девушки было по нескольку имен, а у старика только одно – отец. Девушку звали «сестра» или «Агата», а юношу – «Феликс», «брат» или «сын». Восторг, который я испытал, когда узнал значение и научился произносить каждый из этих сложных звуков, невозможно описать. Некоторые из слов, такие как «хороший», «дорогой», «несчастный», я научился только различать на слух, но не понимал их значений.

В этих занятиях я провел всю зиму. Благородные манеры и очарование обитателей домика очень привлекали меня к ним. Когда я видел их грусть, я тоже грустил, а когда они радовались, я радовался тоже. Я мало видел других людей, и если кто-то чужой заходил в дом, то его грубое, невежественное поведение сразу же бросалось в глаза и еще больше подчеркивало человеческие достоинства и интеллигентность моих друзей. Я заметил также, что старик часто старался приободрить своих детей, как он их иногда так называл, и советовал им отбросить свои печальные мысли, а присущие ему благожелательность и доброта при этом поднимали даже мой дух. На глазах Агаты, слушающей его советы с должным почтением, иногда появлялись слезы, которые она старалась спрятать. Однако по моим наблюдениям, на ее лице и в тоне голоса после этих советов отца все же появлялась радость. С Феликсом дела обстояли по другому. Он всегда выглядел самым печальным из них, и даже мне, не имевшему в этих делах никакого опыта, он казался переживающим более глубокие страдания, чем они. Однако, несмотря на более печальное выражение лица, голос его был неизменно бодрее, чем у его сестры. Особенно это было заметно, когда он разговаривал со стариком.

В моей памяти запечатлелось множество картинок, иллюстрирующих милые взаимоотношения обитателей домика. В условиях бедности и нужды, в которых они жили, Феликс собирал и с нежной радостью дарил своей сестре первые после зимы белые цветочки, выросшие из-под снега. По утрам, до того как она вставала, он прочищал дорожку, по которой она ходила в коровник. Кроме того, он носил воду из колодца и дрова из-под наружного навеса, всякий раз удивляясь их пополнению неведомой рукой. Днем он иногда куда-то уходил, я думаю – на работу к соседнему фермеру, поскольку, уйдя с утра, он возвращался только к обеду и при этом никаких дров не приносил. В остальное время он работал в огороде, а в морозное время года, когда в огороде делать было нечего, он занимался чтением вслух старику и Агате.

Эти чтения поначалу были для меня полной загадкой, однако затем я стал обращать внимание на то, что, читая, он произносил много таких же звуков, как и когда просто говорил. Таким образом, можно было предположить, что на бумаге он видел знаки, которые он знал как произносить, и у меня в связи с этим возникло страстное желание тоже научиться этому. Но как это сделать, если я не понимал даже звуков, которые эти знаки обозначали? Конечно, у меня был существенный прогресс в этой науке, но он был недостаточным даже для того, чтобы вести простейший разговор, хотя я и много приложил для этого усилий, поскольку совершенно очевидно, что хотя мне очень хотелось открыться милому семейству, мне нужно было сначала овладеть их языком, знание которого позволило бы мне смягчить впечатление от моего уродливого тела. На эту мысль меня навел тот контраст, контраст, который постоянно у меня перед глазами.

Меня приводила в восхищение красивая внешность обитателей домика – их грациозность, красота и мягкость тона их лиц. Какой же контраст с ними являло мое уродство, которое я увидел в своем отражении в водоеме! Вначале я в испуге отпрянул, не веря, что это действительно я. Но когда я убедился в том, что действительно являюсь этим монстром, которого вижу, меня охватило горькое чувство отчаяния и подавленности. Увы, я еще не совсем осознавал то фатальное значение, которое представляло для моей судьбы это уродство!

По мере того как все сильнее грело солнце и длиннее становился день, таял снег, открывая спрятанные под ним деревья и черную землю. Феликс становился все более занятым, и исчезали волнующие моих домочадцев признаки приближения голода. Как я узнал позже, пища обитателей домика была грубой, но вполне здоровой, и имелась у них в достаточном количестве. В огороде выросли новые овощи, которые они употребляли в пищу; и таких признаков довольства с каждым днем становилось все больше.

В полдень, если не было дождя (так они называли воду, что падала с небес), старик под руку с сыном ежедневно выходили на прогулку. Дождь шел довольно часто, но свежий ветер после него быстро осушал землю, и погода становилась лучше, чем была до дождя.

Каждый новый день моей жизни в коморке в точности повторял предыдущий. По утрам я наблюдал за движением членов семейства по двору и в доме, а когда они расходились по своим занятиям, я засыпал; остальная часть дня проходила в наблюдениях за моими соседями. В лунную или звездную ночь, когда они удалялись на отдых, я шел в лес за дровами и собирал там себе пищу. Возвратившись, я, если это было нужно, очищал дорожки от снега и делал работы, которые бы днем пришлось выполнять Феликсу. Эти работы, выполняемые неведомо кем, очень удивляли семейство, и я пару раз слышал, как они по этому поводу высказывались словами: «добрый дух», «прекрасно»; но я тогда еще не понимал значений этих слов.

Я стал более любопытным и пытался распознать причины, которые определяют настроение этих славных людей; я хотел знать, почему Феликс выглядит таким несчастным, а Агата – такой печальной. Я думал (О, несчастный глупец!), что смогу снова сделать счастливыми этих достойных людей. Когда я спал или бродил где-то вдали от дома, перед моими глазами всегда стояли образы почтенного слепого отца, благородной Агаты и бесподобного Феликса. Я смотрел на них, как на всемогущих существ, которые могут быть властителями моей дальнейшей судьбы. Я представлял в своем воображении сцены того, как я буду представляться им, и как они меня примут. Я представлял, что сначала они будут относиться ко мне с отвращением, но я своими благородными манерами и утешительными словами смогу изменить их мнение о себе и завоюю сначала их расположение, а затем их любовь.

Эти мысли воодушевляли меня и разжигали во мне еще большее желание изучить язык. Мои органы речи и в самом деле были грубыми, но хорошо поддавались управлению. И хотя мой голос был совсем не похож на их мягкие и нежные голоса, я все же мог достаточно легко произносить слова, значения которых были мне понятны. Это как в басне про осла и собачонку, где нежный и тонкий душой, но неуклюжий осёл не хотел терпеть грубое обращение и попытался испросить у хозяина вместо ударов и ругани – деликатность и любовь.

От благотворных весенних ливней и мягкого тепла земля словно преобразилась. Люди, которые до сих пор прятались по своим домам, теперь все разбрелись по полям и занялись сельскохозяйственными работами. Птицы радостно щебетали, а листья на деревьях начали буйно распускаться. О, благодатная земля! Еще совсем недавно такая холодная и сырая, теперь ты можешь быть обителью богов! Очарование окружающей природы возвышало мою душу. Прошлое из моей памяти стерлось, настоящее ничем не беспокоило, а будущее сверкало золотом надежды и предвкушением радости.