Текст книги "Ее темные крылья (ЛП)"

Автор книги: Мелинда Солсбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мой желудок низко урчит, и я скрещиваю руки поверх него, а Фурии хмурятся.

– Что это было? – спрашивает Мегера, глядя на меня, будто я – бомба, которая может вот-вот взорвется.

– О, ничего. Просто я голодна.

Она встает.

– Мы поищем тебе еду.

– Нет, все хорошо. Спасибо. Я поем, когда буду дома. Алекто, наверное, скоро вернется, да?

Мегера смотрит на меня бездонными черными глазами и кивает, снова опускаясь.

Мы погружаемся в тишину, это их устраивает, и я пытаюсь, но я рада, когда Алекто возвращается с шумом перьев, опускаясь передо мной, ее ладони сцеплены перед ней.

– Прости, – говорит Алекто, опережая меня. – Он не передумает.

Высокий звон в моих ушах.

– Так я застряла тут?

Алекто гладит когтистой ладонью мои волосы.

– Он наказывает тебя, – говорит она.

– Он так жесток, – добавляет Мегера. – Жестокий, мстительный, капризный. Они все такие, те боги.

– Что мне делать? – говорю я, паника растёт.

– Ты останешься с нами, – говорит Мегера. – Мы убережём тебя.

Фурии улыбаются мне.

15

ЗАКРЕПЛЕНИЕ

Забавно, как быстро можно привыкнуть к вещам, но не принять их. Я всегда думала, что привыкание к чему-то автоматически означает, что ты это принял, но это не так. Принятие – выбор, нужно работать, чтобы достичь его, смириться с исходом, даже если – особенно если – это не то, чего хочется. Но привыкание не требует работы, нужно только перестать бороться. Последние несколько месяцев научили меня разнице. Например, я привыкла видеть Али и Бри вместе, но я точно не приняла это.

Я привыкла быть в Подземном мире.

Фурии приносят мне свежие еду и воду. Виноград, сливы, инжир, гранаты – фрукты, которых почти никогда нет на Острове, ведь он так далеко от всего. Большие лепешки в льняных салфетках, толстые зеленые оливки в оливковом масле, нечто, похожее на маринованные водоросли. Сначала я пытаюсь экономить еду, но прекращаю, когда Мегера ловит меня при попытке спрятать гранат в постель.

– Не нужно так делать. Мы можем добыть больше. Намного больше.

– Откуда это? – спрашиваю я. Они не едят, по крайней мере, при мне.

Три сестры переглядываются.

– Его стол, – говорит Тисифона.

Его. Аида.

– Он знает?

Мегера пожимает плечами.

– Это важно?

Если он знает, значит, не хочет, чтобы я умерла от голода. И это значит, что есть надежда, что он передумает, решив, что наказал меня достаточно. Я прошу Алекто снова сходить к нему, отвести меня к нему, но она говорит дать этому время.

– Сколько времени?

Тут, в Подземном мире, нет часов, времён года, заката или рассвета, нет восхода солнца, и я не знаю, как долго пробыла тут. Я не могу даже измерять время по месячным, их тут нет.

Алекто пожимает плечами.

– Он – Неизменный. Он еще сильнее сосредоточится на жестокости, если ощутит, что на него давят, или что ты страдаешь. Он будет радоваться этому. Но не переживай. Мы позаботимся о тебе.

И они заботятся.

Они вырезали проход голыми руками в естественную пещеру с маленьким водопадом и ручьем, чтобы сделать мне ванную. Потом они вырубили ступеньки в камне взмахами когтей, когда стало ясно, что я могу спускаться с веревкой, сделанной Алекто. Но мне не хватает сил на подъем. Вся пещера-ванная вызывает во мне радость из-за отсутствия месячных, но я вспоминаю, как однажды месячные задержались, пока я была с Али, и я выплакала глаза на Бри в школьном туалете, представляя лица папы и Мерри, когда я скажу им, что была беременна. Пока я была в истерике, зашла Астрид, и Бри сказала ей уйти, кричала ей в лицо, пока она не ушла. Потом она заказала мне онлайн тест на беременность, чтобы не покупать такой в «Спар», но месячные начались до того, как он прибыл, а в следующем месяце все пришло в норму, одновременно с ней, и мы уже не упоминали это. Я не говорила Али. Может, она сказала.

Фурии приносят мне одеяла и подушки – тоже украденные у Аида – для сна. Тисифона даже дает мне свечи и спички, такие же, как у нас дома, чтобы я видела внутри своей пещеры-ванной. Она не говорит, где взяла их.

Они приносят мне чистую одежду, черные накидки, как у них, и я переодеваюсь через каждые три сна, может, это были дни. Старые я стираю в водопаде. Мои джинсы пропали, пока я спала, а позже я вроде видела их вплетенными в потолок. Алекто забрала мой порванных джемпер, носила его задом-наперед, чтобы крылья были свободны, когда других не было рядом. Это даже мило. Мои пятки быстро грубеют.

Я привыкаю к этому.

Но не могу принять. Мне снится снег, снежинки усыпают меня одна за одной, и я не могу их остановить. На Острове нет снега, не было с моего рождения. Я просыпаюсь, думая, что мне холодно, но все это в моей голове, температура тут не меняется. Я засыпаю, мне снятся папа и Мерри на Острове, зовущие меня. Мне снится, как они ищут меня в озере, в лесу, проверяют кусты. Проверяют пещеры и пляжи. Оракул уже сказала им, что я была там, и лодка Коннора у пристани, так что они узнают, что я вернулась. А потом пропала. В день похорон моей бывшей лучшей подруги я пропала.

Бри. Что она сказала бы, узнав, что я тоже была в Подземном мире? Может, она скучает по Острову, как я. Бри и Кори. Кори и Бри. До конца.

– Я хочу увидеть Подземный мир, – говорю я на четвертый/восьмой/пятнадцатый/шестнадцатый/двадцать третий/сорок второй день тут. Я проснулась с идеей, что, может, если Аид услышит, что я вышла, жива в мире мертвых, он захочет меня выгнать. Исторически он не был рад нарушителям. – Это позволено?

Фурии выглядят так, словно у них день рождения, сияют. Даже змеи Мегеры радостно шипят, дрожа на ее голове. Алекто обнимает меня, притягивая к себе так быстро, что я получаю перья во рту, нектарин раздавливается между нами.

– Мы хотим показать тебе, – говорит она мне на ухо, трется об него. – Мы хотим многое тебе показать.

– Так покажите, – я смеюсь, растерянная и радостная, и она сжимает меня крепче, потом берет на руки, и я пищу.

– Стойте! Мне нужно сначала помыться. В моей пещере. Смертные дела.

Они переглядываются, Мегера, Тисифона и Алекто говорят без слов, и я хочу быть частью этого, снова иметь такое.

– Увидимся там, – говорит мне Мегера и взлетает. Тисифона следует за ней, оставив меня и Алекто одних.

– Где? – спрашиваю я у Алекто.

– Поспеши, и мы последуем.

Через пару мгновений, когда я смыла с платья почти весь нектарин, убрала его с себя, Алекто поднимает меня на руки, и я цепляюсь за нее, сердце пытается вырваться, когда земля пропадает.

Мы покидаем Эребус, летим над вершинами гор, которые служат границей между Подземным миром и окрестностями. Я понимаю, что пустыня, над которой мы летим, вряд ли Подземный мир. Интересно, как она зовется, кого туда отсылают.

Мы движемся глубже, следуя за серебристой узкой рекой, которая пересекает горную гряду. Мы летим, и я улавливаю звук шумного дыхания и всхлипов. Я делаю ошибку, озираясь в поисках источника, желудок сжимается при виде земли далеко внизу.

– Это река, – говорит Алекто мне на ухо, я крепче сжимаю ее шею.

– Что? – говорю я в ее плечо.

– Рыдания. Коцит из слез теней в Траурных Полях. Они лежат между Эребусом и Стикс.

Ох. Это отвечает на вопрос. Траурные Поля – место, куда уходят люди, умершие в или от безответной любви. Их печаль создает реку.

Волоски становятся дыбом на моей шее, горло сжимается. Я помню, как убегала из бухты после того, как Али бросил меня, слезы лились по моему лицу, в груди была дыра.

Так я узнала о них: я пыталась звать Бри весь путь домой, и она не ответила. Я пошла в ее дом, но дверь была заперта, и дома никого не было. Тогда я вспомнила, как Мик и Элла забрали мальчиков на континент за новой одеждой. Наверное, Бри уехала с ними. Я знаю теперь, что это было не так. Я могу представить, как она сидела на лестнице вдали от глаз, слушая, как я пытаюсь открыть заднюю дверь, стучу в нее, глядя, как на ее телефоне загорается мое имя, снова и снова, зная, почему я была там.

Никого не было дома, когда я вернулась, и я пошла в сад. Я перестала рыдать. Я онемела. Когда я позвонила в следующий раз Бри, телефон был выключен. Наверное, Али был с ней, и он знала, что случилось – может, не все – и она выключила телефон. Я ушла внутрь, вымыла руки и лицо, переоделась, планируя пойти к Бри, решив, что они уже были дома. Я нанесла макияж, потому что не собиралась никому снова показываться в слезах, пока не дойду до Давмуа. Я спустилась по лестнице, Мерри вернулась домой, увидела меня и помрачнела.

Она шла с осмотра севера Острова, и Кэлли Мартин выбежала из «Спар», чтобы узнать, что происходит. Бри и Али прошли мимо, держась за руки на глазах у всего мира. А потом остановились у почтового ящика и поцеловались. Кэлли назвала это зрелищем.

Мы не виделись два часа.

Руки Алекто неприятно сдавливают, ее зубы щелкают у моего лица, и я шатаюсь, словно меня вырывает из мыслей. Оказывается, что только ее хватка удерживает меня рядом с ней. Я перестала держаться за нее, мои руки опустились, спина согнулась, тело обмякло. Если она отпустит меня…

Я сжимаю ее шею руками снова, дрожа.

– Спасибо, – говорю я. – Прости.

Она тихо воркует, летит вверх, прочь от реки, пока шепот не становится едва слышным. Я беру себя в руки. Это все в прошлом. Старые новости. Старая боль.

Вскоре мы улетаем от Коцита и следуем за другой рекой, эта бушует, вода мутная и коричневая. Река расширяется, все больше ручьев впадает в нее, и горная гряда переходит в широкую долину.

И врата Подземного мира.

Они поднимаются из реки, от берега к берегу, грязная вода бесполезно плещется об них, не может пройти, пока они не открыты. Когда мы подлетаем, я вижу, что врата сделаны из больших плит черного дерева, которое точно не растет в моем мире или не росло веками. Они высокие и жуткие, башни по бокам. Они построены из серого камня, кривые, с десятками окон без стекла, как из кошмарной сказки. Башни тянутся высоко в белое небо, и даже мы, летящие высоко над землей, оказываемся в районе их середины.

Меланхолия пропадает, я представляю прибытие сюда в лодке, со смирением, что жизнь закончена. Лодку качают потоки, и только тихий Лодочник утешает своим присутствием. Приближение к вратам, которые тянутся, как ни задирай голову, и вершин не видно, две башни по бокам с сотней пустых окон, словно глаза, следящие за твоим прогрессом. Не зная, что дальше, но зная, что возврата нет.

Я пропустила это, когда прибыла, и я рада этому.

Я вижу движение в окне, гляжу туда. Алекто машет свободной рукой, и я вижу поднятую в ответ руку, бледную, с золотым браслетом на запястье.

– Кто это был? – спрашиваю я, пока мы летим, оглядываясь на размытый силуэт в тени, следящий за нами.

– Госпожа Раздора.

Я не сразу понимаю, а потом вспоминаю: Эрис, богиня раздора.

– Она – друг?

– Еще какой. Когда-то мы тоже жили в той башне, на пороге всего, – продолжает Алекто. – Она, мы и лорд Войны, и это было чудесно.

– Почему вы ушли? – любопытство охватывает меня. – Поссорились?

– Не с ней или лордом Войны, – тон Алекто мрачный. – Было решено, когда олимпийцы свергли старых богов, и Подземный мир получил нынешнего правителя, что Эребус подойдет нам лучше.

Аид. Его прибытие после того, как он и другие одолели Титанов, вызвало проблемы с богами и богинями, уже жившими тут. Я встречала его, так что вижу, как это произошло. Из-за него Фурии жили в горе вдали ото всех, в месте, которое они сами вырезали себе из камня, конечно, они не были рады ему там. Нынешний правитель. Странно думать, что правитель Подземного мира мог меняться, даже если они бессмертны.

– Другие еще живут в башне? – спрашиваю я. – Госпожа Раздора и лорд Войны?

– Да. А на другой стороне живут Страх, Нужда, Смерть, Сон и другие.

– А Аид? – он должен был жить в одной башне с Фуриями. Может, он забрал их комнаты себе.

Я ошибаюсь.

– Царь Подземного мира построил свой замок, – Алекто щелкает зубами. – Ты скоро его увидишь.

Мы летим. Под нами пустая долина, серая пустота. Я начинаю засыпать.

А потом замечаю то, от чего резко просыпаюсь.

Замок Аида.

16

МЕСТНОСТЬ

Это мог быть только замок, хотя это было щедрое слово. Точнее – крепость. Или темница. Уродливее здания я еще не видела.

В отличие от башен, окон нет, даже узких для стрел, нет башен или балконов. У кривых башен была какая-то личность, хоть и жуткая, у замка этого нет. Флагов нет, как и плюща, знамен. От холодного камня отличались только двойные двери из того же черного дерева, что и врата Подземного мира, на одной стороне, видимо, то был фасад. И все. Нет сада, даже скучного. Просто серый монолитный блок из четырех одинаковых стен на пепельной пыли. Он не мог придумать здание мрачнее, если бы попытался. Все в нём было мрачным, запрещающим, безликим.

Ему подходит.

Может, он сейчас там, что-то делает. Что он подумает, если я приду к его порогу и спрошу его, стану умолять вернуть меня домой?

Я вспоминаю холод на его лице, когда он сказал остаться и наслаждаться.

Будто тут можно найти что-то интересное.

– Где мы? – спрашиваю я у Алекто, не могу оторвать взгляд от замка, пока мы улетаем.

– Приближаемся к Лугу Асфоделя.

Ох. Где я окажусь, когда умру. Где, скорее всего, Бри.

Я забываю об Аиде и разглядываю землю, сердце колотится, я предвкушаю, что увижу ее.

Впервые я увидела Бри Давмуа в четыре года. Я не помню, но я, вроде, прошла к ней в «Спар», пока миссис Давмуа смотрела на хлопья, и взяла ее за руку. Мой папа оттянул меня, извиняясь перед мамой Бри, но всю дорогу домой я спрашивала, когда снова увижу подругу. И он позвал Бри и миссис Давмуа на чай, так началось медленное путешествие, она рушила мою жизнь, и мы обе оказались тут, в этом монохромном мире.

Я не понимаю, где «луг» в Лугу Асфоделя. Я думаю о лугах и представляю длинные бледно-золотые колоски, качающиеся на ветру, липнущие к моей юбке, пальцы на траве, создающие волны. Цветы. Кузнечики. Блеяние овец неподалеку. Ленивые шмели. Муравьи на пальцах ног. Лучшая подруга, плетущая венок из ромашек для тебя, пока ты делаешь такой для нее. Лютики под подбородками. Гадание на васильках.

Этот луг не такой.

Как в долине, над которой мы летели, когда я прибыла, тут нет красок. Все выцветшее, бежевое, пепельное, серое. Даже тут, на другой стороне горы, свет тусклый – наверное, потому замок Аида без окон, решаю я. Смотреть не на что, свет впускать не нужно. Не белом небе нет солнца, и я не знаю, откуда полусвет, но он есть. Травы нет. Цветов нет. Если бы земля была оранжевой, золотой или коричневой, ее можно было бы описать как пустыню, но пустошь была ближе к этой бледной пыльной поверхности, которая тянется, сколько хватает взгляда. На миг я думаю, что ощущаю запах земли, а потом он пропадает.

Мы улетаем от замка, и я начинаю замечать людей – тени, напоминаю я себе – бродящих внизу. Они смотрят, пока мы пролетаем, осознание, что мы там, растекается по ним, как ветер по пшенице – головы поднимаются, лица поворачиваются, не скрывая страха, радуясь, когда мы пролетали.

Я ищу среди них Бри, выглядываю ее лицо, ее карие глаза. Пару раз я думаю, что это она, и мое сердце подпрыгивает и падает одновременно, но ее нет.

Алекто летит, и я поворачиваю голову, чтобы смотреть на тени. Они не обнимаются, не улыбаются друг другу. Смотрят друг на друга и кивают, потом бредут дальше, пыль, поднимающаяся за ними, самое интересное в происходящем.

Я знаю, что не весь Подземный мир как Элизий, где вечный праздник, рай для мертвых. Но я всегда думала, что Луг Асфоделя – мирное и приятное место. Там можно встретить любимых, найти их. Как деревня, где много хороших прогулок, скамеек для болтовни. Пруды с утками. Игры с мячом. Может, гольф.

Не это.

– Так всегда было? – спрашиваю я у Алекто.

– С тех пор, как стали приходить смертные, – говорит она.

– И они всегда такие? Люди. Тени, – исправляюсь я. – Просто бродят?

– Да.

Гадкая вечность. Это место такое большое, их тут так много, как найти кого-то одного? Как быть найденным?

Алекто резко поворачивает, и я озираюсь. Я удивлена, видя здание в форме миски, без крыши, похожее на маленький амфитеатр, вдали, поднимающееся из земли, такое же бежевое, как земля вокруг него. Мы приближаемся, и я вижу очередь из теней у арки, огибающую здание, но другие тени двигаются оттуда как можно быстрее.

Мы летим над краем амфитеатра и опускаемся рядом с другими Фуриями, которые стоят на горке земли: Тисифона справа, Мегера по центру, место Алекто слева. В стенах амфитеатра нет сидений, только горки и арка входа.

– Что это за место? – спрашиваю я, голос чуть разносится эхом.

– Пританей. Где мы работаем. Будь близко, – предупреждает Алекто, опуская меня и поднимаясь на горку.

– Не уходи из виду, – добавляет Мегера, повернувшись ко мне.

Тревога шевелится в моем животе. Я отхожу на пару шагов, но остаюсь в их поле зрения, гадая, что со мной может случиться, если я зайду далеко, раз они боятся. Я не могу представить, чтобы кто-то глупо рискнул что-то сделать и разозлить Фурий, но они наказывают не невинных.

Я знаю, что делают Фурии, в теории, но я не знаю, как это выглядит на практике, и, когда Мегера кричит:

– Пусть войдет первый виновный, – я пытаюсь приготовить себя к тому, что произойдет.

Мужчина проходит в арку. Он низкий, белый, лысеющий, гладко выбритый, ему было за пятьдесят, когда он умер, довольно юный, если подумать. Если бы нужно было назвать работу, я бы сказала, что он был бухгалтером в офисе. Он не кажется преступником или плохим, но я знаю по опыту, как внешность может обманывать, и этот парень может быть Джеком Потрошителем. Он приближается к Фуриям без колебаний, игнорируя меня. Он встает перед Тисифоной со смирением на лице, будто уже был тут.

Я задерживаю дыхание.

Вдруг в чешуйчатых руках Тисифоны появляется зеркало, и она протягивает его к мужчине, тот тихо берет его. Он будто берет себя в руки, расправляет плечи и сжимает зубы, потом смотрит в него.

Я жду, что что-то произойдет – не знаю, что: ладонь вылезет и схватит его за горло, кровь польется на него из зеркала, или оно начнет кричать обвинения. Но мужчина смотрит в зеркало, и его лицо медленно морщится, глаза щурятся, рот раскрывается в беззвучном вое. Он плачет, понимаю я. У него нет слез, потому что он мертв, но он плачет, тихо всхлипывая от того, что он видит в стекле.

Фурии молчат. Алекто бросает на меня взгляд, слабо улыбается и смотрит на мужчину. Они глядят на него, молча наблюдают, как он плачет из-за того, что сделал.

Это тянется долго, а потом вдруг зеркало исчезает из его рук, и мужчина поворачивается и уходит, шагая тяжелее, плечи ниже, чем были. Я смотрю на Алекто, и она кивает, чтобы я знала, что это конец. Для него, по крайней мере.

– Пусть следующий виновный войдет, – говорит Мегера.

Девушка с коричневой кожей и длинными черными волосами идет к ней, на ее лице боль, и Мегера достает книгу, протягивает женщине. Женщина открывает ее, начинает читать, и вскоре она тоже плачет без звука и слез, ее ладони дрожат, она листает страницы. Дважды она захлопывает книгу, словно ей гадко читать ее, но не бросает ее, не швыряет, и я чувствую, что она не может отпустить ее, должна держать до конца. Она открывает ее и читает. Она тоже уходит медленно, когда книга пропадает, ее ноги шаркают, поднимая пыль вокруг ее савана.

Все очень сдержанно. Я боялась, что наказания Фурий будут варварскими, физическими: хлысты и цепи, огонь и иглы. Не такие тонкие наказания, подавляющие мертвых. Мне любопытно, что у них за преступления. И я хочу знать, что мужчина увидел в зеркале, что девушка прочла в ее книге.

Что будет делать Бри, если ее накажут? Может, будет смотреть яркие моменты нашей дружбы, все те разы, когда она говорила, что я зря переживала из-за Али, вперемешку со сценами, где она с ним за моей спиной. Предает меня.

А потом я задумываюсь о своём наказании за то, что я пожелала ей смерти. Может, мне придется смотреть, как она утонула в холодной тьме, слышать ее бесполезные крики помощи или хуже – неспособность кричать из-за воды из озера в легких? Я дрожу. Это ужасно. Жуткая смерть. Я отгоняю мысли, пытаюсь сосредоточиться на наказаниях передо мной. Желать смерти – не преступление.

Фурии стоят, как статуи, и хоть одна или две тени глядят на меня с любопытством, проходя, они вскоре забывают обо мне. Все больше теней приходит, принимает наказания и тихо уходит, и хоть это звучит ужасно, скоро мне становится скучно, я ерзаю, рисую носками, гадая, почему месть такая нудная.

Я пытаюсь подавить зевок, когда думаю, что узнаю того, кто идет к Фуриям.

– Мистер МакГован? – говорю я. – Мистер МакГован, это вы?

Фурии смотрят на меня, и я вздрагиваю от их холодных злых лиц. Они будто не знают меня в тот миг, и я хочу бежать, оказаться подальше от них.

Лицо Алекто смягчается, она качает головой, чтобы я больше не говорила. Я опускаю взгляд на землю, держу его там, пока они не повернулись к мужчине. Только тогда я поднимаю взгляд, вижу, как они убирают капюшон с его лица.

Это мистер МакГован. Он умер в прошлом году на рыбалке. Говорили на Острове, что он не был женат, потому что подростком полюбил нереиду, но она не бросила море ради него, и он стал рыбаком, чтобы видеть ее. Мы с Бри считали это романтичным. Но после его смерти на экфоре оказалось, что он пятнадцать лет спал с женой его брата, а история о нереиде была прикрытием.

Алекто протягивает ему старого плюшевого медведя, и мистер МакГован держит его подальше от себя, будто это тарантул. Но он медленно притягивает его ближе, обвивает руками, как ребенка, лицо искажают мучения.

Я смущаюсь, видя его таким. Он не заметил меня, его не тревожит, что я тут, но мне неловко, я вижу момент, который явно считается личным. А потом я стыжусь своей скуки, когда это люди, который я не знала, того, что я ерзала и вздыхала все время. Я выпрямляюсь, как Фурии.

Я стою так остаток времени, но они не вызывают следующего, а обступают меня, радостно щебеча.

– Ты хорошо справилась, – Мегера звучит гордо, и Тисифона потирает мою руку, улыбаясь, показывая зубы, и я рада, что порадовала их, не подвела их. – Не нужно с ними говорить, – добавляет Мегера. – Пока я не разрешу.

– Прости, – говорю я, радость немного угасает. – Я не знала. Я больше так не буду.

– Не важно. Это прошлое, – Мегера улыбается.

Я киваю.

– Что теперь? – спрашиваю я.

Фурии переглядываются.

– Мы вернемся в Эребус, чтобы ты поела. Ты точно голодна, – говорит Алекто, протягивая ко мне руки.

Мой желудок согласно урчит, и я понимаю, как я голодна.

Мы летим не так, как прибыли: мы не летим над Лугом Асфоделя, а улетаем прочь, и я снова вижу реку огня на горизонте, и я рада, что мы не приближаемся.

Тут теней нет, и я понимаю, почему. Тут печальнее, чем на лугу. Безнадежность исходит от земли, и я дрожу в руках Алекто. Она сжимает меня крепче.

На середине пути я понимаю, что мы одни в небе.

– А где Мегера и Тисифона? – спрашиваю я.

– У них еще дела. Пока только мы, – она улыбается мне, и я сияю в ответ. Честно, так лучше.

Я пыталась не выбирать любимую Фурию, но Алекто такая, и мне интересно, как ей было до меня. Три – странное количество для группы, какими бы близкими вы ни были, кто-то всегда оказывается в стороне. Я ощущаю, что у Фурий Алекто в стороне.

Она отличается от двух других. Мегера всегда меняет тему, если я поднимаю мир смертных и настоящую жизнь, а Тисифона просто смотрит, пока я говорю, не реагируя, но Алекто любопытна. Она хочет знать о море, солнце и земле. Она не видела такое, ведь она и ее сестры родились в Эребусе. Даже не родились, говорит она, а явились однажды, сформированные, знающие свои имена и цель, и они были тут, играли роли с тех пор. У нее не было детства, она не росла. Я ощущаю себя как Венди из «Питера Пена», объясняя жизнь на Земле.

– Лучшее на земле – мой сад, – говорю я в один день или утро – или посреди ночи – когда мы вернулись из Пританея, а другие улетели по делам.

– Что в саду такого?

Я невольно улыбаюсь, она звучит как Бри.

– Просто… – я закрываю глаза и представляю восемь грядок, четыре слева и четыре справа. Мой сарай, компостная яма. Мой маленький мир, который я строила по кусочку каждый год. Как мне объяснить, как правильно я себя там ощущаю? Я помню, как Али звал сад скучным, и хмурюсь.

– Что такое? – спрашивает Алекто.

– Ничего. Подумала о глупом. И… Как это лучшее? Ну, все в саду начинается с зернышка. Они неприметны, – я вспоминаю свой плащ, замираю и нахожу его. Я роюсь в карманах и достаю семена, что уцелели после моей атаки по столу Оракула. – Как эти, – я показываю ей зернышки на своей ладони. – Ничего особенного… Что такое? – спрашиваю я.

Алекто встала и смотрит на мою ладонь, будто там скорпион.

Она не отводит от них взгляда, пока говорит:

– Это семена из твоего мира?

– Да. Они не навредят тебе, – говорю я. – Они не ядовиты.

– Ты принесла их сюда? – она смотрит на меня, мурашки появляются от силы ее взгляда.

– Не намеренно. Они были в моем кармане, когда я пришла. Это проблема?

Она качает головой, глядя на них, но хмурится. Она удивляет меня, говоря:

– Продолжай.

– Уверена?

– Расскажи мне, – говорит она так быстро, будто хочет, чтобы я заговорила, раньше, чем она передумает и остановит меня.

Я сглатываю.

– Ладно. Они выглядят как ничто, но они – все. Каждое растение появляется из чего-то такого. Наша еда, материалы для строительства домов и кораблей, для обогрева, для ткани, лекарств и красок с бумагой. Все начинается с семян. В каждом есть потенциал жизни. И в этом магия. Берешь эту кроху, создаешь с ней нечто новое. С семенем можно изменить мир. Можно изменить все.

Бри звала меня Бабушка Кори, когда я говорила о садоводстве, и я знаю, что думал Али. Наверное, как любое хобби, довольно скучно слушать об этом, если ты не в теме. Но я всегда радовалась, когда команда Али побеждала. Я была рада, потому что он был счастлив. И я подыгрывала всем планам Бри. Они могли бы относиться добрее к моим увлечениям. Как Алекто. Может, это новое, но, несмотря на ее первую реакцию на семена, она быстро втягивается.

– Расскажи, как они растут, – говорит Алекто, держа семя в ладони и разглядывая его. – Расскажи, как это происходит.

Я вздыхаю.

– Хотела бы я показать тебе. Было бы проще, чем пытаться объяснить.

Алекто смотрит на вход в Эребус, потом ее черные глаза сужаются хитро. Я смотрю растерянно, а она начинает вырывать яму в камне, используя коготь, в моей нише. Когда она в дюйм глубиной, она опускает черное зернышко в яму, глядя на меня, словно проверяя, правильно ли она делает. Я киваю, кусая губу, понимая, что она делает.

– И ты так делай, – говорит она, вырывая больше ямок.

Я делаю это, и мы по очереди создаем небольшой ряд.

Когда в каждой ямке лежит зернышко, Алекто расталкивает камень и накрывает их, наливает сверху немного моей питьевой воды.

Это разбивает мое сердце. Семена не вырастут, тут нет солнца, чтобы разбудить их, камень не будет их питать. Можно прорастить семена, вонзив их в мокрую губку и оставив на подоконнике, даже земля не нужна, но без питательных веществ останется только росток. Он не выживет.

– Покажи мне, – говорит она с решительным видом.

– Не могу. Они не вырастут, – говорю я.

– Почему?

– Им нужна вода, свет, чтобы они росли. Питательные вещества из почвы.

– У тебя есть свет, – она кивает на свечи и спички. – И вода. Ты так делаешь все время, ты сказала, в своем саду. Ты даешь им жизнь. Попробуй, – настаивает она, беря меня за руки, опуская мои ладони на яму, накрывая их своими. – Кори, попробуй.

Она всегда так делает, трогает меня, гладит волосы, проходя мимо, прислоняется ко мне, пока мы говорим. В конце каждого дня они чистят друг друга, это важно для них. От этого мое сердце болит, а потом я злюсь, потому что нельзя скучать по тому, кто тебя ранил. Нельзя переживать о том, сидит ли она с кем-то за горой, или она одна в пустоте. Нельзя гадать, думает ли она обо мне.

Когда Алекто опускает мои ладони на зернышко, я позволяю ей, гадая, что это за семя – трава, наверное, лаванда или базилик. Оно сможет вырасти или останется тут, спать в Подземном мире вечно? И если оно как-то окажется в мире живых, оно сможет расти, побывав тут? А я?

Я качаю головой.

– Это не сработает.

– Что не сработает? – мы с Алекто вздрагиваем, Мегера приземляется рядом с нами. Тисифона появляется за ней, мешок с моим ужином в ее руке. Мы не слышали, как они вернулись.

Мегера замирает, увидев нас, ладони Алекто все еще на моих.

– Что вы делаете?

– Я просто показываю Алекто свои семена.

Мегера злобно смотрит на Алекто, и та вздрагивает, отпуская меня.

– Что за семена? – Мегера смотрит на меня, и я замираю. – Где ты их взяла? – говорит она, и хоть ее голос холодный и спокойный, ее змеи сжались для атаки.

– Они были в моем плаще, когда я пришла сюда, – говорю я. Я не понимаю, что не так.

– Ты посадила их? – говорит она.

Я киваю. Я будто сделала что-то неправильно, но не знаю, что. Это просто семена.

– Ты знаешь, что они не вырастут тут, – говорит она, и я снова киваю.

– Знаю. Я просто показала.

Она снова сморит на Алекто, и что-то темное проходит между ними.

– Ешь, – говорит она, вручая мне мешок еды, и я ем, хотя желудок сжимается, я достаю еду под ее внимательным взглядом.

Той ночью, когда они ухаживают друг за другом, я вижу, как Алекто кривится под руками Мегеры, но она не кричит, не спорит, терпит стоически наказание, как все тени.

Я не засыпаю первой из-за напряжения, кожа натянута от чувства, что мне нужно быть осторожной, что что-то будет. Мегера возвращается в свою нишу, а Тисифона – в свою, но Алекто остается со мной, и когда я сжимаюсь на одеялах, она ложится рядом со мной, и мы лицом к лицу. Она кажется так человеком, ее перья похожи на волосы.

Мы с Бри спали так, вдвоем на моей узкой кровати. Мы начинали спиной к спине, а потом одна из нас говорила что-то глупое или гадкое, поворачивалась, потом другая разворачивалась, и начиналась болтовня.

Слушай. Ты лучше поцеловала бы Тома Крофтера с языком или смотрела бы, как твой папа принимает душ?

Боже, Бри, что с тобой?

Я бы лучше посмотрела на твоего папу.

Замолкни сейчас же.

Что? Твой папа горячий. На все сто.

Клянусь Зевсом, я тебя побью.

Не верится, что ты не хочешь меня в мачехи.

Ты не в себе. Я не могу даже смотреть на тебя сейчас.

Темно, ты все равно не увидишь меня.

Ты будто сияешь во тьме.

Это ты так.

Я скучаю по своей кровати. Скучаю по папе и Мерри, по дому. По своему саду.

– Ты увидишься снова с Аидом? – шепчу я. – Скажи ему, что мне жаль, что я была груба с ним. Что я извиняюсь за все.

– Не переживай, – говорит Алекто, тихо, как ветер. – Утром все будет хорошо. Все будет забыто.

Я не верю. Я опускаю ладонь между нами. Алекто с любопытством смотрит на нее, а потом сжимает.