Текст книги "Руководство для девушек по охоте и рыбной ловле"

Автор книги: Мелисса Бэнк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

ХУДШЕЕ, ЧТО МОЖЕТ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ МОЛОДАЯ ПРОВИНЦИАЛКА

Сохраняй атмосферу спокойствия – и дети не будут волноваться.

Учебное пособие для моряков под редакцией Хелси К. Херсхофа

1

Отец уже несколько лет страдал белокровием, но только недавно сообщил об этом мне и брату. Он объяснил, что не хотел, чтобы его болезнь была помехой в нашей жизни. И поведал, что до последнего времени она не очень-то его и беспокоила. «Я всегда был очень счастлив», – сказал он. По-моему, он хотел, чтобы и мы смотрели на вещи так же, как он.

Это разговор произошел воскресным утром в нашем загородном доме, когда мы втроем сидели на крытом крыльце. Была ранняя весна. Мама в тот день хлопотала по дому, готовила завтрак и разливала кофе, пропалывала сад и наполняла кормушку для птиц. Было тепло, но не жарко, как и бывает весной; синее небо затянули тяжелые облака, розовые и красные азалии только начинали цвести.

* * *

Я позвонила отцу из Нью-Йорка в конце рабочего дня. Он только что вернулся домой из своего офиса.

– Привет, милая! – сказал он.

Я знала, что он был на кухне, где попивал джин с тоником, пока мама готовила обед. Его голос был, как обычно, твердым и уверенным. Я старалась говорить спокойно и деловито. Когда он спросил, что я собираюсь делать вечером, я заглянула в лежащую на моем столе газету: писатель, чье выступление я слышала по радио, проводил встречу с читателями в деловом центре города. Я решила сходить туда, о чем и сказала отцу.

Положив трубку, я посмотрела в окно на здание напротив. Это был тот самый год, когда все вокруг говорили: «Работать надо не долго, но с умом!» Поэтому все конторы уже опустели, сотрудники ушли, и видны были только уборщицы в серых и синих халатах, сновавшие по одной и по две на каждом этаже. Уборщица входила в офис и занималась своим делом. Вскоре свет гас – она переходила в следующее помещение.

Я услышала в коридоре шаги Бланки, вытряхивающей корзины для бумаг и толкающей свою тележку дальше.

Бланка – мой близнец на социальной лестнице.

* * *

Я была восходящей звездой в Н. до тех пор, пока Мими Хаулетт, выпускающий редактор, не решила, что я – всего лишь огонек на пролетающем самолете.

Через несколько дней после своего появления в издательстве она пригласила меня на завтрак. В ресторане люди сразу же стали на нас оглядываться. Кто-то знал Мими и махал ей, другие просто смотрели на нее, потому что она была довольно красивой и вела себя так, будто она некая знаменитость.

Я тоже не удержалась и уставилась на нее, словно она сделана из другого теста. По внешним данным она вполне сошла бы за топ-модель: крупная голова, фигура-тростиночка, бледная кожа, льдисто-зеленые глаза и настолько миниатюрный нос, что непонятно было, как через него дышать. Картину прекрасно дополняли мягкая фетровая шляпа, костюм цвета древесного угля – короткий жакет с юбкой, доходящей до лодыжек, – и изящные сапожки со шнуровкой. Она могла быть идеальной героиней романа Эдит Уортон «Век невинности». Все выглядело замечательно, не считая того, что с нею была я в своем мешковатом шерстяном платье – типичная фабричная работница из документального фильма.

Особо следует сказать о ее голосе, вкрадчивом и временами переходившем на шепот. Шелест ветерка, который иногда прерывался неприличным, но вполне уместным словцом, звучавшим экспрессивно и непринужденно, как в устах мужчины, выражающего свои идущие от самого сердца эмоции.

Она начала разговор с того, как ей жаль мою бывшую начальницу Дори, которую уволили. Слова ее звучали искренне, вряд ли она кривила душой.

Потом она заговорила о книгах, на которых мы выросли, в том числе о классиках, прочитанных еще в школьные годы.

Она сказала, что училась в Принстоне, и спросила, где училась я. Когда я назвала ей свой крошечный колледж, она обронила, что вроде бы слышала о нем, и добавила:

– Кажется, там училась сестра моего приятеля.

Она вовсе не хотела таким образом принизить мое образование и поставить меня в неловкое положение. И все же, сидя напротив нее, я вспомнила о случаях пренебрежительного отношения ко мне моих коллег, объясняемых тем, что я не получила серьезного образования. Я вспомнила тощие конверты со своим жалованьем и то, как неприятно было говорить об этом за ужином с отцом.

Мими спросила:

– С тобой все в порядке?

– Да, – сказала я. – Ты не против, если я закурю?

* * *

Я пыталась избегать Мими. Ее присутствие, казалось, вызывало у меня в памяти все случаи неприязненного отношения ко мне со стороны окружающих: учителей, смотревших на меня как на неперспективную ученицу, мальчиков, которые не отвечали мне взаимной симпатией. Рядом с ней я снова становилась четырнадцатилетней.

Вряд ли моя реакция была ей в диковинку, но и удовольствия ей не доставляла. Поэтому она старалась выказывать мне свое расположение, великодушно укрывая меня своим белым крылом.

Она приносила помаду, которую больше не употребляла, шелковые шарфики, которые – по ее мнению – мне нравились. Сообщала о дешевых распродажах в Бергдорфе и Барни. Рассказала мне о квартире, прослышав о которой моя подруга Софи сразу же завелась.

Для начала Мими попросила меня прочитать одну из представленных на рассмотрение рукописей. И сказала:

– Думаю, она могла бы тебя заинтересовать.

Но вскоре стала давать мне целые кипы рукописей, которые сама не хотела читать: весь этот жуткий бесконечный самотек. При этом вела она себя исключительно деликатно, словно просила меня об одолжении и я могла ей отказать.

Помимо своей воли я становилась простой помощницей редактора, каковую она решила из меня сделать, а не полноправным редактором. Она то и дело объясняла мне тот или иной аспект издательского дела, и я с трудом заставляла себя не говорить в ответ: «Я это знаю», что могло быть истолковано как нежелание повышать квалификацию. Казалось, знания мои и в самом деле все убывают и убывают.

Через некоторое время Мими уже привыкла смотреть на меня оценивающе: что я из себя представляю и что из меня может получиться. Наверняка она сомневалась в том, что я занимаюсь своим делом, и, кажется, была в этом права.

* * *

Сегодня днем Мими достала флакончик духов, и я протянула запястье, чтобы она, как обычно, попрыскала. Потом она сказала, что приходил литературный агент, интересовавшийся судьбой лирической повести «Таинственный юг», которую он подал на рассмотрение несколько недель назад, и спросила, что я знаю об этой рукописи. Я ответила, что поищу ее.

Я знала, где она: конечно же, под моим письменным столом, где валялись все рукописи, которые я еще не подготовила для Мими. Я положила «Таинственный юг» в сумку, пожелала уборщице Бланке спокойной ночи и помчалась в деловую часть города на литературную встречу.

Книжный магазин был переполнен, пришлось стоять у задних полок. Кто-то уже занял место у микрофона, приветствуя каждого входящего. Я сняла жакет и, свернув, положила на свою сумку и тут услышала, как человек у микрофона сказал: «Редактор этой книги – Арчи Нокс».

С тех пор как мы расстались, я несколько раз видела Арчи на литературных чтениях и издательских вечеринках. Первое время я подходила к нему, но он, едва кивнув, поворачивался ко мне спиной. Моя подруга Софи высказала предположение, что он избегает меня, поскольку до сих пор испытывает ко мне нежные чувства, хотя и скрывает это.

С того места, где я стояла, он не казался ни постаревшим, ни изменившимся. На нем был знакомый мне свитер из шотландской шерсти цвета овсянки. Он говорил, что в один присест прочитал рукопись романа «Чокнутый», забывая про еду и сон; он бодрствовал всю ночь и ел на завтрак китайскую тушенку, отведать которую не посоветует никому.

Арчи сделал паузу, и я поняла, что он меня заметил, – он сдвинул брови, закашлялся и свернул свое выступление.

Публика зааплодировала, автор романа Микки Лэмм, одетый в коричневый костюм и кроссовки, обнял Арчи. Манеры и внешность Микки вполне соответствовали его голосу: искорки в глазах, подпрыгивающая походка, кривая улыбка. Казалось, будто он состоит из щенячьих хвостов, хотя ему, вероятно, было уже за сорок.

Когда аплодисменты смолкли, он произнес в микрофон: «Арчи Нокс, несомненно, лучший из редакторов». И захлопал в ладоши, вынуждая своих слушателей сделать то же самое. Затем со скоростью девяносто слов в минуту призвал всех присутствующих писателей посылать рукописи Арчи Ноксу в К. и дал полный адрес издательства, включая почтовый индекс. После чего – уже голосом диктора – повторил этот адрес еще раз.

Я не видела, где Арчи, но ощущала его присутствие. Я закрыла глаза и, пока Микки читал, представляла себе Арчи, склонившегося с карандашом над рукописью.

Роман «Чокнутый» представлял собой воспоминания о детстве, а в главе, которую читал Микки, речь шла о том, как он в детстве воровал таблетки из медицинского кабинета своего отчима – психиатра. Как выяснилось, таблетки были всего лишь средством против морской болезни, хотя Микки и его друзья вообразили, будто бы открыли для себя волшебный кайф, и он продолжал воровать их.

Судя по прочитанному отрывку, Микки в юном возрасте был дерзким дьяволенком, порхающим эльфом, веселым шалопаем, что особенно проявилось, когда он попался на краже и отчим спросил: «У тебя что, морская болезнь?»

Аудитория отозвалась смехом, в котором я различила и смех Арчи. Мне невыносимо было думать о том, что он в очередной раз меня проигнорирует. Когда отзвучали аплодисменты, я подхватила сумку и быстро двинулась к выходу, по пути услышав, как кто-то из публики задал стандартный вопрос:

– Что вы читали для вдохновения?

– Стены ванной комнаты, – ответил Микки.

* * *

Я жила в Виллидже в старой квартире моей тети Риты. Проживала я там нелегально, фактически туда не переезжая. В любом случае расположиться там было негде: ее веши так до сих пор и не вывезли. То, что квартира бесхозная, легче было определить по моему присутствию, нежели по отсутствию ее владелицы. Единственным местом, где мне нравилось находиться, была маленькая терраса, но читать я там не могла. Так что, запасшись диетическим лимонадом и стаканом с подстаканником, я расположилась с рукописью «Таинственного юга» за громоздким обеденным столом. Роман начинался с описания флоры – дремучих лесов, диких кустарников, удушающих лиан, – после чего автор переходил к животному миру, если допустимо относить к этому миру жуков. Жуки, жуки, жуки – и такие крошечные, что их трудно разглядеть, и крупные, как птицы, и целые полчища жуков, и жуки-одиночки, жуки кусающие, жалящие и забирающиеся человеку в нос. Проза была плотной и поэтичной, читать ее было все равно что разбирать плохой почерк: уже через несколько страниц мои глаза начали разбегаться в стороны, и из опасения потерять нить словесной вязи я отложила чтение. Так что когда зазвонил телефон, я сразу же схватила трубку.

Арчи сказал:

– Это я. – И спросил так, словно мы расстались не два года назад, а вчера: – Что случилось?

Я была слишком удивлена, чтобы отвечать. Потом расплакалась и не могла остановиться.

Арчи терпеть не мог, когда при нем плакали, – не то чтобы это причиняло ему боль, а просто не выносил слез. Я поняла, что он звонил с платного телефона, вероятно обедая вместе с Микки и его окружением, но он ничего об этом не сказал.

Наконец я произнесла:

– У моего папы лейкемия.

– Милая! – только и вымолвил он, но в этом слове я услышала все, что мне было надо. Он велел мне не плакать и завтра прийти к нему пообедать.

2

Арчи встретил меня в дверях. На нем был черный кашемировый свитер, который я подарила ему на Рождество.

– Привет, дорогая! – сказал он, как бы похлопав меня по плечу.

Позади него на обеденном столе стояли пионы. Белые, с красно-фиолетовыми каемками, они пока еще были сжаты в крохотные кулачки.

– Боже мой, – сказала я, – мои любимые!

– Я знаю, – отозвался он, а глаза его сказали: «Тебе явно не по себе».

Наливая в стаканы содовую и выдавливая туда лимон, он рассказал мне, как стоял, склонившись над этими пионами, и просил, приказывал, умолял их раскрыться, но они проявили такое же упрямство, как и я в самом начале нашего знакомства.

– Может быть, они тут видели кого-то еще? – спросила я.

На обед были крабы в мягких панцирях – еще одна любимая мною вещь. Пока Арчи тушил их в соусе, я рассказала ему, что у моего отца не та форма лейкемии, от которой умирают сразу же.

– Понятно, – отозвался Арчи.

– Он страдает от нее уже девять лет.

Арчи поставил тарелки на обеденный стол и повернулся ко мне.

– Девять лет?

Я кивнула.

Мы уселись за стол. Я завела было речь о том, что отец не хочет, чтобы его болезнь мешала мне жить, но побоялась, как бы Арчи не заподозрил, будто я разделяю отцовские опасения. И поэтому сказала только:

– Мне кажется, он и не надеется, что я могу ему чем-то помочь.

– Конечно, – сказал Арчи. – Он не хочет впутывать тебя в эти дела. – И добавил, что мой отец всегда был сильным и благородным человеком, а сейчас это проявляется и по отношению ко мне.

Я рассказала ему, что лечащий врач отца, доктор Вишняк, по секрету объяснил нам с Генри, что представляет собой болезнь отца. Хотя я и не очень знакома с практической биологией, но поняла, что лейкемия и химиотерапия ослабили иммунную систему отца, и он стал чувствителен к таким инфекциям, как опоясывающий лишай и пневмония, которыми он когда-то уже болел. Генри задал доктору массу вопросов о ходе болезни и ее лечении, о красных и белых кровяных тельцах, о трансплантации костного мозга и переливании крови, после чего я спросила, сколько времени все это может продлиться. Это был самый главный вопрос, и доктор Вишняк не смог ответить на него ничего определенного.

– Неужели совсем ничего? – спросил Арчи.

Я покачала головой и решила, что мой вопрос обеспокоил доктора, так как в его уклончивом ответе мне послышалась фальшь. Хотя я и не поняла, с чем это связано.

– Мне показалось, будто я говорю по-французски в научной аудитории.

– Наверное, он просто не любит слышать вопросы, на которые он не может ответить.

– Возможно, – согласилась я.

Взяв чашки с кофе, мы перешли в гостиную. Арчи подошел к стереосистеме и спросил, нет ли у меня какого-нибудь пожелания.

– Может быть, блюз? – ответила я.

Перебирая пластинки, он рассказал мне, как однажды спросил у своей дочери, что она хочет послушать. Ей было около трех, она не выспалась и капризничала, сползая на попке по ступеням.

– Она сказала: «Не надо музыки, папочка», – произнес Арчи, имитируя детский голосок. – Но я ответил, что надо бы что-нибудь послушать. Тогда она кокетливо подняла волосы в хвост и сказала тоном уставшей от светской жизни певицы из ночного клуба: «Хорошо, давай галоп!»

Именно эту пластинку он сейчас и поставил. Я спросила, как поживает Элизабет. Он сказал, что она красивая и оборотистая девушка и умеет произвести впечатление. Сейчас она заканчивает первый курс в Стэнфорде, а до этого провела год в Израиле, в кибуце. Она простила его, теперь они стали ближе, и он надеется встретиться с нею следующим летом в Греции.

Я сказала, что собиралась летом поехать в Грецию, но теперь не уверена, удастся ли.

Он уселся на кушетке рядом со мной и похлопал меня по руке.

Когда мы заговорили о выступлении Микки, я призналась, что еще не читала «Чокнутого», и Арчи пообещал достать экземпляр. Я видела, что он гордится этой книгой, и мне интересно было, могу ли я почувствовать что-либо подобное. Он спросил, какие книги я купила в последнее время.

– Malaise[15]15
  Недомогание (фр.).


[Закрыть], – ответила я. Мне трудно было точно объяснить, в какой тупик зашла моя карьера. – У меня теперь новый шеф.

– И кто же?

– Мими Хаулетт.

Он сказал:

– Я знал Мими, когда она была еще помощником редактора.

И я сразу же подумала: он с ней спал.

Арчи спросил, что из прочитанного за последнее время мне понравилось. Я пыталась вспомнить название хоть одной книги, но тут он добавил так, словно мы уже говорили о чем-то другом:

– Ты читала мою книгу?

– Да, – ответила я.

– Понравилось?

– Да, – ответила я.

Он спросил, не обиделась ли я, что он написал роман о наших отношениях.

– Мне не понравилось, что ты передал его в мое издательство.

– Это было ошибкой, – вздохнул он. – Я очень сожалею.

– Я знаю, – сказала я.

– Это в какой-то мере роман отчаяния, – пояснил он.

– А можно ли отчаяться в какой-то мере? – спросила я. – Ведь это все равно что быть немного в ужасе или пребывать в состоянии слабого экстаза.

– Оставь мужчине его достоинство! – буркнул Арчи.

– Поразительно, что ты докатился до счастливого финала.

– Мы заслужили его, – отозвался он.

– А как у тебя дела с алкоголем? – поинтересовалась я.

– Все в порядке, – ответил Арчи.

Он рассказал, что принимает лекарство под названием «антабус», которое отторгает алкоголь, и он станет больным, если выпьет. Кроме того, он побывал в Обществе анонимных алкоголиков. Арчи показал мне чистый покер-чип (учетную карточку), который ему дали, чтобы отмечать состояние трезвости. Он сказал, что на собрания не ходит, но постоянно носит в кармане этот покер-чип.

Я сказала, что рада за него, а потом спросила:

– А как ты думаешь. Общество анонимных игроков уже упразднили?

Когда он обнял меня и пожелал спокойной ночи, я почувствовала просто руки, которые сжали меня, – скорее идею объятия, чем ее реальное воплощение.

– Арчи, – сказала я, – ты разучился обнимать женщин.

– Отсутствие практики, – ответил он.

* * *

Я сидела в большом кожаном кресле Арчи. Он растянулся на диване. Когда я начинала что-то говорить, он перебивал меня:

– Никаких разговоров в библиотеке!

И напоминал, что я пришла сюда работать. Немного спустя он сказал, что собирается заказать китайский обед, который называл на французский манер «шинуа», и спросил, чего я хочу.

Я ответила библиотекарю:

– Тс-с!

Он позвонил в китайский ресторан и сделал заказ. Ведь он знал, что я люблю. Когда обед принесли, мы накрыли в столовой и долго потешались над нашими запретами на разговоры, имитируя сценки из немого кино. Мы жестикулировали, как итальянцы, и строили гримасы; взяв с подставки палочки для еды. Арчи изображал дирижера.

За обедом он спросил, как мне удалось до такой степени запустить работу над рукописями. Меня это ничуть не удивляло – так уж получилось, но теперь я и сама хотела это понять. Я сказала, что мне не нравилось все то, что я читала, и в результате я стала думать, что все дело не в рукописях, а во мне самой. Я бралась за них снова и снова, а тем временем накапливались новые. Это была правда, и осознать ее было большим облегчением.

– Когда это началось? Когда ты узнала о том, что происходит с твоим отцом?

Я пожала плечами. Мне казалось нелепым ссылаться на болезнь отца, особенно с тех пор, как он сам перестал использовать ее как оправдание.

Арчи сказал:

– Совершенно естественно сомневаться в правильности своих суждений относительно сомнений в правильности своих суждений.

Вернувшись в кабинет, он предложил:

– Давай посмотрим, что ты читаешь.

Я показала ему «Таинственный юг».

– Я даже не знаю, о чем там речь. Дошла только до жуков и сейчас перечитываю первую главу.

Арчи пробежал глазами первую страницу.

– Этот писатель хочет стать вторым Фолкнером.

– Ну, до этого-то я и сама додумалась. А что, если он и в самом деле второй Фолкнер?

– Нет, – отозвался Арчи, переворачивая страницу.

– Но я не берусь это утверждать. Мими хочет, чтобы я написала внутреннюю рецензию.

– Так это для Мими? – спросил он.

Я кивнула.

– Все это?

Я кивнула.

Он посмотрел на меня, и мне стало ясно: он понял то, что я не хотела ему говорить.

– Пиши! Этот парень хочет стать вторым Фолкнером, запятая, и возможно таковым и является, запятая, но я не смогла читать его дальше первой главы.

– Это все, что мне нужно сказать? – спросила я. – Дальше можно не читать?

– Конечно, – ответил он, вручая мне рукопись. – Давай теперь посмотрим остальные.

Он пробежал первые главы всех рукописей, которые я принесла, и сказал:

– Ты не ошибаешься в своих суждениях.

Потом спросил о каждой из них – по какой причине та или иная мне не нравится, после чего надиктовал на основе моих отзывов рецензии, которые я должна была отдать Мими.

Он растолковывал мне нюансы моего положения в новой иерархии Н., пояснив, что в данном случае и речи нет о понижении меня в должности, и описал издательскую политику, в которую я оказалась втянутой.

Я замечаю, что мне следовало бы уже давно все это знать.

– Нет, – отвечает он, – всего узнать невозможно.

Я говорю:

– У меня такое ощущение, словно я Элен Келлер, а ты Анни Салливан[16]16
  Имеются в виду героини пьес американского драматурга Уильяма Гибсона «Сотворившая чудо» (1970) и «После чуда» (1982). Анни Салливан – учительница слепо-глухонемой девочки Элен.


[Закрыть].

– Элен, – произносит он нежно.

Я притворно вздыхаю и говорю:

– Ты учил меня читать.

Он смеется лающим смехом, и от одних этих звуков меня тоже разбирает смех.

Потом я признаюсь, какое ужасное прозвище придумала Мими. И рассказываю, что порой она смотрит на меня так, словно не в силах понять, способна я на что-то или нет, и что рядом с ней я чувствую себя дурой.

– Ты даже не знаешь, какая ты способная!

Я спрашиваю:

– Ты с ней спал?

– Нет, дорогая, – отвечает он.

* * *

– Ты неплохо поработала, – говорит мне Мими на следующий день.

– Спасибо, – киваю я.

– Но твои прежние рецензии были куда подробнее.

Я чуть было не сказала, что напишу развернутые отзывы, если это нужно, но тут же представила себе, как читаю роман про жуков. И вместо этого повторила слова, сказанные Арчи:

– Свое время нужно использовать эффективно.

Она смотрит на меня, как на чревовещателя. Потом говорит:

– Отличные рецензии.

И отпускает, сказав «спасибо».

Я слышу свой голос: «Нет проблем». Это выражение я подслушала у говорящих по-английски иностранцев, которые употребляют его вместо положенного «Не за что».

* * *

Арчи должен был идти на званый обед. Он предложил мне поработать в его кабинете и добавил:

– Если хочешь, я просмотрю твою работу, когда вернусь.

Я не хотела возвращаться в теткину квартиру, а в издательстве, где горели лампы дневного света, было одиноко и неуютно. Я спросила:

– Ты правда не возражаешь?

– С чего бы мне возражать? – ответил он. Потом добавил, что ключ я найду на обычном месте – во рту горгульи, – и посоветовал чувствовать себя как дома.

Я последовала его совету и взялась за чтение, усевшись в кожаное кресло и положив ноги на стол. Я прочитала все принесенные с собой издательские рукописи и написала несколько рецензий для Мими. Потом растянулась на диване с романом «Чокнутый», который мне оставил Арчи.

Я проснулась, когда он накрывал меня шерстяным одеялом.

– Привет, – сказала я.

– Ты хочешь встать и пойти домой? – спросил он тихо. – Или будешь спать в комнате для гостей?

– В комнате для гостей, – ответила я.

* * *

Арчи сказал, что прочитал рукопись одного невролога и хотел бы обсудить ее с моим отцом.

До этого они встречались только дважды: на похоронах моей тети и у нас на побережье; последний визит придал новый смысл затянувшемуся уикенду. Мне он запомнился тем, что Арчи курил на пристани и бросил окурок в воду. Я посмотрела на него так, словно он был террористом, угрожающим нашему образу жизни, и сказала:

– Мы ведь здесь плаваем!

Мой голос прозвучал так же сурово, как голос моей матери, когда она сделала замечание сезонному рабочему, припарковавшемуся на лужайке. Тогда я сказала ей, что далеко не каждый знает наши порядки.

Так и прошел уикенд. Я сердилась на Арчи, а потом сердилась за это на себя.

Из этого уикенда он вынес приятные воспоминания о том, как он сидел на крыльце с моим отцом. Они беседовали об издательском деле и о книгах, и теперь Арчи понимал, что отец просто хотел доставить ему удовольствие.

– Он был так добр ко мне, – сказал Арчи. – Даже если этот уикенд и не пришелся ему по душе, он этого не показал.

Помню, с каким облегчением отец встретил наш разрыв, хотя он никогда и слова не сказал против Арчи.

Арчи наблюдал за мной.

– Что твой папа говорил обо мне в тот уикенд?

Я ответила:

– Он говорил, что ты очень обаятелен.

Так оно и было.

* * *

Мы с хрустом разломили наши гадальные печенья с предсказаниями и, как обычно, достали оттуда крохотные клочки бумаги. В моем говорилось, сколь ценно обретать мудрость и знания. Арчи предрекалось: «Ожидается большое счастье». Когда он откусил от своего печенья, я воскликнула:

– Нет, нет, не ешь, а то предсказание не сбудется!

Он поспешно выплюнул откушенный кусок на салфетку.

Я сказала:

– Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится?

– Что? – спросил он, положив подбородок на сжатые кулаки и изображая близкого к обмороку школьника.

– Ты готов проглотить свою гордыню или выплюнуть ее на салфетку, лишь бы я рассмеялась.

* * *

Я сказала:

– Хорошая новость: это последние рукописи из моего архива. А плохая новость: это последние рукописи из моего архива.

– Пойдем спать, – предложил он.