Текст книги "Жестокие игры"
Автор книги: Мэгги Стивотер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава двадцать девятая
Пак
– Парад наездников начнется в одиннадцать, – сообщает Брайан Кэррол. – Ну, думаю, ты и сама уже это знаешь.
– Я не знала, но теперь знаю. Одиннадцать утра – это еще так не скоро, до одиннадцати еще множество часов, наполненных праздничным шумом.
– Мне нужно найти брата, – говорю я Брайану. – Второго брата.
Но что мне на самом деле нужно найти, так это точку опоры. Я очутилась на мамином празднике, но без мамы. Финн и Джонатан Кэррол уже исчезли в толпе, оставив меня с Брайаном, с легкими которого я знакома уже лучше, чем с ним самим, и у меня начинает щекотать в животе на нервной почве.
Я считаю, что мои слова звучат как прощание, но Брайан говорит:
– Отлично. И где он может быть, как ты думаешь?
Если бы я знала ответ на этот вопрос, я бы поговорила с Гэйбом уже три дня назад. Но в последние дни я вообще ничего не знаю о своем старшем брате. Брайан вытягивает шею, глядя поверх толпы, присматриваясь к лицам, ища Гэйба. Мы стоим в начале главной улицы Скармаута, и мне видно все до самого причала. Люди заполняют каждый дюйм пространства. И относительно свободно только там, где шагают скорпионьи барабанщики, но это далеко от нас, у воды. Откуда-то доносится аппетитный запах, и мой желудок тут же начинает урчать.
– Где-нибудь в таком месте, что и в голову не придет, наверное. А у тебя есть еще братья?
– Сестры, – отвечает Брайан. – Целых три.
– И где они сегодня?
– На материке.
Он произносит это спокойно, и я гадаю: то ли это перестало его огорчать, то ли вообще никогда не огорчало.
– Ладно, но если бы они сегодня были здесь, где бы ты их искал?
– Ну… – задумчиво и неторопливо тянет Брайан, и мне трудно расслышать его голос сквозь царящий вокруг шум. – Наверное, на причале или в пабе. Заглянем туда?
И вдруг этот разговор с Брайаном Кэрролом вызывает у меня странное чувство. Брайан стоит достаточно близко, чтобы его было слышно, он смотрит на меня и кажется огромным, и сильным, и очень взрослым – с вьющимися волосами, рыбацкими мускулами… и еще он смотрит на меня как-то… я не привыкла к таким взглядам. Сначала мне кажется, что он просто посмеивается надо мной, как над ребенком, он ведь уже совсем зрелый мужчина, – но потом я как будто впервые замечаю собственные руки. Это мамины руки, а не руки маленькой девочки, и я знаю, что лицо у меня тоже мамино. Я пытаюсь представить, сколько времени мне понадобится на то, чтобы внутренне почувствовать себя такой же взрослой, как я выгляжу.
– Хорошо, – соглашаюсь я.
Мы шагаем по улице. Широкие плечи Брайана легко раздвигают толпу. У туристов, которых тут великое множество, незнакомые лица. В них вообще есть нечто неуловимо другое, как будто они совсем иной биологический вид. Носы у них чуть более прямые, глаза чуть более близкико посаженные, губы тоньше. Они так же сродни нам, как Дав – водяным лошадям.
Гэйба нигде не видно. Но вообще-то разве такое возможно – найти его в бесконечной толпе? Однако Брайан продолжает упорно двигаться вперед, по направлению к причалу.
Вокруг шум, шум, шум. Грохот барабанов и крики, смех, пение, рев мопедов и мотоциклов, завывание скрипок…
Мы добираемся наконец до причала, и здесь немного тише; с одной стороны вместо толпы людей – океан. Вода беспокойно набегает на стену, она ближе, чем обычно, она подбирается к нам. Да, здесь достаточно тихо для того, чтобы я услышала какой-то шум на утесах над городом.
– Что там происходит? – спрашиваю я. – Костер готовят?
Брайан прищуривается, как будто и вправду может что-то там рассмотреть кроме зданий, прилепившихся к склону.
– Ну да, и просьбы к морю.
Я немногое знаю об обращенных к морю просьбах – только то, что отец Мунихэм советовал никогда их не высказывать. И от мамы мне не удалось узнать больше.
– А ты когда-нибудь посылал просьбы морю?
Брайан явно поражен.
– Нет, конечно!
– А что это вообще такое?
– Ну, ты берешь листок бумаги и пишешь на нем кусочком угля из костра. Что-то пишешь, а потом бросаешь листок на ветер с вершины утеса.
– Вроде бы ничего особенного.
– Это ересь, Кэт. Такие просьбы – богохульство. Ты пишешь слова задом наперед и бросаешь их в море.
Я взволнована и испугана. И тут же пытаюсь сообразить, является ли ересью то, что я моментально вообразила себя бросающей просьбу с утеса. Я просто вижу перед собой фигуру, силуэт на фоне костра, швыряющую в океан что-то отвратительное.
– Ты настоящая дикарка, Кэт Конноли, – говорит Брайан. – По глазам видно.
Я в этом не уверена, но когда поднимаю взгляд на Брайана, то вижу, что он очень пристально всматривается в меня. Вдруг мне в голову приходит ужасная мысль: вдруг он собирается меня поцеловать? И я отскакиваю назад на несколько футов, не успев даже сообразить, что он вообще не пошевелился. Брайан смеется, и это добрый и надежный смех.
Может, я и в самом деле дикарка?
– Идем, – говорит Брайан. – Проверим, здесь ли он.
Мы спускаемся к причалу. Вдоль него стоят лотки продавцов всякой еды, и ясно, что Брайан надеялся увидеть тут Гэйба. Торговля идет очень оживленно, и нам приходится проталкиваться между рядами лотков и палаток. Брайан вытягивает шею, высматривая моего брата, и меня снова охватывает странное чувство оттого, что я брожу в толпе с кем-то, кто не является членом нашей семьи. Зачем это нужно Брайану – тратить праздничные часы на поиски Гэйба, когда он мог бы просто повеселиться?
– Тебе незачем тратить на меня весь вечер, – говорю я. – Ты бы лучше шел развлекаться. Я сама поищу его.
Брайан смотрит на меня сверху вниз. Мне кажется, будто он становится все выше и выше ростом. К тому времени, когда мы отыщем наконец Гэйба, он, наверное, вытянется с церковь Святого Колумбы, что стоит на холме, и мне придется раздобыть лестницу, чтобы поговорить с ним.
– Я и так веселюсь. Или тебе хочется, чтобы я ушел?
Я ему не верю. Я видела, как люди веселятся, и это всегда означало, что они кричат и пляшут в хороводах и нередко обдирают коленки. А происходящее сейчас интересно, но это совсем не развлечение.
– Мне просто неловко из-за того, что я тебя так задерживаю.
Брайан сглатывает и оглядывает толпу, как будто продолжая искать Гэйба.
– Последняя из моих сестер уехала на материк в прошлом году. Иначе я был бы здесь с ней.
– Гэйб сказал, что он тоже уезжает.
Я выпалила это, не успев подумать, и тут же растерялась, не понимая, почему сообщила об этом Брайану. Зачем я говорю об этом Брайану Кэрролу, если даже с Финном неприятную тему не обсуждаю? Самый длинный разговор с Брайаном Кэрролом, случившийся за всю мою жизнь, заключался в том, что я пообещала плюнуть на его могилу, которая наверняка будет вырыта очень скоро… а теперь выворачиваю перед ним душу, выкладываю семейные тайны!
– Значит, так он говорит, – задумчиво произносит Брайан.
Мне хочется закричать: «Да он молчал до последнего момента!», но это уж была бы и совсем сокровенная тайна нашей семьи, поэтому я просто покрепче закрываю рот. Я жалею о том, что пришла сюда. Лучше бы осталась дома. Мне хочется, чтобы Брайан Кэррол не посматривал на меня с высоты своего все увеличивающегося роста. Я складываю руки на груди и засовываю ладони под мышки. Когда найду Гэйба, точно дам ему в глаз.
Брайан Кэррол вроде и не замечает моих страданий. Он добавляет:
– Наверное, он сказал, что поедет вместе с Томми Фальком и Бичем Грэттоном.
Я чувствую, как от мгновенно вскипевшего гнева из моего горла вырывается странный звук.
– Ну конечно! Все об этом знают! Все уезжают. А ты тоже собираешься на материк?
– Нет, – серьезно отвечает Брайан. – Мой прапрапрадед помогал строить вот этот причал, и я от него не уеду.
Звучит это так, словно Брайан женат на этом причале. Почему-то я вдруг ощущаю себя уставшей и злой.
– Эй, вот что, – говорит Брайан, как будто наконец-то почувствовав мое раздражение, – давай заглянем в паб. Я вообще-то туда и собирался. Гэйб вполне может быть там, там иногда все местные прячутся. А если его и нет, то ты хотя бы ненадолго согреешься.
Мы снова пробираемся сквозь людское море – к пабу «Черноглазая красотка», зданию с зеленым фронтоном, с открытыми настежь дверями. Меня всегда поражает то, что хотя зал предназначен для пивнушки, здесь сплошь полированное дерево, и жатая кожа, и бронзовая гарнитура. Здесь безупречно чисто и большую часть дня неправдоподобно пусто. А вечером, когда рыбаки устают быть серьезными, паб наполняется, шум из него выплескивается на улицу и на причал.
До этого вечера я никогда не заходила внутрь этой непонятной разновидности пивной. Здесь тоже полно народу, но ощущается это не так, как на улице. Плотная, дымная, слишком жаркая теснота замкнутого пространства наполнена криками и смехом. Меня сразу смущает то, что я слышу в разговорах собственное имя.
– Эге, ну и ну, да это никак Кэт Конноли? – восклицает какой-то мужчина, стоящий у самой двери.
При упоминании моего имени сразу несколько голов поворачиваются в нашу сторону. У меня такое ощущение, что на каждой из них не по два глаза, а гораздо больше.
– Кэт Конноли! – радостно кричит другой мужчина, у бара.
Он отодвигает барный табурет, чтобы подойти поближе. У него грудь как бочонок и рыжие волосы, а пахнет от него пивом и чесноком.
– Курочка среди петушков!
Брайан берет меня за руку, не слишком вежливо, и показывает на дальний конец зала. Потом поворачивается к мужчине:
– Да, это она. Так что успокойся, Джон. Как ты думаешь, почему сегодня прилив такой высокий? Шторм приближается?
Я прекрасно понимаю, когда меня пытаются спасти, и потому быстро прохожу в глубь помещения, подальше от них. Оглядываю дальнюю часть зала – и вот вам пожалуйста, в угловой кабинке сидит Гэйб! Он слегка наклонился вперед, перед ним кружка пива, длинные пальцы по-паучьи движутся над поверхностью стола, когда он что-то говорит, сопровождая слова жестами. Он смеется, и хотя я этого не слышу, все равно замечаю, как не похож он здесь того Гэйба, которого я знаю. Он кажется развязным и грубым. Во мне закипает гнев.
Брайан продолжает меня прикрывать, так что я бросаюсь сквозь дым и становлюсь рядом со стулом Гэйба, прямо около его плеча. Я жду, когда он меня заметит; Томми Фальк – чертов заговорщик – сидит напротив Гэйба, и он уже видит меня и мило улыбается. Но Гэйб продолжает жестикулировать.
– Гэйб! – окликаю его я.
Я раздражена, как ребенок, стоящий рядом с отцом и пытающийся оторвать его от чтения газеты.
Он оборачивается. Не скажу, чтобы у него стало виноватое лицо. Впрочем, об этом я сейчас вообще не думаю.
Гэйб просто восклицает:
– О, Пак!
– Да, о Пак.
– Слушай, я просто поверить не могу, что ты записалась на бега, – вмешивается Томми. Перед ним две пустые кружки, очевидно, поэтому слова у него сливаются, он произносит их без пауз, только легкое шипение отделяет одно от другого. – Видел тебя там в первый день. Вообще первая девушка! Всем утерла нос!
– Нечего ее поощрять, – говорит Гэйб, но очень весело.
От него попахивает алкоголем.
– Ты пьян! – ужасаюсь я.
Гэйб смотрит на Томми, потом снова на меня.
– Не говори глупостей, Кэт. Всего одна кружка.
– Папа не хотел, чтобы ты пил. И ты ему обещал, что не будешь!
– Слушай, ты ведешь себя как истеричка.
Какая же я истеричка? Чтобы продемонстрировать собственное спокойствие, я произношу нарочито тихо:
– Мне нужно с тобой поговорить.
– Хорошо. – Но он и не думает встать с места.
По его позе я догадываюсь, что он отлично осознает: Томми наблюдает за нами, и старается выглядеть как можно умнее в глазах приятеля.
Я чуть наклоняюсь и произношу одно слово:
– Наедине.
Больше всего меня задевает то, как он смотрит на меня после этого. Одна его бровь приподнимается, как будто он все еще считает, что я делаю из мухи слона.
Потом Гэйб поднимает руку ладонью к потолку.
– Вообще-то здесь неподходящее место для серьезных бесед. А подождать это не может?
Я кладу руку на его ладонь и хватаю его за рубашку.
– Нет. Больше не может. Нам нужно поговорить прямо сейчас.
– Врежь ему, Пак! – говорит Томми, взмахивая кулаком.
Я тут же переполняюсь презрением к Томми и его смазливой мордашке. Я даже не смотрю на него. Вместо того я тащу Гэйба к двери в самой дальней части паба. За ней скрывается крошечная уборная, в которой пахнет так, словно здесь недавно кого-то вырвало. Мне хочется получить несколько мгновений передышки, чтобы собраться с мыслями, как следует вспомнить, что именно я хотела сказать Гэйбу, но, похоже, все слова остались за только что захлопнувшейся дверью.
– А здесь уютно, – заявляет Гэйб.
Над раковиной висит зеркало размером с книгу, и я рада, что не вижу в нем себя.
– Где ты пропадаешь?
Гэйб смотрит на меня так, словно вопроса глупее и не придумать.
– Работаю.
– Работаешь? Круглые сутки? По ночам?
Габриэль переступает с ноги на ногу, таращась в потолок.
– Я не пропадаю по ночам. Ты именно об этом хотела поговорить?
Конечно, не только об этом, но я не могу припомнить в точности остальное и начинаю кричать на него. Мысли у меня прыгают, они вывалились из головы и хрустят под ногами. Я лишь отчетливо помню свое желание дать Гэйбу в глаз, но тут вдруг самое главное возвращается в мою память.
– Бенджамин Малверн приходил к нам на этой неделе.
– Хм…
– Хм! Он сказал, что собирается отобрать у нас дом!
– А…
– А! Почему ты нам ничего не сказал? – грозно вопрошаю я, продолжая цепляться за его руку. Я ненавижу себя за это. Но откуда мне знать, не сбежит ли он, если я его отпущу.
– Да как бы я сказал? – отвечает Гэйб. Он выс обождает руку. – Финн тут же свихнулся бы окончательно и распереживался бы до смерти, а ты бы устроила истерику.
– Я – нет! – рявкаю я.
Впрочем, я не уверена, не начинается ли у меня истерика прямо сейчас. Все, что я сказала, вроде бы выглядит логично, вот только голос у меня срывается.
– Но это очевидно.
– Мы заслуживаем того, чтобы знать правду, Габриэль!
– Да что в ней толку? Вы же оба все равно не можете раздобыть денег. И как ты думаешь, чем я занимаюсь все это время, все эти вечера? Стараюсь их раздобыть!
– А потом уедешь.
Брат смотрит на меня, и его улыбка наконец гаснет. Ее сменяет несчастное выражение. Точнее, на лице Гэйба нет теперь никакого выражения, только глаза прищурились, словно защищаясь от ветра, которого здесь нет. Я не могу воззвать к чувствам Гэйба, потому что не знаю, есть ли они у него вообще.
– Человек только и может, что постараться, приложить усилия. Это я и делал.
– Видно, плохо старался, – говорю я.
Он выдергивает рукав рубашки из моих пальцев и открывает дверь. Шум и запахи паба врываются в лишенную воздуха комнатку.
– Да вообще все плохо. Ничего не поделаешь.
Гэйб захлопывает за собой дверь. Я решительно подавляю в себе печаль. Она даже не успела добраться до горла.
Теперь все зависит только от меня. Вот до чего дело дошло.
После ухода Гэйба я задерживаюсь в туалетной еще на несколько долгих минут, стою, прижавшись лбом к дверному косяку. Выйти сразу я не могу, поскольку Томми Фальк тут же начнет ухмыляться и отпускать глупые шуточки, и тогда я разревусь прямо на глазах у всех, а я совсем этого не желаю. Я знаю, Брайан Кэррол, скорее всего, так и ждет меня перед входом, и мне жаль, что он теряет время, – но не настолько жаль, чтобы поскорее выйти.
Немного погодя я глубоко вздыхаю. Наверное, до этого момента мне казалось, что я как-то сумею убедить Гэйба не уезжать. Что он все-таки, взвесив все хорошенько, передумает. Но теперь его отъезд не вызывает сомнений. Он как будто уже одной ногой на палубе парома.
Я выскальзываю из туалетной и обнаруживаю, что в нескольких футах от нее – задний выход из паба. Я мгновение-другое мечусь между двумя возможностями: то ли мне пройти через зал, мимо Гэйба и Томми Фалька, под взглядами множества мужчин, туда, где, наверное, все же ждет Брайан Кэррол, то ли выскочить через заднюю дверь в переулок и отправиться зализывать раны и дожидаться начала парада наездников.
Но больше всего мне хочется поскорее добраться до дома, залезть в постель, накрыть голову подушкой и лежать так до декабря или даже до марта.
Я могла бы съесть свой позор на обед, такой он густой и увесистый…
Я открываю заднюю дверь и выхожу, оставив где-то позади Брайана Кэррола.
Ветер стремглав несется по узкому переулку за пабом, между высокими каменными стенами, и когда я возвращаюсь к улице, то горестно думаю о горячем шоколаде и о доме, который уже не кажется домом. Я вижу, что море людей на улице стало еще плотнее, и мне совсем, совсем не хочется прямо сейчас пускаться по нему вплавь.
Потом я слышу, как меня кто-то окликает; это голос Финна.
Он хватает меня за локоть, но как-то неуверенно, и на одно короткое, странное мгновение Финн кажется мне пьяным, потому что я уже не доверяю обоим своим братьям, – но потом вижу: его просто подталкивает сзади клубящаяся вокруг нас толпа. Финн нащупывает мою левую руку, разжимает мне пальцы – и сует в ладонь ноябрьское пирожное. Оно истекает медом и маслом, ручеек пышного искристого крема с медом наполняет углубление в моей ладони. Крем просто умоляет, чтобы его поскорее слизнули. Неподалеку кто-то кричит, как водяная лошадь. Сердце мое бьется лихорадочно, как у кролика.
Предоставив пирожному таять сладостью, я поворачиваюсь, посмотреть в глаза Финну. И вижу перед собой незнакомца, некоего черного демона с призрачной белой ухмылкой. Мне требуется некоторое время, чтобы узнать брата под росписью углем и мелом, нанесенной на его щеки. Только губы у Финна розовые, потому что раскраску с них смыло, когда он жевал свое ноябрьское пирожное. На спине Финна висит на кожаном шнуре игрушечное копье, изготовленное из плавника.
– Где ты это взял?
Мне приходится кричать, чтобы он услышал меня сквозь оглушительный шум.
Финн хватает вторую мою руку и в нее тоже что-то кладет. Но когда я разжимаю пальцы, желая посмотреть, что это такое, он поспешно притискивает мою руку к туловищу. Я моргаю, чувствуя в ладони комок бумажных купюр.
Финн наклоняется ко мне. Дыхание у него сладкое, как нектар; он явно съел не одно пирожное, а куда больше.
– Я продал «морриса».
Я торопливо прячу деньги.
– И кто же дал тебе за него так много?
– Да какая-то глупая туристка, она решила, что «моррис» просто очаровательно выглядит.
Финн улыбается мне, его кривоватые зубы кажутся очень яркими на фоне перепачканного углем лица, волосы у братишки растрепаны… Я чувствую, как расплываюсь в улыбке.
– Наверное, это ты показался ей очаровательным. Улыбка исчезает с губ Финна. Как гласит одно из правил его личного кодекса, никому не следует упоминать о том, что Финн может показаться привлекательным представительницам противоположного пола. Я не знаю, в чем смысл этого правила, но оно сродни тому, которое запрещает благодарить Финна. Как-то это связано с комплиментами, которые Финну не нравятся.
Ну, неважно, – говорю я. – Отличная работа. – Вот только, – говорит Финн, облизывая пальцы, – я не знаю, как мы теперь доберемся до дома.
– Если выдержу парад наездников, – отвечаю я, – я перенесу тебя на своих крыльях!
Глава тридцатая
Шон
Скорпионьи барабаны выбивают отрывистую дробь, когда я пробираюсь через толпу, заполнившую все улицы Скармаута. Воздух настолько холоден, что обжигает легкие; ветер приносит множество незнакомых запахов. Пахнет едой, которую готовят только в дни бегов. Пахнет духами, которыми пользуются лишь женщины с материка. Пахнет горячей смолой, тлеющим мусором, пивом, пролитым на камни мостовой. Этот Скармаут груб и голоден, он шумен и суетлив, я не знаю его. У меня самого бега вызывают ощущение крови, сочащейся сквозь все улицы.
Впереди меня местные пробиваются сквозь толпу туристов, которые движутся медленно из-за выпитого и шумны от возбуждения. Но если ты уверенно придерживаешься нужного тебе направления, то даже пьяные расступаются перед тобой. Я проскальзываю сквозь людское море к лавке мясника, внимательно глядя вокруг. Я ищу Мэтта Малверна. Лучше видеть самому, чем быть увиденным, пока я не выясню, что он замышляет этим вечером.
– Шон Кендрик…
Я слышу свое имя, сначала произнесенное тихо, потом громче, но не останавливаюсь. Меня слишком многие узнают сегодняшним вечером.
Я иду дальше, смотрю мимо людей на город за их спинами. Его камни в свете уличных фонарей стали золотыми и красными, а тени – черные, и коричневые, и темно-темно-синие, и все это краски ноябрьского океана. К стенам прислоняются велосипеды, как будто их вынесло сюда волнами, а потом волны отступили, а велосипеды остались. Девушки задевают меня, они звенят на ходу, потому что на их лодыжках висят колокольчики. На одной из боковых улиц горит костер, пламя вырывается из бочонка, вокруг огня собрались мальчишки. Я смотрю на Скармаут, а Скармаут смотрит на меня, и глаза у него одичавшие.
На одной из стен висит реклама конюшен Малверна. «ЧЕТЫРЕХКРАТНЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ СКОРПИОНЬИХ БЕГОВ, – говорится в ней, – НЕ УПУСТИТЕ СЛУЧАЙ ПРИОБРЕСТИ ПОБЕДИТЕЛЯ! АУКЦИОН ПО ПРОДАЖЕ МОЛОДНЯКА – В ЧЕТВЕРГ, В СЕМЬ УТРА».
Все, о чем сказано в этой рекламе, – моих рук дело, но мое имя даже не упомянуто.
Мне приходится остановиться, чтобы пропустить барабанщиков, когда те с грохотом выносятся с боковой улочки, ведущей к воде. Это все подростки лет четырнадцати, крепкие, энергичные, ими движет скорее энтузиазм, нежели способности. Все одеты в черное. Скорпионьи барабаны – широченные, в размах моих рук, они обтянуты перепачканной кровью кожей. Ритмичное биение барабанов как будто заменяет мой пульс. За барабанщиками следует женщина в кроваво-красной тунике и маске водяной лошади. То есть на самом деле это не маска, это настоящая голова мертвой лошади, пустая внутри. За спиной женщины развевается хвост, и невозможно понять, то ли он сделан из пакли, то ли настоящий. Женщина босая в соответствии с традицией. И узнать ее невозможно.
Барабаны тяжело, глухо стучат, и всем прохожим приходится прижаться к стенам, чтобы пропустить процессию. Кое-кто из туристов хлопает в ладоши. Местные топают ногами. Богиня-кобыла медленно оглядывает толпу, из-за огромной, душной лошадиной маски ее тело кажется маленьким, как у карлицы. Я вижу, что некоторые из местных чертят перед собой в воздухе крест, потом еще раз – но уже в обратном порядке. В середине улицы женщина с лошадиной головой вскидывает руки – и толпу осыпает дождь из тысяч крошечных камешков. По традиции она по дороге роняет одну-единственную раковину, и у того, кому достанется эта раковина, сбудутся желания.
Но на этот раз в ее руках нет ничего, кроме крупного песка.
Однажды такой же ночью, много лет назад, когда я стоял рядом с отцом, богиня посмотрела на меня – и высыпала полную горсть песка и камешков и ту самую единственную крученую раковину на землю прямо передо мной. Я рванулся от отца, чтобы схватить раковину. И загадал желание еще до того, как мои пальцы сомкнулись на ней.
Я отворачиваюсь, ожидая, пока пройдет мимо эта женщина и уйдут воспоминания.
Но тут я слышу шумные вздохи – человеческие и конские – и снова поворачиваю голову.
Богиня-кобыла стоит прямо передо мной, в нескольких дюймах. Огромная старая серая голова чуть повернута, она рассматривает меня левым глазом, точь-в-точь как Корр, который одним глазом видит хуже. Только настоящие глаза этой лошади заменены блестящими кусочками сланца, отполированными так, что они блестят и кажутся влажными, как глаза пегой кобылы. С такого близкого расстояния я вижу полосы более темного красного цвета на тунике женщины – там, где ткань смялась и собрала кровь, Костюм богини сделан настолько искусно, что становится не по себе – невозможно понять, где кончается женщина и начинается фальшивая голова, и еще непонятно, как женщина может что-то видеть. Мне даже кажется, будто я ощущаю на лице горячее дыхание, вырывающееся из крупных ноздрей… Мое сердце начинает биться быстрее.
Я снова превратился в мальчишку, я жду, когда раскроется ладонь богини, рассыпая камешки и песок. Остров, пляж, вся моя жизнь… все в один миг проносится у меня перед глазами.
Богиня-кобыла берет меня рукой за подбородок. Пустые глаза таращатся на меня. Шерсть вокруг них поблекла от старости.
– Шон Кендрик, – говорит богиня, и голос у нее гортанный, не похожий на человеческий. Я слышу в нем море. – Исполнилось ли твое желание?
Я не в силах отвести взгляд.
– Да. Много лет назад.
Сланец поблескивает, моргает…
Голос снова застает меня врасплох.
– И это принесло тебе счастье?
Это такой вопрос, над которым я бы не стал вообще задумываться. Меня нельзя назвать несчастным. Но счастье – это нечто, редко урождающееся на нашем острове; здесь слишком каменистая земля и слишком скудное солнце, чтобы оно могло тут произрастать.
– Вполне.
Пальцы богини сжимают мой подбородок – сильно, еще сильнее, еще сильнее… Я ощущаю запах крови и вижу теперь, что свежая кровь, которой пропитана ее туника, запачкала руки богини.
– Океану ведомо твое имя, Шок Кендрик, – говорит она. – Загадай еще одно желание.
Она поднимает руку и проводит тыльной стороной ладони по обеим моим щекам.
А потом богиня-кобыла отворачивается и идет за барабанщиками – это просто женщина, скрывшаяся под головой мертвой водяной лошади. Но во мне возникает странная пустота, и впервые победа не кажется мне достаточной целью.
Я не могу выбросить из головы богиню-кобылу: мне вспоминается ее странный голос, воображаемое ощущение жара ее дыхания на моей коже. В горле у меня жжет, как будто я наглотался морской воды. Я проплываю сквозь толпу, возвращаясь после встречи с богиней-кобылой в реальный мир. Приходится прижимать себя к земле мыслями о вполне заурядном деле, ради которого мне нужно зайти к Грэттону. Я должен заплатить по счетам и сделать новый заказ для водяных лошадей.
Но мой ум сам собой обращается к женщине с лошадиной головой, я пытаюсь понять, чьи же руки касались меня. Если мне удастся опознать ее, я заполню пустоту внутри меня. Да, если я пойму, чей это голос так странно звучал из-под мертвого черепа, все превратится в обычную салонную игру. Я думаю, что это могла быть Пег Грэттон, привыкшая к крови на руках и даже с лошадиной маской на голове не ставшая выше меня ростом.
Я врываюсь в лавку мясника. Как всегда, это самое чистое место во всем Скармауте, и оно очень ярко освещено, внутри царит настоящий день. Но в лавку как-то умудрились залететь две птицы, и, когда я вхожу, свет из-за мелькания их крыльев перед лампочками мигает, становясь тусклее.
Я не вижу за прилавком Пег Грэттон, значит, это именно она пряталась под лошадиным костюмом. Мне становится легче. Как будто я уже не так выделен из толпы.
Я стою у прилавка, и Бич Грэттон угрюмо записывает мой заказ. Его дурное настроение относится не ко мне, а к его работе, потому что ему приходится торчать в лавке, хотя он хочет отправиться на праздник.
– Ну у тебя и видок, – восхищенно ворчит он, посмотрев на меня, и я вспоминаю, что та женщина испачкала мое лицо кровью. – Чистый дьявол!
Я не отвечаю.
– Я ухожу через двадцать минут, – сообщает мне Бич, хотя я ни о чем его не спрашиваю.
– Через тридцать! – доносится из задней части лавки голос Пег Грэттон.
Я ощущаю вкус крови во рту. На меня смотрят, моргая, глаза из сланца.
Бич записывает мой заказ, а я кидаю взгляд на доску, висящую на стене за прилавком. На ней написано мое имя, и имя Корра, и, кроме того, обычная ставка, которую на нас делают: один к пяти.
Ниже – имена других жокеев, в том числе нескольких новичков с материка, приобретших скакунов в первые дни тренировок. Они только зря толпятся на пляже, ни на что не годные и чересчур храбрые. Я просматриваю список дальше, ища Кэт Конноли; сначала мне в глаза бросается кличка ее пони, потом уже имя самой девушки. На нее ставят сорок пять к одному. Я гадаю, какого вида могут быть сделаны ставки: на пони или на то, что женщина выживет в этих скачках.
Мои глаза снова скользят по списку в поисках имени Мэтта. Конечно, оно там есть, и рядом кличка лошади. И безусловно, рядом с именем Мэтта должна быть записана Эдана, та лошадь, к которой он не подходил уже два дня, гнедая с белой звездочкой. Та лошадь, которую я для него выбрал и о которой говорил его отцу.
Но в списке указана не Эдана.
Рядом с именем Мэтта написано слово «Ската». Хорошее имя для лошади, энергичное и короткое. Ската – это местное название сороки. Птицы, известной своим умом, своей страстью к блестящим вещам, своей черно-белой окраской. Но там, на пляже, есть только одна водяная лошадь, окрашенная в эти цвета.
Ската – это пегая кобыла.
