Текст книги "Отчаянная девчонка"
Автор книги: Мэг Кэбот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
– Это авапухи, – пояснила Люси, выдавливая мне на голову какую–то фруктовую гадость. – Гавайский экстракт имбиря. Вымой им волосы, и вот тебе абрикосовый скраб для тела.
– Люси! – взмолилась я, пытаясь разлепить глаза от авапухи. – Что ты хочешь со мной сделать, а?
– Спасти, – сурово и лаконично ответила моя мучительница. – Вообще–то ты должна быть мне благодарна.
– Благодарна? За что? За то, что из–за твоего дрянного экстракта имбиря я ослепла на всю жизнь?
– Нет, за то, что пытаюсь сделать из тебя человека, – не отреагировала на сарказм Люси. – Думаешь, мне было приятно отвечать на вопросы – всю ночь, между прочим – «Неужели это твоя сестра? Она что, принадлежит к какой–то секте?»
Только я открыла рот, чтобы возразить, как Люси выдавила в него аквафреш. Пока я отплевывалась пастой, сестра невозмутимо продолжала:
– Теперь кондиционер. Бери, это специальный, им моют гриву лошадям перед выступлениями.
– Я не лошадь! – возмутилась я, пытаясь достать здоровой рукой Люси, а затем дать ей по башке гипсом.
– Охотно верю. Но, Сэм, считай, что это… скорая помощь красоты. – Люси снова подтолкнула меня под струю воды: – Смой, а потом еще раз намыль, прошу.
Когда Люси закончила свои измывательства, я была чистой до скрипа и благоухала сильнее, чем цветник у меня в палате.
Признаться, выглядела я действительно намного лучше, чем обычно. Под надзором Люси я выпрямила волосы, и они легли мягкими волнами на плечи. И хотя мои веснушки скрыть довольно трудно, Люси сделала что–то, чтобы они были не так заметны.
Итак, я не сопротивлялась гавайскому экстракту имбиря, абрикосовому скрабу и лошадиному кондиционеру. Я согласилась на тушь, тональный крем и блеск для губ.
Но я ни за что на свете не хотела надевать то, что Люси мне принесла: ярко–голубую блузку и юбку в тон.
– Люси, – заявила я настолько твердо и категорично, насколько это может сделать человек, слегка прикрытый крохотным больничным полотенцем. – Я согласилась на твою подводку для глаз, на твою помаду и всякие другие примочки. Но твоей одежды на мне не будет никогда.
– Сэм, у тебя нет выбора. – Люси уже держала блузку наготове. – Вся ТВОЯ одежда черная. Люди подумают, что ты жрица Сатаны. Будь добра, постарайся раз в жизни выглядеть как человек, и – уверяю – тебе это очень даже понравится.
На слове «понравится» она легонько встряхнула меня за плечи. Я подумала, что Люси легко говорить, потому что она:
1. Выше меня на пять сантиметров и весит больше на пять килограммов.
2. У нее целы обе руки.
3. Ей не приходится держать сползающее полотенце.
4. Уже много лет она читает раздел «Стиль» в «Космополитене» и может превратить в гламурную красавицу даже самку орангутана.
Вот так вот! С фактами не поспоришь. Кроме того, Люси не пришло в голову принести хоть что–нибудь из моего гардероба, а все вчерашние тряпки забрали секретные службы для экспертизы.
Итак, из ванной вышла не я, а одетое и накрашенное подобие Люси. От меня самой не осталось ровным счетом ничего. Но, может, и к лучшему, потому что я все равно совершенно не ощущала себя самой собой оттого, что не выспалась, оттого, что люди кричали мое имя, я получила тонну плюшевых медведей и еле промыла глаза от авапухи.
Так вот, выйдя из ванной, я подумала, что все происходящее настолько странно, что не имеет значения, будет ли чуть–чуть «страньше». Как сказала бы кэролловская Алиса.
И тут мама с тревогой в голосе позвала меня откуда–то из–за букетов и шаров:
– Саманта, к тебе пришли.
Я обернулась и увидела президента США.
8
Ну, несмотря на то что я всю жизнь прожила в Вашингтоне, – ну, если не считать того года в Марокко, – я ни разу не видела живого президента США (их, кстати, было четыре с момента моего рождения).
То есть, конечно, президентские кортежи регулярно проезжали мимо моего дома, но сейчас – сейчас глава государства стоял в непосредственной близости от меня, что было все–таки очень странно, учитывая присутствие папы, мамы, Люси, Терезы, секретной службы, букетов и плюшевых медведей.
Кроме того, рядом с президентом была его жена. Ее я видела только в ток–шоу и журнале «Домоводство» (она выиграл а конкурс на лучший рецепт печенья). Выяснилось, что первая леди страны и ее супруг были намного… больше, чем на экране телевизора. Естественно. И намного реальнее, и старше. То есть были видны морщинки на их лицах и так далее.
– Так это ты та самая юная леди, которая спасла мне жизнь? – ласково спросил президент. Президент США. Меня. Тем глубоким, низким голосом, который я слышала каждый вечер, когда родители смотрели новости, отогнав меня от «Симпсонов».
И что же я ответила? Что я сказала президенту США?
– Ээээ, –начала я, услышав, как облегченный вздох вырвался из груди Люси. Сестра, по–видимому, была счастлива, что успела привести меня в порядок: приди президент на пять минут раньше, и он застал бы меня во всей красе – с огненно–рыжим безобразием на голове, Люси явно не волновало то; что я вела себя как идиотка. Главное, что выглядела я вполне прилично.
– Что ж, я просто пришел пожать руку самой смелой девочке на свете, – сказал президент своим густым голосом. И протянул мне правую ладонь, на которую я недоуменно уставилась. Обычная рука, правда, принадлежащая главе страны. Но задумалась я вот по какому поводу: президент назвал меня смелой. И во всех открытках и записках, которые читала мама, говорилось нечто подобное.
Но дело в том, что я вовсе не смелая. Смелость – это когда ты знаешь, что нужно что–то сделать, а это трудно или опасно, но делаешь. Например, так я защищала Катрину от насмешек Крис Паркс, зная, что через мгновение все эти колкости и гадости посыплются на меня. Вот это был смелый поступок, в отличие от прыжка на мистера Соседская Девчонка – в тот момент я не думала о последствиях. Просто прыгнула. Увидела президента, увидела пистолет, прыгнула. Вот и все.
Так что я далеко не самая смелая девочка на свете. Я обычная девочка, которая случайно оказалась рядом с парнем, намеревавшимся убить президента. Вот и все. На моем месте мог быть кто угодно.
Не знаю, сколько бы я еще пялилась на руку президента, если бы Люси не впилась мне в спину своими длинными заостренными ногтями. Было больно, но я сдержалась – не ойкнула, не скривилась, а поблагодарила президента и протянула ему руку в ответ.
Естественно, правую, ту, которая была в гипсе. Все доброжелательно рассмеялись, словно я остроумно пошутила, и президент пожал мне левую руку. Первая леди тоже пожала мне руку и выразила надежду на то, что наша семья как–нибудь придет в Белый дом поужинать, «когда–нибудь, когда все утрясется».
Ужин? В Белом доме?
Слава богу, мама нашлась и сказала, что мы с радостью придем, как только будет удобно. Затем первая леди обернулась и, словно заметив кого–то в дверях, улыбнулась:
– Да, кстати, познакомьтесь с нашим сыном, Дэвидом!
И в палату вошел сын президента.
Который, как выяснилось, оказался Дэвидом из студии Сьюзен Бун. Дэвидом в майке «Save Ferris». Дэвидом, похвалившим мои ботинки. И теперь я поняла, почему его лицо показалось мне знакомым.
9
Но это вовсе не значило, что я совсем уж не в себе. Откуда я могла знать, что он – сын президента?
Дэвид совсем не походил на того парня, которого я привыкла видеть в новостях на предвыборных кампаниях. ТОТ парень никогда бы не надел майку «Save Ferris», и уж тем более армейские ботинки. ТОТ парень совсем не интересовался искусством. ТОТ парень всегда был в строгих костюмах и с умным видом слушал речи своего папочки в политических программах, которые я каждый раз переключала. И, конечно, из–за того, что отец Дэвида стал президентом, а сам он пошел в колледж «Горизонт» в Вашингтоне, всякий раз в новостях он появлялся в форме – брюки цвета хаки, белая рубашка, голубой пуловер и красный галстук. Несмотря на то, что форма Дэвиду очень даже шла – ну, с его черными волосами и зелеными глазами, – все равно он выглядел полным лохом. В смысле, вряд ли его фото напечатали бы на обложке какого–нибудь модного журнала.
Итак, я изумленно смотрела на Дэвида и никак не могла поверить, что этот мальчик пару дней назад похвалил мои ботинки.
Хотя, если честно, я вдруг поняла, что поверить в это легко, потому что Дэвид – на борту самолета, на предвыборной кампании, на президентской даче – все равно оставался самим собой, тем самым парнем в футболке «Save Ferris», а не сынком главы страны.
Неизвестно, кто из нас двоих был ошарашен больше. Дэвид, наверное, решил, что это нелепое совпадение, а меня осенило, что вчера, в тот судьбоносный вечер, президент всего лишь заезжал за Дэвидом, а в «Городские сладости» зашел, видимо, потому, что был сладкоежкой.
Хотя, нет. Дэвид смотрел на меня и явно удивлялся не неожиданности ситуации, а тому, что я сама предстала в непривычном облике. Когда мы познакомились, на мне была черная одежда, армейские ботинки и никакого макияжа. Теперь же я выглядела точь–в–точь как Люси: голубая юбка, мягкие локоны и губы, зовущие к поцелую… Гадость, конечно, но так было написано на блеске, которым сестра щедро намазала мой рот.
– Э–э–э, – неуверенно протянул Дэвид, – привет.
Я недовольно посмотрела на него:
– Ну, э–э–э, привет.
Мама Дэвида удивленно вскинула брови:
– Вы знакомы?
– Да. – Дэвид улыбнулся обворожительной улыбкой. Конечно, не такой, как у Джека, но тем не менее. – Мы с Самантой вместе ходим к Сьюзен Бун.
Вот тут я перепугалась не на шутку.
«Мы с Самантой вместе ходим к Сьюзен Бун ».
Сейчас Дэвид расскажет о том, о чем я постаралась не сообщать родителям: о пропущенном уроке. Возможно, они не очень рассердятся. Ведь в конце концов, я спасла жизнь президенту, а за это, наверное, даже из тюрьмы могли бы выпустить.
Так вот, родители, скорее всего, меня простят. Но не Тереза, которой я торжественно поклялась пойти в студию. Как бы Тереза ни уважала президента своей новой родины, если она узнает, что я ослушалась, белого света мне действительно не видать. Она сдержит слово. Никаких шоколадных пончиков: я буду обречена изо дня в день жевать черствые крекеры и скучные батончики–мюсли. Тереза прощала нам все: плохие отметки, беспорядок, несделанную домашнюю работу, грязь на свежевымытом полу – но ложь…
Никогда. Даже если бы я спасла всех президентов всех стран мира, включая Эквадор.
Я умоляюще посмотрела на Дэвида, надеясь, что он меня поймет. Хотя вряд ли. Да, сейчас на нем была не школьная форма, а брюки со стрелками и рубашка, но все равно было непохоже, что этот парень когда–либо мог обмануть своих родителей или свою строгую экономку. Пожалуйста, ну, пожалуйста, пусть мне удастся подать ему знак!
– А, так ты тоже ходишь к Сьюзен Бун? – Первая леди широко улыбнулась: – Она чудесная, правда? Дэвид ее обожает. – Она погладила сына по голове так, как делают все мамы на свете: – Я так рада, что Дэвид вчера поздно ушел из студии. Кто знает, что случилось бы, выйди он как раз тогда…
Она не договорила, но я могла бы продолжить: «…когда мистер Соседская Девчонка выстрелил». Но суть–то как раз в том, что ничего бы не случилось. Потому что там уже была я.
«Дэвид, Дэвид, – мысленно умоляла я. – Прошу, не говори, что я вчера прогуляла. Пожалуйста, один–единственный раз в своей правильной жизни пойми меня! Я знаю, ты можешь, ты тоже любишь «Save Ferris», и значит, у нас есть что–то общее. Ничего не говори, Дэвид. Ничего не говори. Ничего не…»
– Прекрасно вас понимаю, – вздохнула мама и положила мне руку на плечо – точь–в–точь как первая леди своему сыну. – Страшно даже подумать, что было бы, если бы работники секретной службы его не обезоружили,
– О да, – отозвалась первая леди. – Но они всегда работают безукоризненно.
Разговор чудесным образом удалялся от Сьюзен Бун. Правда, кто–то упомянул, что
Джон – ну, тот мужчина среднего возраста, который совсем не умел рисовать и носил слуховой аппарат, – личный телохранитель Дэвида, что, согласитесь, довольно странно.
Но, несомненно, не так странно, как то, что именно я спасла жизнь президента.
Дэвид быстро пришел в себя от изумления и стал таким, как всегда. Правда, мне показалось, что он с трудом сдерживает улыбку. Может быть, он вспомнил про ананас? При мысли об этом я густо покраснела.
Боже мой! Дурацкий ананас! Ну почему подобные вещи происходят только со мной? Почему я решила, что, если нарисую ананас, все воспримут это как нечто само собой разумеющееся. Наверное, этот ананас, как сказал бы Джек, породило мое подсознание.
А если так, то почему мне стыдно?
Поговорив с нами еще минут двадцать, президент, его жена и Дэвид ушли. Мы остались одни.
Не успела закрыться дверь, как мама глубоко вздохнула и повалилась на мою кровать, которую поспешно убрала перед приходом президентской семьи.
– Это сон или нет? – спросила она в пустоту.
Тереза, казалось, была удивлена больше всех.
– Просто не верится, – пробормотала она, – что я только что стояла рядом с президентом США.
Даже Ребекка заволновалась.
– Я должна была спросить президента, – сокрушалась она, – зачем правительство скрывает от нас факты инопланетных вторжений на Землю,
Люси, как всегда, мыслила примитивно.
– Ужин в Белом доме! Как думаете, можно мне будет позвать Джека?
– НЕТ! – хором вскричали родители. Люси вздохнула:
– Ну и ладно, без него будет даже веселее. В конце концов, я построю глазки Дэвиду. Он сладкий.
Вот видите? Видите, как несправедливо, что Люси достался Джек? Самый лучший парень на свете, настоящее сокровище. Я опять загрустила по этому поводу.
– Эй! – сказала я зло. – У тебя разве нет парня?
Люси воззрилась на меня в изумлении:
– И что, мне теперь ни на кого посмотреть нельзя? Ты хоть видела, какие у Дэвида зеленые глаза? А его задик…
– Стоп–стоп, – решительно прервал ее папа. – Никаких разговоров о… о задиках в моем присутствии. И в остальное время желательно тоже.
– Присоединяюсь! – поддержала мама.
Я же была возмущена. Только представьте, Люси изучает анатомию других юношей, хотя ей всецело принадлежат все части тела Джека!
Но Люси пропустила реплики родных мимо ушей. Она пожала плечами и подошла к окну.
– Немедленно отойди! – заорали мы с мамой.
Но было поздно. Толпа взревела, и Люси, быстро сориентировавшись, заулыбалась и замахала рукой.
– Привет! – крикнула она, хотя ее вряд ли услышали.
Забавно, но именно в это мгновение дверь открылась, и вошла дама, представившаяся как миссис Роуз, главный врач больницы.
– Мисс Мэдисон, вы готовы к пресс–конференции? – с улыбкой обратилась она к Люси.
Люси сделала большие глаза и указала на меня длинным острым ногтем.
– Не я. Вон она.
Миссис Роуз улыбнулась еще раз.
– Отлично. Так ты готова, солнышко? Это быстро, тебе просто зададут пару вопросов. А потом можешь спокойно ехать домой.
Я испуганно посмотрела на родителей. Они ободряюще закивали. Я перевела взгляд на Терезу. Та одарила меня успокаивающей улыбкой. Наконец, я повернулась к Люси, и та сказала:
– Что бы ни случилось, не трогай волосы. Я их привела в полный порядок.
– Конечно, – объявила я миссис Роуз. – Я готова!
Итак, вот список вещей, которые не стоит делать и говорить во время пресс–конференции.
10. Когда журналист из «Нью–Йорк Тайме» спрашивает, испугалась ли ты, когда Лари Взйн Роджерс {мистер Соседская Девчонка) вытащил из–под плаща пистолет, лучше не говорить, что ты думала, будто он вытащит что–то другое.
9. То, что тебе на стол ставят воду, не значит, что ее надо выпить. Особенно если твой рот так густо намазан блеском, что прилипает к краям стакана и пить становится невозможно. Ты лишь успешно заливаешь новую блузку своей сестры.
8. Когда журналист из «Индианаполис Стар» интересуется, знаешь ли ты уже, что Лари Вэйн Роджерс этим покушением хотел обратить на себя внимание модели Кристи Бринкли, бывшей жены Билли Джоэла, которой тот посвятил песню «Соседская девчонка», лучше не восклицать: «Вот придурок!», а с умным видом порассуждать о важности своевременного лечения психических расстройств.
7. Когда корреспондент «Си–Эн–Эн» спрашивает, есть ли у тебя мальчик, лучше ответить: «На данный момент нет», чем судорожно сглотнуть, поперхнуться собственной слюной и закашляться.
6. Когда твой взгляд падает на Барбару Уолтерс, не стоит тупо разглядывать ее прическу, гадая, настоящие это волосы или парик.
5. Когда Мэтт Лоуэр поднимается с места, чтобы задать тебе вопрос, лучше не орать в микрофон: «А я вас знаю, моя мама от вас без ума!», а с достойным видом вникнуть в суть спрашиваемого.
4. Когда прядь волос прилипает к твоим губам, лучше незаметно убрать ее рукой, а не пытаться сдуть, кривя рот во все стороны.
3. Когда журналист из «Лос–Анджелес Таймс» .спрашивает, как ты отреагировала на знакомство с президентом и его семьей, вполне можно ответить нечто более вразумительное, чем «Э–э–э, нормально».
2. И, кстати, если ты спасла жизнь главе государства, лучше рассказать именно об этом, а не о чудачествах собственной собаки.
И, наконец, на пресс–конференцию ни в коем случае не стоит являться:
1. Без темных очков. Дело в том, что тебя будут так много фотографировать, что в конце концов все поплывет перед глазами. Спускаясь по лестнице, ты споткнешься и упадешь прямо на телеведущую Кэндес Лу.
10
Но вот самое главное и удивительное последствие того, что ты спасла президента США: все вдруг хотят с тобой дружить.
Я не имею в виду плюшевых медведей и воздушные шары – все это мы пожертвовали детскому отделению больницы. Когда я приехала домой, на автоответчике оказалось сто шестьдесят семь сообщений, и из них только двадцать – от близких людей, вроде бабушки и Катрины. Остальные же были от журналистов или знакомых вроде Крис Паркс.
«Здравствуй, Сэм! – промурлыкала она в трубку. – Это я, Крис. Звоню спросить, не хочешь ли ты прийти ко мне на вечеринку в следующую субботу. Родители уедут, и мы как следует повеселимся. Но если ты не придешь, будет скучно!»
Я ушам своим не поверила. Такой грубой лжи я не ожидала даже от Крис! Она в последний раз звала меня домой в третьем классе, а тут говорит так, будто дня без меня не может прожить!
Люси же сразу воодушевилась:
– Круто, вечеринка у Крис! Я позову Джека.
– Нет, не позовешь! – быстро ответили родители и добавили, что не пустят нас ни на какую вечеринку, где не будет взрослых. Особенно с Джеком, который на прошлое Рождество плавал голым в бассейне клуба Чеви–Чейз (правда, Райдеры были членами клуба, так что инцидент сошел Джеку с рук. Увы, мои родители этого так и не забыли. Уверена, им было бы спокойнее, если бы Люси встречалась с зомбированным и заурядным парнем, а не с такой яркой индивидуальностью, как Джек).
Казалось, Люси не особенно расстроилась, что ей запретили идти к Крис Парке. Она подошла к окну и принялась увлеченно махать журналистам, оккупировавшим наш задний двор.
Правда, сообщение от Крис Парке было не самым неожиданным. Безумное количество репортеров звонили и спрашивали, когда у меня можно взять интервью. Представители всех телеканалов предлагали сделать обо мне передачу.
Забавно. Можно подумать, что в моей жизни было столько значительных событий, что их хватит на часовой телесюжет. Я могла бы предложить только ссору и препирательства с Крис Парке, хотя, думаю, им потребуется нечто более духовное.
Мне казалось, что мы уже на пике происходящей вокруг меня шумихи. Но тут позвонили представители компаний «Кока–Кола» и «Пепси». Они на полном серьезе хотели, чтобы я, сияя улыбкой счастливого идиота, говорила в камеру: «Пейте колу, и вы тоже сможете прыгнуть на сумасшедшего фаната модели Кристи Бринкли и сломать запястье в двух местах!»
Наконец, под номером сто шестьдесят четыре автоответчик выдал мне сообщение, которого я больше всего боялась. Знакомый мягкий голос произнес:
«Саманта? Здравствуй, это Сьюзен Бун. Если помнишь, из художественной школы. Саманта, пожалуйста, перезвони, когда получишь это сообщение. Нам надо кое–что обсудить».
Я страшно испугалась. От Сьюзен Бун меня не спасли бы даже все секретные службы Соединенных Штатов. Более того, надо было ухитриться перезвонить ей так, чтобы никто не слышал. Папа собирался поменять наш телефонный номер, потому что среди сообщений попадалось все больше и больше от психов, утверждавших, что они мечтают со мной познакомиться. Думаю, они действительно были психами, если та ужасная фотография с моего школьного удостоверения не отбила у них всякое желание встретиться с обладательницей столь выдающейся физиономии.
Охранники посоветовали нам не только поменять номер, но и установить сигнализацию. Сами они до сих пор околачивались вокруг нашего дома и отгоняли репортеров. Полиция же регулировала движение на нашей улице, где теперь постоянно были пробки: люди нарочно ездили по ней медленно в надежде увидеть меня. Не спрашивайте, зачем. Почти все время я сижу в комнате, жую печенье и рисую себя с Джеком. Публике нужен был бы герой повыразительней, тем не менее отныне им стала именно я. Героем. Выясняется, что герой – это тот, кто оказался в самом неподходящем месте в самую неподходящую минуту.
Как только папа разобрался с телефоном, я перезвонила Сьюзен Бун, предварительно посовещавшись с Катриной.
– Ужин? – Моя подруга никак не могла успокоиться. – Ты спасла страну, и все, что тебе за это будет – ужин?
– Ну, допустим, страну я не спасала. А ужин между прочим в Белом доме. Прошу, давай сменим тему. Так что мне сказать Сьюзен Бун?
– В Белом доме может поужинать любой дурак. Ну, конечно, за деньги, – презрительно хмыкнула Катрина. – Неужели они не могли придумать ничего получше ужина? Я бы лично дала тебе медаль за заслуги перед страной.
– Ну, может, как раз на ужине мне ее и дадут. Давай все–таки решим, что мне говорить Сьюзен, а?
– Саманта! – нетерпеливо перебила Катрина. – Для вручения медали устраивают специальный прием. Ты спасла жизнь президента, при чем тут какая–то учительница рисования?
– Сама не знаю, Кэт, – призналась я. – Понимаешь, она очень трепетно относится к искусству, и теперь, наверное, выгонит меня из студии.
– И что? Ты же как будто хотела, чтобы тебя выгнали. Тебя там все бесило.
Я задумалась. Действительно ли меня там все бесило? Хм, пожалуй, за исключением самого рисования. И Дэвида, особенно когда он похвалил мои ботинки. А вот все остальное – то, что Сьюзен решила подавлять мою творческую индивидуальность, то, что она унизила меня перед всеми, включая сына президента США, – нет, об этом лучше не вспоминать!
Значит, решила я, если меня выгонят, я буду только рада. И, попрощавшись с Катриной, набрала номер Сьюзен Бун.
–Здрасьте, – неуверенно поздоровалась я, когда Сьюзен взяла трубку. – Это Саманта Мэдисон.
– А, привет! – совершенно непринужденно и даже весело ответила Сьюзен. На заднем фоне послышалось знакомое карканье. Значит, ворон Джо обитал то в студии, то дома у хозяйки. Что ж, даже у мерзкой, огромной, вороватой птицы есть в жизни некое разнообразие. – Спасибо, что перезвонила.
– Да не за что, – сказала я и, помолчав, продолжила: – Я хотела извиниться за то, что не пришла тогда… не знаю, слышали ли вы, что произошло, но…
Сьюзен Бун усмехнулась:
– Саманта, к югу от Северного полюса нет ни одного человека, который не слышал бы о том, что вчера произошло у дверей моей студии.
– А, ну да, – промямлила я и приготовилась выдать подготовленную заранее ложь. Будь я Джеком, я бы, конечно, сказала правду – в знак протеста. Но я, увы, не обладаю достоинствами Джека.
– Понимаете, я не пришла потому, что шел сильный дождь, и я вся промокла, и решила обсохнуть перед тем, как идти в класс, а потом оказалось, что уже поздно, и…
– Саманта, все это не важно, – прервала меня Сьюзен Бун, к моему величайшему изумлению. Правда, ложь не совсем удалась, но ничего лучшего за столь короткий срок я не придумала. – Давай поговорим о твоей руке.
– О моей руке? – Я посмотрела на гипс, к которому уже успела привыкнуть.
– Да. Это та рука, которой ты рисуешь?
– Э–э–э, нет.
– Отлично. Увидимся во вторник?
И тут мне пришла в голову мысль о том, что Сьюзен Бун, вроде Кока–Колы и Пепси, решила использовать меня в целях саморекламы.
– Послушайте, миссис Бун, – начала я, плохо соображая, как лучше сказать то, что я хотела, – насчет подавления индивидуальности. Если не брать в счет историю с ананасом, Сьюзен казалась вполне милой.
– Сьюзен, – поправила она.
– Что, простите?
– Зови меня Сьюзен.
– А, хорошо. Так вот, Сьюзен, боюсь, у меня сейчас не будет времени для уроков. – А вдруг сработает? В этой лжи была доля правда: вокруг моего дома сновали репортеры, на улице толпились зеваки, и всякие подозрительные личности оставляли на автоответчике десятки сообщений. Вполне вероятно, что в суматохе родители забудут и о художественной школе, и о тройке по немецкому,
– Сэм, – сказала вдруг Сьюзен Бун очень серьезно. – У тебя есть талант, но ты его не раскроешь, пока не перестанешь думать и не начнешь видеть. А чтобы это сделать, надо учиться сейчас.
Учиться видеть? Может, миссис Бун решила, что у дверей ее студии я повредила не руку, а зрение?
И тут я поняла. Вот оно – Сьюзен хочет превратить меня в робота и помешать чувствовать то, что я рисую, сердцем! Но только я хотела сказать что–нибудь вроде: «Нет, спасибо, миссис Бун. Я не желаю становиться очередным клоном от искусства», как она продолжила:
– Итак, увидимся во вторник. Иначе, боюсь, мне придется сказать твоим родителям, как мы по тебе вчера скучали.
Ничего себе. Жестоко. Слишком жестоко для королевы эльфов.
Я внезапно поняла, что устала бороться с системой.
– Хорошо, договорились.
– Вот и отлично, – сказала Сьюзен Бун, а, перед тем как она положила трубку, Джо прокаркал: – Хоррррошая птица! Хоррррошая птица!
Итак, я была во власти Сьюзен, и, что самое ужасное, она это знала. Знала! Кто бы мог подумать, что эльфийские королевы так коварны.
Теперь выхода нет – придется вернуться в студию, где все знают, что я прогуляла занятие, и наверняка догадываются, почему я его прогуляла. Боже, как несправедливо!
Я сидела, уныло понурив голову, как вдруг в комнату, по своему обыкновению без стука, вошла Люси.
– Итак, – важно произнесла она.
Я сразу поняла, что мои неприятности еще не закончились: Люси держала карандаш и блокнот, а одета она была в свой любимый наряд – зеленая мини–юбка, белая блузка и тонкий пуловер.
– Значит, завтра ты идешь со мной и девочками по магазинам, а потом в кафе, – объявила Люси, сверившись с блокнотом. – Вечером ты, я и Джек смотрим новый фильм с Эдамом Сэндлером. Учти, тебе надо показаться и «У Луиджи», куда мы пойдем есть пиццу после кино.
В воскресенье ужин у президента, я пыталась его отменить, но не вышло. Правда, если он закончится не слишком поздно, можем снова заглянуть к Луиджи. Многие из моей тусовки ходят туда делать домашние задания. В понедельник – слушай внимательно, Сэм, это важно – в понедельник мы займемся твоим внешним видом, и тебе придется встать как минимум на час раньше, чем обычно. Ты больше не будешь вскакивать за пятнадцать минут до выхода, одевать первое, что попадется под руку, и плестись в школу, как беспризорник. Учти, чтобы привести твои волосы в божеский вид, нужно по крайней мере полчаса. Я нервно сморгнула.
– О чем, – слова произносились с трудом, – ты… тут… говоришь.
Люси демонстративно закатила глаза и плюхнулась на кровать ко мне и Манэ.
– Я составила расписание твоей жизни, глупышка! Не бойся, все под контролем. Ну, признайся, ты же сама знаешь, что… м–м–м… немного не вписываешься в правильную тусовку и, кстати, напрасно общаешься с Катриной. Она милая, не спорю, но немного чокнутая, правда? Ты могла бы просто меньше времени проводить с ней в школе и вообще. Не обязательно совсем уж прекращать отношения. А теперь скажи: ты всю свою одежду выкрасила в черный цвет или хоть что–то осталось?
– Люси. – Я постепенно пришла в себя: – Вон из моей комнаты.
Сестрица встряхнула длинными шелковистыми волосами.
– Сэм, перестань. Даже папа всегда говорит – подарки судьбы надо уметь принимать, не то в конце концов вместо золотого колечка она предложит тебе медное. Если бы парень захотел подарить мне медное кольцо, я бы послала его куда подальше.
– ЛЮСИ! – заорала я, замахнувшись на нее танком. – ВОН ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ!!!
Сестра презрительно пожала плечами и поднялась, чтобы уйти.
– Как говорится, не делай добра. Только попробуй меня о чем–нибудь попросить.
К великому моему облегчению, Люси ушла, а я осталась наедине со своей хронической врожденной неконтактностью.
Вот список того, что Гвен Стефани не сделала бы под страхом смертной казни.
10. Она никогда не позволила бы сестре выбирать ей одежду. Гвен Стефани нашла свой неповторимый стиль и в любом комиссионном магазине может отыскать классную майку, а потом переделать ее в спортивный топ. Гвен никогда в жизни не надела бы белые, серые или коричневые клеши, которые сестра великодушно купила ей за триста шестьдесят пять долларов в «Banana Republic».
9. Если бы сестра велела Гвен бросить ее лучшую подругу, потому что та нелепо одевается, Гвен не стала бы кидаться тапками, а просто презрительно рассмеялась.
8. Вряд ли Гвен, чтобы не привлекать внимания репортеров, пошла бы выгуливать собаку в рваном свитере, огромных темных очках и папиных армейских штанах. Напротив, она воспользовалась бы всеобщим интересом к собственной персоне для того, скажем, чтобы продвигать музыку ска.
7. Я совершенно уверена в том, что Гвен Стефани не покраснела бы до ушей, если бы парень ее сестры, в которого она тайно влюблена, сказал бы, что она классно выглядит в папиных армейских штанах.
6. Более того, Гвен Стефани слишком ценит свою индивидуальность, чтобы влюбиться в парня своей сестры.
5. Если бы Гвен спасла президента США от смерти, она бы не сидела дома, прячась от восхищенных поклонников, а написала бы об этом проникновенную, остроумную песню.
Но песня все равно не поднялась бы выше пятого места в сводном чарте, потому что, если верить статистике, американцы не очень любят ска.
4. Если бы Крис Парке позвонила Гвен Стефани, как позвонила мне, и сказала: «Привет, Гвен! Так ты придешь? В смысле, на мою вечеринку в субботу!» – Гвен остроумно бы ответила, например, так: «А откуда у тебя мой номер?» Естественно, она бы сделала вид, что не знает о том, что Люси разослала его по почте всей школе, из боязни пропустить, не дай бог, какое–нибудь важное мероприятие вроде похода к Луиджи или в кино.
3. Если бы кто–то попытался подавить творческую индивидуальность Гвен, она не сдалась бы ни за что на свете.
2. Гвен бы точно не пришло в голову все воскресенье писать письмо парню своей сестры – вместо того чтобы делать немецкий – со списком причин, по которым он должен быть с ней, потом рвать письмо на мелкие клочки и спускать в унитаз, вместо того чтобы отдать адресату.
