Текст книги "Западня"

Автор книги: Мелани Раабе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

17. Софи

Тучные, осанистые облака нависали над соседними домами – низко, зловеще и тяжело. Софи смотрела в окно, на небо, следила за быстрыми росчерками черных стрижей. Где-то там, под этим небом живет и дышит убийца Бритты. От этой мысли во рту появился холодный металлический привкус. Софи передернуло.

Может, подумала она, просто вообще больше не покидать дом. Не выходить в этот страшный, пугающий мир. Она вздохнула и посмотрела на часы. Надо спешить, если она собирается появиться на приеме хотя бы в каком-то смысле вовремя. Раньше она любила праздники, особенно те, что устраивала сама. После смерти Бритты ее не особенно радовала перспектива смеяться и вести светские разговоры. Но именно этого ждут от нее сегодня. Ее новый галерист Альфред, с которым они только недавно начали сотрудничать, сегодня устраивает в честь своего 50-летия пышный прием в саду, под открытым небом. Хорошо, конечно, что в основном приглашены люди из художественных кругов города – эксцентричные художники, богатые любители живописи, словом, те, с кем она, несмотря на свою любовь к живописи, никогда не пересекалась и среди которых она почти никого не знает. Важно и то, что ни один из них – не исключая и виновника торжества – не в курсе, что у нее недавно погибла сестра, значит, никто не будет приставать к ней с дежурными соболезнованиями. По крайней мере, в этом можно быть уверенной. И все же, несмотря ни на что, она склонялась к тому, чтобы не идти туда, отказаться от приглашения. Ее уговорил Пауль, который считал, что отказ выглядел бы крайне невежливо, и потом, ей самой невредно отвлечься от мрачных мыслей.

И вот она перед шкафом с одеждой и пытается решить сложную задачу: «быть в белом» – как предписывает дресс-код в приглашении на мероприятие. Последние недели Софи носила исключительно черное, и вот теперь одеваться во все белое – это отдавало каким-то маскарадом. Она вздохнула и взяла из шкафа белые льняные брюки и белую блузку с узкими бретельками.

Стоял душный поздний летний вечер. Облака ушли и унесли с собой собиравшийся дождь и прохладу. Когда Софи и Пауль появились на вилле Альфреда, праздник уже шел полным ходом. Сад огромный, заросший, кругом деревья, кустарники, возникало ощущение, будто все происходит на поляне в лесу. В ветвях мерцали бесчисленные фонарики и гирлянды, и от этого и сад, и бродившие повсюду люди казались ненастоящими. Сидячих мест не было, если не считать садовых качелей в укромном углу, на которых самозабвенно тискали друг друга два молодых человека. Под большим каштаном, увешанным фонарями, как спелыми фруктами, была устроена импровизированная танцплощадка, рядом с которой возвышалась маленькая сцена для приглашенной группы, которая должна была петь вживую и которой пока нигде не было видно. Из колонок лилась тихая музыка, заглушаемая говором гостей, который висел над поляной, как мягкое жужжание роя шмелей. Время от времени толпа расступалась, давая проход официантам, которые с кухни виллы выносили на подносах напитки и закуски и предлагали гостям в саду. Следуя дресс-коду, официанты были тоже все в белом, и их было бы трудно отличить от гостей, если бы не стилизованные оленьи рога на их головах.

Софи решила уступить просьбам Пауля и расслабиться, насколько это вообще было возможно в ее ситуации. Она выпила коктейль, потом еще один и еще. Съела несколько тарталеток. Поздравила своего галериста. Взяла еще один бокал.

Наконец Альфред поднялся на маленькую сцену, произнес короткую речь, в которой поблагодарил гостей, объявил о начале танцев, пригласил на сцену группу и сказал, что первая песня сегодняшнего вечера посвящается его жене. Софи улыбнулась, когда Альфред и его жена, которая единственная сегодня была не в белом, а в ярко-красном платье, обменялись воздушными поцелуями. Но улыбка замерла на губах, когда четверо музыкантов наконец заиграли и послышались первые такты песни Beatles «All you need is love». Мир рухнул, разверзлась бездна, и эта бездна поглотила Софи, поглотила всю, без остатка.

17

Мелодия все еще звучит в голове, когда я возвращаюсь в столовую. Сажусь, полная решимости больше не терять самообладания.

Ленцен по-прежнему – само участие.

– Вы так бледны, – говорит он. – Может, вам нужно отдохнуть? Давайте сделаем паузу, у меня много времени, я готов подстроиться под вас.

Если бы я не знала, что передо мной – матерый волк, то вполне могла бы принять участие в его голосе за чистую монету.

– В этом нет необходимости, – холодно отвечаю я. – Давайте продолжим.

Но внутренне – вся в работе. Пытаюсь вспомнить все, чему учил меня доктор Кристенсен. Но потрясение слишком велико – голову будто вымели начисто.

– Ну, хорошо, – говорит Ленцен. – Как вы работаете? Вы любите писать?

Смотрю ему в глаза. И механически отвечаю:

– Очень люблю.

Мою сестру звали Анна.

– То есть, вы не из тех авторов, кому приходится вымучивать каждую фразу?

В детстве я завидовала, что ее имя одинаково читается и с начала и с конца, а она этим очень гордилась.

– Совсем даже не из тех. Писательство для меня – как чистить зубы или принимать душ по утрам. Можно сказать, это часть ежедневной гигиены. Когда не пишу, чувствую, что все поры моего организма забиты.

Анна испытывала отвращение к крови.

– Когда вы работаете?

Когда в детстве я разбивала коленку, то просто не обращала на это внимания, а если резала до крови палец, то засовывала в рот и радовалась металлическому вкусу и тому, что знаю, каково железо на вкус. Когда Анна разбивала коленку или резала до крови палец, она кричала и визжала, а я говорила ей: «Не будь девчонкой!»

– Лучше всего с самого раннего утра. Когда голова свежая и не замусорена новостями, телефонными звонками и всем остальным, что в течение дня я вижу, читаю, слышу.

– А как, собственно, происходит сам процесс письма?

Моя сестра Анна погибла от семи ножевых ран.

– Дисциплинированно. Сажусь за письменный стол, раскладываю записи, открываю ноутбук и пишу.

– Звучит очень просто.

– Иногда так и есть.

– А когда не так?

В человеческом организме от 4,5 до 6 литров крови.

Пожимаю плечами.

– Вы пишете каждый день?

В организме женщины такой комплекции, как у моей сестры, около пяти литров крови. При тридцатипроцентной и выше потере крови организм впадает в шоковое состояние. Кровообращение замедляется. В целях того, чтобы уменьшить скорость истечения крови из раны и замедлить процессы энергообмена и обмена веществ в организме.

– Практически каждый. Бывают, естественно, периоды после окончания очередной книги, когда я ищу новую идею, собираю материал, готовлюсь к новой книге.

– Как вы решаете, о чем и какой будет новая книга?

Последнее, что видела Анна в жизни, был ее убийца.

– Интуиция.

– То есть, издательство дает вам полный карт-бланш?

Перед тем, как получить права, я окончила курсы оказания первой помощи.

– Более или менее.

– Насколько ваши персонажи списаны с вас самой?

Я пошла на них только для того, чтобы иметь возможность флиртовать с инструктором.

– Это не совсем рациональный процесс. Я не сажусь и не размышляю: эта героиня будет на тридцать процентов чувствовать как я, а той я отдам свои детские воспоминания. Но, естественно, так или иначе во всех моих персонажах есть немножко от Линды.

– Как долго вы работаете над романом?

И врачи со «скорой», и полицейские в один голос утверждали, что, когда я вошла в квартиру, Анна была уже мертва.

– Полгода.

– Не очень долго.

– Согласна, не очень.

А я до сих пор в этом не уверена.

– Что подтолкнуло вас к этой последней книге?

Возможно, последнее, что у видела Анна в своей жизни, была ее беспомощная и бесполезная сестра.

Не отвечаю. Беру новую бутылочку с водой, открываю, руки трясутся, делаю глоток. Ленцен внимательно следит за всеми моими действиями.

– А чем, собственно, вы болеете? – спрашивает он, наливая себе в стакан воды.

Лукавый волк. Делает вид, что просто случайно решил уточнить то, что всем давно известно. Хотя и он, и я прекрасно знаем, что я никогда не делала публичных заявлений о своей болезни.

– Об этом я не хочу говорить.

– Когда вы в последний раз выходили из дома?

– Около одиннадцати лет назад.

Ленцен кивает.

– А что случилось тогда?

Молчу.

– Об этом я не хочу говорить, – наконец говорю я.

Ленцен спокойно принимает ответ, лишь слегка приподнимает брови.

– А как вам живется, запертой в четырех стенах?

Вздыхаю.

– Что сказать? – отвечаю я. – Не знаю, как рассказать об этом тому, кто никогда этого не испытывал. Мир вдруг становится очень маленьким. Возникает ощущение, что весь мир – у тебя в голове, а все, что не в голове, – этого просто нет. Все, что видишь за окном, все, что слышишь, шум дождя, косуля на лесной опушке, летняя гроза над озером, кажется, будто все это очень далеко, на другой планете.

– Это причиняет страдание? – спрашивает Ленцен.

– Поначалу да, – отвечаю я. – Но удивительно, как быстро становится нормальным то, что сперва казалось невыносимым. Мы способны ко всему привыкнуть. Не полюбить – нет. Привыкнуть. К боли, к безнадежности, к неволе…

Стараюсь отвечать развернуто. Поддерживать разговор. Нормальное интервью. Надо усыпить его бдительность. Его сомнения, его подозрения.

– Чего вам больше всего не хватает?

На минуту задумываюсь. Так много всего, чего нет в моем мире. Ярко освещенные чужие окна и незнакомые люди внутри, на которых бросаешь взгляд, проходя мимо. Туристы, которые спрашивают дорогу. Одежда, мокрая от дождя. Велосипед, который у тебя украли.

Оброненное мороженое, тающее на раскаленном асфальте. «Майское дерево».

Поиск места для парковки. Цветы на лугу. Детские рисунки мелом на асфальте. Церковные колокола.

– Всего, – наконец отвечаю я. – Не обязательно чего-то грандиозного. Вроде сафари в Кении, прыжка с парашютом в Новой Зеландии или пышной свадьбы. Самых обычных, милых, нормальных мелочей.

– Например?

– Идти по улице, улыбнуться незнакомому прохожему и в ответ увидеть улыбку на его лице. Или вдруг заметить, что в долго пустовавшем помещении по соседству открылся новый милый ресторанчик.

Ленцен улыбается.

– Так маленькие дети разглядывают что-нибудь, затаив дыхание.

Он кивает, как будто хочет сказать, мол, прекрасно понимает, что я имею в виду.

– Или запахи в цветочной лавке… Такого вот рода мелочи. Испытывать то, что испытывают все, чувствовать связь со всеми и во всем – в жизни, смерти, работе, отдыхе, юности, старости, радости, гневе.

Останавливаю себя, заметив, что уже не просто даю интервью, но стараюсь предельно искренне ответить на вопрос, сама не понимая зачем. Это так приятно – говорить. Возможно, потому, что я так редко говорила последние годы. Потому, что меня так редко о чем-нибудь спрашивали.

Черт бы тебя побрал, Линда.

– И конечно, мне очень не хватает природы, – продолжаю я. – Очень.

С трудом сдерживаю тяжелый вздох, чувствую, как от тоски перехватывает горло, словно от изжоги, именно сейчас, именно в этой ситуации, черт бы меня побрал.

Возможно, было бы проще, если бы Ленцен был уродом.

Ленцен молчит, словно не хочет нарушать послезвучие от сказанного мной, похоже, он что-то обдумывает.

Но он не урод.

– Вы чувствуете себя одинокой? – спрашивает он.

– Я бы не назвала себя одинокой. Я много общаюсь, сегодня ведь для этого не обязательно ходить в гости, в нашем распоряжении достаточно возможностей для общения, так сказать, на расстоянии.

Ленцену трудно противостоять. Он прекрасно умеет слушать. Он смотрит на меня, а я невольно спрашиваю себя, как выгляжу в его глазах. Его взгляд останавливается на моих глазах, губах, шее. Сердце начинает биться быстрее – от страха и еще бог знает от чего.

– Можете рассказать о самых главных людях в вашей жизни? – спрашивает он наконец, и в голове у меня раздается пронзительный сигнал тревоги.

Было бы чертовски глупо демонстрировать перед убийцей уязвимые места. Можно, конечно, соврать, но решаю, что разумнее встать в позу застегнутой на все пуговицы знаменитости.

– Послушайте, мы как-то незаметно переходим границу. Думаю, будет лучше, если мы, как и было заранее оговорено, сосредоточимся на вопросах о моей новой книге.

Внутренне собираюсь. Надо постепенно повернуть разговор так, чтобы Ленцен не только задавал свои вопросы, но и отвечал на мои.

– Простите, – говорит он. – Я не хотел вторгаться в ваше личное пространство.

– Хорошо, – отвечаю я.

– А у вас сейчас кто-то есть? – спрашивает Ленцен, и я хмурюсь, не в силах сдержать раздраженного удивления.

Он тотчас безропотно меняет тему.

– Как получилось, что вы после стольких лет решили дать интервью?

Как будто сам не знает, почему он здесь.

– Меня попросило об этом издательство, – лгу я, не моргнув глазом.

На губах Ленцена появляется усмешка.

– Все-таки хочу спросить, – обостряет он ситуацию. – У вас сейчас кто-то есть?

– Разве не вы только что говорили, что не хотите вторгаться в личное пространство? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– О, простите, я не думал, что вопрос о партнере может показаться слишком личным, – говорит он.

Делает вид, что крайне расстроен, но в глазах вспыхивают лукавые огоньки.

– Ну, хорошо, вернемся к книге, – говорит он. – Главная героиня, Софи, раздавлена смертью сестры. Мне очень понравились те места, где мы погружаемся в мир переживаний Софи. Как вам удалось так достоверно передать состояние души сломленной, к концу книги доходящей почти до полного саморазрушения героини?

Внезапный и неожиданный удар ниже пояса. Софи, сломленная героиня, в конце концов, ведь это я сама. В горле у меня пересохло. Говорю себе: вот оно, то, что начинается сейчас, и есть те самые прения, которые ты должна провести. Как обвинитель, и присяжный заседатель, и судья. Процесс, представление доказательств, приговор.

Ну ладно.

– Я всегда считала своей сильной стороной умение полностью вживаться в своих персонажей, – довольно туманно отвечаю я. – На мой взгляд, Софи ничуть не сломлена. Из-за смерти сестры она едва не погибла, это правда. Но потом она сумела взять себя в руки, чтобы найти убийцу сестры, и в конце концов ей это удалось.

Точно так же, как удастся и мне, – таков был подтекст того, что я сказала, и Виктор Ленцен прекрасно это понял. Но стойко выдержал удар.

– Другой, на мой взгляд, удачный персонаж в книге – это комиссар. У него есть реальный прототип?

– Нет, – вру я. – Должна вас разочаровать, нет.

– Работая над книгой, вы не общались с настоящими полицейскими?

– Нет, – говорю я. – Хотя ценю коллег-писателей, которые дают себе такой труд и педантично собирают материал. Мне прежде всего важны отношения между героями книги. Меня больше интересует психология, а не технические тонкости.

– В процессе чтения у меня сложилось ощущение, что главная героиня и женатый комиссар становятся все ближе и ближе, намечается роман между ними, – говорит Ленцен.

– Серьезно?

– Да. Между строк читается, что между ними что-то может произойти.

– Вы знаете больше, чем автор, – отвечаю я. – Они, конечно, симпатизируют друг другу – это важно для сюжета. Но это обычные человеческие отношения. Не более того.

– То есть, вы сознательно избегали любовной истории в вашем романе? – спрашивает Ленцен.

Не понимаю, куда он клонит.

– Честно говоря, я об этом вообще не думала.

– А как вы считаете, если бы вы вели нормальный образ жизни, ваши книги были бы иными?

– Я считаю, что все наши поступки и переживания отражаются на произведениях искусства, которые мы создаем, – отвечаю я.

– А если бы у вас самой кто-то был, тогда бы ваша героиня и комиссар, возможно, в конце поженились?

С трудом сдерживаю раздражение. Он что, меня дурой считает? Но это хорошо, что он опять завел разговор на «личные темы», мне приходит в голову одна идея.

– Такой финал я не рассматривала. И, как уже говорила, не хочу обсуждать свою личную жизнь.

Надеюсь, на этот раз он так просто не сдастся. Скорее всего, он получил задание редакции газеты вытащить из меня как можно больше о личной жизни. Новая книга – это, конечно, интересно. Но куда важнее – заглянуть в душу таинственной знаменитости Линды Конраде.

– Порой очень трудно отделить творца от его творения, – глубокомысленно замечает Ленцен.

Согласно киваю.

– Но вы должны понять, что мне неприятно обсуждать личную жизнь с незнакомым человеком, – говорю я.

– Окей, – говорит он и делает паузу – похоже, обдумывает, как быть дальше.

– А знаете что, – начинаю я и в свою очередь умолкаю, потому что мне вдруг приходит в голову одна идея. – Я готова отвечать на ваши вопросы, если вы позволите мне задавать свои.

Он растерянно смотрит на меня, но быстро спохватывается и изображает на лице веселое удивление.

– Вы хотите меня о чем-то спрашивать?

Молча киваю. В глазах его загораются огоньки. Он понимает, что разведка боем заканчивается. Похоже, я начинаю основные действия.

– Звучит заманчиво, – говорит он.

– Ну, тогда – спрашивайте, – говорю я.

– Расскажите о самых важных людях в вашей жизни, – быстро произносит он.

Я сразу думаю о Шарлотте, которая по-прежнему находится в моем доме и не подозревает, что только что сидела рядом с убийцей, возможно, даже психопатом. О Норберте, который сейчас неизвестно где и, наверное, опять сердится на меня. О родителях. О сестре. Которая давно мертва и которая после смерти стала самым главным человеком в моей жизни. Навязчивой идеей, от которой невозможно избавиться.

Love, love, love, la-da-da-da-da.

– Это в основном люди, связанные с моей профессией, – говорю я. – Издатель, литературный агент, сотрудники издательства, несколько друзей.

Достаточно обтекаемо. Сойдет. Теперь моя очередь. Начну с невинных вопросов, чтобы посмотреть, как Ленцен отвечает, когда спокоен, а потом перейду к провокационным. Так действуют, когда проверяют человека на детекторе лжи.

– Сколько вам лет? – спрашиваю я.

– А сколько бы вы мне дали?

– Я задала вопрос.

Ленцен ухмыляется.

– Пятьдесят три.

Он прищурился.

– У вас есть кто-нибудь? – снова спрашивает он.

– Нет.

– Вот как!

Меня это раздражает.

– Вот как? – сердито переспрашиваю я.

– Ну, как же. Такая молодая, – говорит Ленцен. – Красивая. Успешная и знаменитая. И при этом одинокая. Как вам удается описывать отношения между людьми, если у вас самой нет никаких отношений?

Стараюсь не обращать внимания на то, что он говорит. Мне понятно, что все это означает. Например, его утверждение, что я красивая.

– Моя очередь, – спокойно говорю я.

Ленцен пожимает плечами.

– Где прошло ваше детство? – спрашиваю я.

– В Мюнхене.

Он откидывается на спинку стула – защитная реакция. Возможно, мои невинные вопросы оказались для него более неприятными, чем он думал, и он не хочет себе в этом признаваться. А это еще только начало. Впрочем, сейчас его ход.

– Как вам удается описывать отношения между людьми, если у вас самой нет никаких отношений?

– Я писательница. Я просто умею это делать. И потом – я ведь не всегда жила так, как сейчас.

Моя очередь.

– Вы один ребенок в семье?

Легкий удар под дых. Очевидный намек на мою мертвую сестру. Он должен понимать, что я приближаюсь к главной теме. Но Ленцен и ухом не ведет.

– Нет. У меня есть старший брат. А у вас? – спрашивает он.

Железные нервы. Стараюсь справиться с волнением.

– Есть, – спокойно отвечаю я.

– Брат или сестра?

– Сейчас моя очередь спрашивать, господин Ленцен.

– Вы очень строги, фрау Конраде, – ухмыляясь, парирует он.

– Сестра, – отвечаю я, глядя на него в упор.

Он спокойно выдерживает этот взгляд.

– У вас хорошие отношения с родителями? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он. – Правда, мамы уже нет. А с отцом хорошие. И с мамой тоже были хорошие, когда были.

Ленцен трет виски, я внимательно наблюдаю. Но это все же не «знак», как это называют в покере, это не тот мини-жест, который выдает, что человек лжет. Значит, пока он не врет. Я много знаю о Викторе Ленцене. Надеюсь, он не спросит меня о том же, не хочу думать о своих родителях.

– Вам не хватает человеческих отношений? – спрашивает он.

– Иногда, – отвечаю я и задаю свой вопрос: – У вас есть дети?

– Дочь.

Ленцен отпивает воды из стакана.

– А вам не хотелось завести семью? – спрашивает он. – Мужа, детей?

– Нет, – отвечаю я.

– Нет? – переспрашивает он.

– Нет. А вы женаты?

– Разведен.

– А почему развелись?

– Сейчас моя очередь, – говорит он. – Вы страдаете от отсутствия секса?

Он снова подается вперед.

– Что, простите?

– Вы страдаете от отсутствия секса? – повторяет Ленцен.

Мне становится страшно. Но вида не подаю.

– Не очень, – отвечаю я и повторяю свой вопрос: – Почему вы развелись?

– Думаю, потому что слишком много работал, но вообще об этом лучше спросить у моей бывшей жены.

Он снова трет пальцами виски, вопрос явно ему неприятен, вообще тема семьи ему неприятна, надо запомнить. Но мне нужна от него ложь, я хочу знать, как он ведет себя, когда лжет. Правда, сейчас его ход.

– А у вас были хорошие отношения с родителями?

– Да.

Я вру ему уже третий раз.

– У вас были связи на стороне?

– Нет, – отвечает он. И резко меняет тему. – А какой вы были в детстве?

– Дикой, – отвечаю я. – Больше походила на мальчишку.

Он кивает, словно наглядно представляет себе, какой я была в детстве.

– Вы пользовались услугами проституток? – спрашиваю я.

– Нет.

Невозможно понять, врет он или нет.

– У вас с сестрой хорошие отношения? – спрашивает он.

Внимание, тревога.

– Почему вы спрашиваете об этом?

– Потому что в вашей книге мне показалась очень удачной линия двух сестер, потом вы сказали, что у вас есть сестра, и я подумал, возможно, эту любовь сестер друг к другу вы списали со своей жизни. Итак?

– Да, – отвечаю я. – Очень хорошие.

Глотаю подкативший к горлу комок. Никаких эмоций, никаких переживаний. Нервы в кулак. Вперед.

– Вы считаете себя хорошим отцом?

Рука его опять потянулась к виску, это определенно «знак».

– Да, но…

Слабое место. Отлично. Возможно, он спрашивает себя, к чему я веду, надеюсь, он начнет нервничать. Нервничать – это хорошо. А то, что я ни к чему не веду и единственная моя цель – вывести его из себя, об этом ему знать необязательно.

– Поводом для ваших книг становятся конкретные события?

– Когда как, – отвечаю я.

– А для последней книги?

Как будто сам не знает.

– Да.

Пора нанести серьезный удар.

– А вы когда-нибудь насиловали женщину? – спрашиваю я.

Ленцен хмурится и ошарашенно смотрит на меня.

– Что происходит? Не уверен, что мне нравятся эти ваши «игры разума», фрау Конраде.

Он, похоже, искренне возмущен. Мне хочется аплодировать его актерским талантам.

– Скажите просто нет, – спокойно говорю я.

– Нет, – говорит он.

Гневная складка между бровей не исчезает. Повисает пауза.

– Как зовут вашу собаку? – наконец спрашивает он.

– Это ваш вопрос? – удивленно спрашиваю я.

– Нет, это так, случайно пришло в голову.

Это угроза? Он хочет говорить о моей собаке, потому что знает, как сильно я к ней привязана и как мне будет невыносимо, если с ней что-то произойдет?

– Буковски, – отвечаю я и собираюсь задать очередной вопрос, как вдруг в дверном проеме столовой появляется Шарлотта.

– Еще раз извиняюсь за беспокойство, – говорит она. – Но если ничего не надо делать, то, может, я пойду?

– Да-да, Шарлотта. Ступайте, – говорю я.

– Сегодня вечером обещают грозу и сильный ветер, не забудьте закрыть окна, когда пойдете спать.

– Хорошо, Шарлотта. Спасибо.

Перспектива остаться в доме наедине с Ленценом не очень меня радует. Но его волчий взгляд, направленный на Шарлотту, радует меня еще меньше. Шарлотта подходит к Ленцену, протягивает руку. Он вежливо встает, они обмениваются рукопожатием.

– Очень рада с вами познакомиться, – говорит Шарлотта, теребя пальцами несуществующую прядь волос за ухом. Краснеет.

Ленцен рассеянно улыбается и садится на свое место. Поворачивается ко мне. И снова пытаюсь взглянуть на все глазами Шарлотты. Его уверенность, его харизма. У таких, как он, талант – им все легко дается.

– Возможно, еще увидимся, – кокетливо говорит Шарлотта.

На это Ленцен только вежливо молча улыбается. Вдруг мне становится ясно, что это не он с ней флиртует – а она с ним. Он вообще не обращает на нее никакого внимания, сосредоточен полностью на мне. Шарлотта еще какое-то время стоит в столовой, разочарованно наблюдая, как Ленцен, повернувшись к ней спиной, смотрит на меня. Потом слегка кивает мне и уходит. Облегченно вздыхаю.

– Мы с вашей помощницей немного побеседовали, когда вас не было, и выяснили, что живем почти на соседних улицах, – небрежно объясняет Ленцен. – Странно, что мы раньше ни разу не встретились. Но знаете, как бывает, познакомишься и потом начинаешь вдруг часто встречать человека.

Он улыбается, глядя на меня. Встает, берет врап с сервировочного столика, откусывает, жует. Запивает водой.

Мне ясна его угроза. Он понял, что я привязана к Шарлотте. И дает мне знать, что не в моей власти защитить ее от него.