Текст книги "Отчаянная девчонка"
Автор книги: Мэг Кэбот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
5
К счастью, в четверг шел дождь, и это значило, что Терезе вряд ли удастся припарковаться возле студии Сьюзен Бун. Она остановилась прямо посередине Коннектикут–авеню и под оглушающие сигнальные вопли стоявших сзади машин объявила:
– Если в пять тридцать я не обнаружу тебя в студии, не видать тебе белого света, Сэм.
– Прекрасно, – согласилась я, отстегивая ремень безопасности.
– Я не шучу, мисс Саманта, – предупредила Тереза. – В пять тридцать у входа. Или я все же припаркуюсь в недозволенном месте, и тебе придется платить штраф.
– Ерунда, – бросила я. – Пока. – И выбежала под дождь.
Естественно, я не стала подниматься в студию. Я решила бороться с системой. Кроме того, у меня до сих пор оставался неприятный осадок от событий позавчерашнего дня. Неужели можно было предположить, что я как ни в чем не бывало пойду на урок? Кто–то, вероятно, и пошел бы, но только не я.
Я решила постоять пару минут на крыльце и разобраться со своей совестью. Сегодня я вступила в ряды мятежников от искусства, но ведь родители заплатили за эти занятия кучу денег. Я слышала, как папа жаловался, что они стоят в месяц столько же, сколько один визит к собачьему психоаналитику. По–видимому, студия Сьюзен Бун довольно известна, раз ее руководительница назначает за обучение такую сумму.
Итак, я решила боролась с системой, сознавая, что родительские деньги будут выброшены на ветер.
Хотя стоп. Если честно, я самая непритязательная из всех сестер. На Люси каждый месяц тратится целое состояние: ей вечно нужна новая одежда, новая форма, визиты к косметологу – и все это для того, чтобы поддерживать репутацию одной из самых красивых девочек колледжа.
Про Ребекку я вообще молчу. Стоимость обучения в ее школе равняется, наверное, годовому бюджету какой–нибудь отсталой страны.
Ну а я? Сколько тратят на меня? До эпизода с портретами знаменитостей папа с мамой платили только за школу. Я же ношу старую одежду сестры, если помните? И ничего не покупаю после того, как покрасила все в черный цвет – вуаля и новый гардероб!
Нет, серьезно, я самый дешевый ребенок в семье. Я даже ем меньше всех, потому что питаюсь одними гамбургерами и багетами. Ну, и сладостями. Так что объективно мне не стоило слишком тревожиться из–за того, что я пропускаю занятия.
Я стояла и размышляла обо всем этом, как вдруг из приоткрытой двери запахло краской, донеслась мелодичная музыка и оглушительное карканье Джо. Мне внезапно захотелось подняться в класс, сесть на свое место и рисовать, рисовать, рисовать!
Но я тут же вспомнила о своем публичном позоре – при Дэвиде, замечу в скобках. То есть, конечно, до Джека ему далеко, но ему нравится «8ауе Гете» и он похвалил мои ботинки.
Так, ладно. Не отказываясь от борьбы с системой, я зашла в вестибюль в тайной надежде, что меня никто не заметит и не скажет: «Привет, Сэм! Почему не идешь в класс?»
Правда, вряд ли кто–то, кроме Сьюзен Бун, запомнил, как меня зовут.
К счастью, никто не появился, и через две минуты я осторожно вышла обратно под дождь.
Тереза уехала. Опасность миновала.
Для начала я решила зайти в « Городские сладости» – там было уютно и тепло. На счастье, я обнаружила в кармане доллар шестьдесят восемь центов, которых как раз хватило на шоколадное печенье. Оно оказалось еще теплым. Я убрала печенье в карман и зашагала по направлению к музыкальному магазину, куда не пускали с едой.
Сегодня там играли не «Garbage», а «The Donnas», что тоже неплохо. Я подошла к стойке для прослушивания дисков и провела там около получаса, наслаждаясь музыкой «Less Than Jake». Мама, увы, перестала давать мне деньги на покупку записей любимых групп.
Я слушала, крошила печенье в кармане и все больше убеждалась в собственной правоте. Бороться с системой одно удовольствие. Взять, например, Катрину: на протяжении многих лет родители отправляли ее в воскресную школу на то время, пока сами слушали мессу. Она и оба ее брата ходили в разные группы – из–за разницы в возрасте, – и Катрина понятия не имела, что Марко и Хавьер прощаются с мамой и отправляются в кафе за углом. Катрина узнала об этом только тогда, когда однажды ее отпустили пораньше и она не обнаружила братьев ни в одном из классов.
Так вот, каждое воскресенье Катрина слушала проповеди о том, как бороться с соблазном, в то время как ее братья преспокойно играли в пинбол – чем, впрочем, занимались все нормальные ребята из воскресной школы.
Теперь Катрина каждый раз прощается с мамой и идет в кафе, где делает задания по геометрии.
Чувствует ли она за собой вину? Нет. Почему? Она говорит, что если Бог действительно милосерден, как им объясняли в воскресной школе, он наверняка поймет: ей надо заниматься геометрией, чтобы получить хорошую оценку и поступить в приличный университет.
Мне уж точно не стоит волноваться. В конце концов, я прогуливаю уроки рисования, Катрина же – встречи с Богом.
Наверняка родители простят меня и поймут, что я всего лишь оберегаю свою творческую индивидуальность. Конечно, поймут. Хотя, скорее всего, нет.
Если продавцам магазина «Статик» и показалось странным, что пятнадцатилетний огненно–рыжий подросток, одетый с ног до головы в черное, уже второй час слушает музыку без явного намерения что–либо купить, они не спешили это показывать. Девушка–продавщица с черным ирокезом, сделать который у меня так и не хватило смелости, увлеченно кокетничала с парнем в потертых джинсах и футболке «Le Tigre», так что ей было не до меня.
Впрочем, как и остальным посетителям магазина, большинство из которых явно были студентами, прогуливающими занятия. Один из них, на вид лет тридцати, с ног до головы облаченный в камуфляж, уже довольно долго и с упоением слушал песню Билли Джоэла «Соседская девчонка». Никогда бы не подумала, что в «Статик» есть диски Билли Джоэла, но, оказалось, – есть.
Печенье закончилось, и я решила было сходить в « Городские сладости», но вовремя вспомнила, что в кошельке у меня пусто; кроме того, с минуты на минуту могла появиться Тереза.
Я накинула капюшон – исключительно для того, чтобы ребята из студии Сьюзен Бун меня не узнали, – и опять выбежала под дождь.
За то время, что я провела в магазине, на улице стемнело, и все машины ехали с включенными фарами. Был час пик, и люди, наверное, торопились домой к своим родным и любимым или на очередную серию «Друзей».
Я стояла на крыльце прямо напротив сайентологической церкви и, щурясь, пыталась высмотреть Терезу. Внезапно мне стало безумно жаль себя: вот я, пятнадцати лет от роду, левша, рыжеволосая, средний ребенок, страдающий от недостатка мужского внимания, пропустила урок в художественной школе, потому что не терплю критики, и теперь мокну под дождем. А что если я открою собственное дизайн–бюро, где буду рисовать портреты знаменитостей? Или пойду работать в «Статик»? Думаю, там совсем неплохо платят, и к тому же продавцам наверняка дают приличные скидки при покупке дисков.
Пока я стояла, жалела себя и фантазировала, парень, тот самый, фанат Билли Джоэла, вышел из «Статика» и встал рядом со мной. Я искоса взглянула на него: он явно что–то прятал под дождевиком. Я подумала, что он, наверное, вор. Кстати, в «Статике» я заметила так называемую стену позора – стену, на которую вешали снимки людей, укравших что–то из магазина; так вот, физиономия этого типа идеально походила для этой тематической фотовыставки.
Тут я услышала звуки сирен и, не сомневаясь, что полиция приехала за мистером Соседская Девчонка (так мысленно я его окрестила), злорадно захихикала,
Но это была вовсе не полиция, а кортеж президента. Сначала показалась первая машина с охраной, потом вторая, третья и наконец длинный черный лимузин.
Вместо того чтобы обрадоваться перспективе увидеть президента, – хотя в его лимузине были те самые странные стекла, через которые можно видеть только изнутри, – я мысленно чертыхнулась. Тереза наверняка теперь попадет из–за этого в жуткую пробку, к тому же у меня практически нет шансов избежать встречи с Дэвидом. Наверное, он увидит меня и подумает: «Странная она какая–то». Мне, конечно, все равно, ведь я влюблена в парня своей сестры, но все–таки было приятно, что Дэвид оценил мои ботинки. Кстати, если живешь в Вашингтоне, увидеть президента не такая уж большая удача.
И тут произошло нечто непредсказуемое. Сначала затормозила первая машина с охраной, потом вторая, третья. Оттуда выскочили парни в черных костюмах и кинулись к лимузину, из которого, к моему изумлению, вышел президент Соединенных Штатов. В окружении толпы секьюрити он не спеша направился в «Городские сладости».
А я и не знала, что президент любит печенье. То есть я имею в виду, что в «Городских сладостях» неплохие десерты, но точно не самые лучшие в городе.
Кроме того, если уж президент так любит кондитерскую «Городские сладости», почему бы не заказать там доставку чего угодно на дом, вместо того чтобы останавливать лимузин и идти под проливным дождем.
Не сомневаюсь, однако, что владельцы «Городских сладостей» не против лишней бесплатной шумихи вокруг своего заведения.
Так я стояла, жмурясь от света фар и прокручивая в голове всю эту чушь, как вдруг мистер Соседская Девчонка распахнул дождевик, и я поняла, что он вовсе не вор! Под дождевиком был спрятан огромный пистолет, и теперь парень направил его прямо на дверь кондитерской, из которой как раз выходил президент с пакетом печенья.
Меня вряд ли можно назвать сильной и храброй. В последний раз я применяла физическую силу, когда пыталась отобрать у Люси пульт от телевизора. И уж точно я не стала бы рисковать собственной жизнью, а бегство от Сьюзен Бун следовало расценивать как высшее проявление моего мужества.
И тем не менее в следующее мгновение я совершила нечто совершенно неожиданное – словно в меня вселился кто–то другой. Только что я смотрела, как мистер Соседская Девчонка наводит пистолет на президента, и вдруг…
…Я прыгнула.
6
Оказывается, если прыгнуть на предполагаемого убийцу, можно легко выбить у него из руки пистолет. Так что пуля, предназначавшаяся президенту, отлетит в сторону.
Более того, если прыгнуть на убийцу, он испугается, потеряет равновесие и упадет прямо на тебя, а ты – в лужу.
В довершение всего парень приземляется прямо на твою правую руку, ты слышишь отвратительный хруст и спрашиваешь себя: «Это то, о чем я думаю, или нет?»
Но разлеживаться не приходится: ты держишь парня, чтобы он не попробовал выстрелить еще раз, и орешь: «Пистолет! У него пистолет!»
И хотя всем это уже известно, – ведь первая пуля с громким звуком ударилась об асфальт, – около двадцати охранников окружают тебя, лежащую на мокром асфальте, направляют дула своих пистолетов прямо тебе в голову и приказывают:
– Не двигаться!
Поверьте, я и не думала двигаться.
В следующее мгновение мистера Соседская Девчонка подняли, а потом – потом принялись за меня. Кто–то потянул меня за сломанную, по всей вероятности, руку, и я громко вскрикнула, но секьюрити не обратили на это внимания. Они переговаривались по рации, и я услышала что–то вроде: «Ястреб в безопасности. Повторяю, ястреб в безопасности».
И снова, как совсем недавно, завыли сирены, и из близлежащих баров и магазинов высыпали люди: поглазеть. Вдруг – казалось бы, ниоткуда, – появилось несметное число полицейских машин и неотложек.
Лил дождь, и все было как в пошлейшем боевике – не хватало только за душу берущего саундтрека.
Потом один из охранников принялся ощупывать мой рюкзак, другой – щиколотки, как будто у меня в носках мог быть спрятан складной ножик; третий вывернул карманы моего плаща и обнаружил там лишь пригоршню крошек от печенья. Он опять слегка крутанул мою правую руку, и я вскрикнула еще громче, чем раньше.
Наконец тот, что рылся у меня в карманах, доложил остальным:
– Похоже, она не вооружена.
– Естественно, нет! – возмутилась я. – Я же еще в десятом классе!!!
Я, конечно, сморозила глупость: у многих десятиклассников есть пистолеты. Правда, не в моей школе. Но, если честно, мне было не до логических размышлений – ужасно хотелось зареветь.
И это естественно, если учесть, что:
а) Я вся промокла.
б) Похоже, у меня была сломана рука. Даже несмотря на то, что она у меня не рабочая и теперь будет повод отказаться от соревнований по волейболу, мне было ужасно больно.
в) Вокруг кричали, но я не могла разобрать ни слова: первый выстрел прозвучал прямо у меня над ухом, отчего, по–видимому, как–то повредился мой слух.
г) На меня были наставлены двадцать пистолетов.
д) И, наконец, похоже, родители все–таки узнают, что я прогуляла художественную школу.
Уже от одного из этих пунктов заревел бы кто угодно. Мне же достались все пять.
Один из секьюрити – он выглядел не так угрожающе, как остальные, – подошел ко мне и, присев на корточки, сказал:
– Мисс, вам придется поехать с нами и ответить на несколько вопросов относительно этого вашего знакомого.
Тут я не выдержала.
Оказывается, они думают, будто мы с мистером Соседская Девчонка приятели! Будто мы вместе решили убить президента!
– Он мне не знакомый! – дико завыла я. Я уже не сдерживала желания зареветь. Шел дождь, я вся промокла, у меня зверски болела рука, в ушах стоял звон, а служба охраны президента обвиняет меня в соучастии в страшном преступлении.
Я зарыдала в голос.
– Да я его в первый раз вижу! – От возмущения, боли и обиды я начала заикаться. – Он достал пистолет и хотел убить президента, а я на него прыгнула, и он упал на мою руку, и мне больно, и я хочу домо–о–ой!
Ужасно стыдно. Я ревела как младенец. Нет, хуже, чем младенец: я рыдала, как Люси в тот день, когда дантист велел ей оставить брекеты еще на две недели.
И тут случилось нечто странное: телохранитель обнял меня за плечи. Он крикнул что–то своим напарникам, и они покорно отошли в сторону, к машинам скорой помощи. Телохранитель открыл дверь одной из них и подсадил меня внутрь. Я была спасена от холода и дождя, звуки сирен почти не были слышны, санитары завернули меня в теплое полотенце. Все это было так неожиданно, что я перестала плакать.
«Ну вот, – сказала я себе. – Все не так уж плохо. Жизнь налаживается».
И она наладится целиком и полностью, если родители не узнают, что я пропустила художественную школу.
А может, все обойдется? Может, служба охраны быстренько меня расспросит, поймет, что я не принадлежу ни к какой террористической организации, и отпустит? Тереза наверняка застряла в пробке, и вот, когда она приедет и поинтересуется: «Что вы сегодня делали на уроке?», я отвечу: «Да ничего». И это будет чистой правдой.
Санитары спросили, не ранена ли я. И, несмотря на то, что мне было стыдно за весь этот переполох и мои рыдания, я гордо протянула им правую руку: если я и пострадала, то потому, что спасала жизнь президента.
Пока санитары осматривали руку, телохранитель переписывал со школьного удостоверения мое имя и адрес. Я не хотела ему мешать, но тем не менее не выдержала и решила быстро спросить.
– Простите, сэр! Он поднял взгляд.
– Что, детка? – Если честно, меня никто так не называл. Даже мама. Вернее, назвала всего один раз, когда в Марокко я хотела спустить в унитаз папины кредитки (в качестве
мести за та, что он притащил нас в чужую страну).
Так вот, обращение «детка» поразило меня до глубины души. Я подумала, что будет крайне невежливо спрашивать, когда это все закончится. В конце концов, он делает свою работу. И, немного поколебавшись, я спросила:
– С президентом все в порядке? Телохранитель улыбнулся:
– Да, солнышко. За это спасибо тебе.
– Здорово! А как вы думаете, мне… э–э–э… скоро можно будет уйти?
Санитары многозначительно переглянулись.
– Боюсь, что нет, – ответил один из них. – У тебя, девочка, сломано запястье. Надо сделать рентген, но десять к одному, что тебе наденут гипсовую повязку, на которой потом распишутся твои поклонники.
Поклонники? Какие еще поклонники? И мне нельзя, совсем нельзя ставить гипс! Тогда уж родители точно узнают, что я пропустила занятия.
Хотя… можно будет что–нибудь соврать. Например, сказать, что я поскользнулась на лестнице, ведущей в студию. А вдруг они спросят про меня Сьюзен Бун?
Боже, до чего убогая у меня фантазия.
– А может, – промямлила я, – может, я все–таки пойду? А завтра схожу ко врачу. Мне уже намного лучше.
Санитары и телохранитель посмотрели на меня как на ненормальную. Я только сейчас увидела, что рука у меня распухла до невероятных размеров и дергалась, как дергаются сердца, приготовленные для имплантации, в научных телепередачах. Но она почти не болела. Если я не шевелилась.
– Просто за мной вот–вот должны заехать. Так что я, наверное, все–таки пойду, – предложила я довольно–таки неуклюжий аргумент.
Телохранитель не прерывал меня, а затем ласково произнес:
– Солнышко, скажи номер телефона, по которому я смогу связаться с твоими родителями! В любом случае им надо позвонить насчет твоей медицинской страховки.
Боже! Все, теперь они точно узнают правду. Итак, выбора у меня не было.
– Послушайте, – быстро и сбивчиво забормотала я. – Не надо им об этом рассказывать. То есть, об этом, конечно, надо, но не о том, что я прогуляла художественную школу и все это время проторчала в «Статике». Ведь эту часть можно опустить? Иначе у меня будут еще большие неприятности.
Телохранитель сморгнул: он явно не понял, к чему сводилась моя патетическая речь. Хотя это и очевидно: какая художественная школа? Какой «Статик»?
Наконец он, по–видимому, решил, что со мной надо быть осторожнее. А вдруг я повредила еще и голову?
– Ты, главное, не волнуйся, – еще более ласково сказал он.
Ну что же, пусть хоть так. Я дала ему мамин и папин рабочие телефоны, закрыла глаза и прислонилась к спинке сидения. Ведь все могло быть намного хуже. Скажем, вдруг мне бы имплантировали в нос куриную кость?
Вот перечень обстоятельств, которые свидетельствуют о том, что спасение жизни президента США полностью изменило твою жизнь:
10. Машину скорой помощи, в которой тебя везут, сопровождает полицейский эскорт. Более того, вы едете не просто в больницу, а в больницу имени Джорджа Вашингтона –ту самую, куда привезли президента Рейгана после покушения.
9. Тебя везут по отдельному коридору мимо истекающих кровью бомжей, беременных женщин, людей, случайно выколовших себе глаз карандашом, и т.д.
8. За тобой повсюду следует толпа телохранителей в черных костюмах.
7. Когда ты наотрез отказываешься надевать больничную рубашку, потому что у нее огромный вырез на спине, тебе приносят вторую, которую можно нацепить задом наперед и, таким образом, прикрыться с обеих сторон. Ни у кого в больнице, кроме тебя, нет двух рубашек.
6. Тебя кладут в отдельную палату, а у дверей ставят вооруженную охрану, хотя ты всего–навсего сломала руку.
5. К тебе заходит доктор и восторженно восклицает: «Так это ты спасла президента!».
4. А когда ты смущенно что–то бормочешь, доктор с придыханием заявляет: «Теперь ты национальная героиня!».
3. Сообщив, что у тебя сломано запястье, и что тебе придется шесть недель носить гипс до локтя, он, вместо того, чтобы дать тебе леденец, просит у тебя автограф.
2. Ты ждешь, пока тебе придут накладывать гипс, и тем временем смотришь телевизор. По всем каналам показывают срочный выпуск новостей, в котором говорится, что полчаса назад было совершено покушение на президента, которое предотвратила героическая девочка. И показывают во весь экран твою фотографию со школьного удостоверения.
Ту самую, на которой запечатлена ты, сморгнувшая во время съемок.
Ту самую, где волосы у тебя торчат в разные стороны.
Ту самую, которую ты никогда никому не показывала из страха, что тебя засмеют.
И наконец, первый признак того, что твоя жизнь кардинально изменилась:
1. Когда ты, увидев на экране самую неудачную свою фотографию, вопишь от ужаса, в палату врываются тридцать телохранителей, вооруженных пистолетами, и спрашивают, что случилось.
7
И вот только тут–то до меня понемногу начало доходить, что, собственно, произошло. Нет, я, конечно, знала, что произошло. Я знала, что прыгнула на мистера Соседская Девчонка и тем самым помешала ему выстрелить в президента. Но я не слишком–то задумывалась над тем, что спасла жизнь лидеру мировой демократии.
По крайней мере, до того, как родители вбежали ко мне в палату (мне уже наложили гипс и я видела свое лицо по всем телеканалам), испуганные до невозможности.
– Саманта! – закричала мама? сжимая меня в объятьях и основательно сдавив больную руку (кстати, мне никто не предложил даже аспирина). Мне казалось, что девочка, спасшая президента, заслуживала болеутоляющего, но, по–видимому» я ошибалась.
– Господи, как мы перепугались!
– Привет, мам, – слабым голосом выговорила я. Я решила давить на жалость, поскольку не знала, сообщили секретные службы родителям о том, что я прогуляла занятия, или нет.
Однако они, похоже, ничего не знали, а если и знали, то решили пока тактично промолчать.
– Саманта, – повторяла мама, гладя меня по голове. – Ну как ты? Как твоя рука? Что–нибудь еще болит?
– Нет, – тихо и жалобно отозвалась я. – Рука ничего. Со мной все в порядке.
На всякий случай я продолжала говорить умирающим голосом.
Но, наверное, не стоило так волноваться. Родители вообще не вспоминали про художественную школу и были безумно счастливы тому, что со мной все в порядке.
– Если тебе недоставало нашего внимания, Сэм, стоило просто об этом сказать. Совершенно необязательно было бросаться под дуло пистолета, – ласково пошутил папа.
Очень смешно.
Работники секретной службы не стали нарушать семейную идиллию и тактично вышли. Но ненадолго. Оказалось, им надо было меня допросить, а так как я несовершеннолетняя, сделать это можно было только в присутствии родителей.
Вот отрывки нашей беседы:
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Ты знала того человека с пистолетом?».
Я: «Нет, я его видела в первый раз в жизни».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Он что–нибудь говорил?».
Я: «Нет, ни слова».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Совсем ничего? Даже когда спускал курок?».
Я (с изумлением): «А что, он должен был что–то сказать?».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Ну, да, например: «Это тебе за Марджи!» или что–нибудь похожее».
Я (совсем уже с изумлением): «Кто такая Марджи?».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Ну, это так. Нет никакой Марджи».
Я: «Нет, он ничего не говорил».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «Ты не заметила что–то необычное в его облике? Что–то, что привлекало бы внимание?
Я: «Заметила. Пистолет».
СЕКРЕТНЫЕ СЛУЖБЫ: «А что–нибудь, кроме этого?».
Я: «Хм, вроде, ему очень нравилась песня «Соседская девчонка»...».
И так, час за часом. Время шло, а я все повторяла и повторяла эту – раз пятьсот. Когда я уже была без сил, папа твердо сказал:
– Господа, простите, но моя дочь очень устала. Ей надо отдохнуть.
Как ни странно, секретные службы отнеслись к его словам с пониманием, поблагодарили меня и ушли… Правда, двое телохранителей остались у дверей снаружи. Об этом мне сообщил папа, вернувшись из Макдоналдса: он ходил за едой. От больничного меню просто воротило – мне принесли какой–то пирог с фасолью и морковкой. Неужели медперсонал не понимает, что пациенты и так плохо себя чувствуют. Зачем же ухудшать их состояние этой унылой кормежкой?
Меня не очень–то обрадовала перспектива провести ночь в больнице, но парни из секретной службы сказали, что это ради моей безопасности.
«Но ведь вы уже поймали того парня!» – пыталась возражать я.
Тогда мне объяснили, что мистер Соседская Девчонка (они его называли «Стрелявший») хранит молчание, и они боятся, что он член какой–нибудь террористической группы, которая, возможно, собирается мне отомстить.
Естественно, после этих слов мама пришла в ужас и немедленно позвонила Терезе, чтобы та проверила, заперта ли входная дверь. Телохранители заверили, что наш дом надежно охраняет вооруженное спецподразделение. Более того, они не подпускают к моей семье журналистов. Именно этот факт произвел на Люси самое сильное впечатление.
Вечером она взволнованно сообщала мне по телефону:
– Боже мой! Я так настаивала, чтобы ребята из CNN показали другую твою фотку! А они – впрочем, ты сама знаешь – взяли ту ужасную, со школьного удостоверения. Я им говорила: «Парни, вы что! В жизни она намного симпатичнее!» и пыталась подсунуть тот снимок, который бабушка сделала на Рождество. Ну, помнишь, где ты в платье «Esprit», которое было вполне ничего, пока ты его не покрасила в черный цвет. Так вот, открываю я дверь, и на меня тут же накидывается куча народу с вопросами типа: «Скажите, какие чувства испытывает сестра национальной героини? » И только я хотела рассказать, что именно испытываю, ну в смысле, какие суперчувства, как ребята в черных пиджаках буквально втолкнули меня обратно, говоря, что это в целях моей же безопасности. И теперь все–все будут думать, что я сестра какого–то страшилища – нет, правда, Сэм, не обижайся, но так уж ты вышла на том снимке – и мне ужасно–ужасно неприятно!
А вот лично мне было как раз наоборот приятно сознавать, что мир вокруг меня изменился, но в нем осталось что–то неизменное: моя сестра Люси.
Так вот, в итоге меня все–таки оставили на ночь в больнице – якобы для обследования. Но я была почти уверена, что они скрывают истинную причину: меня до сих пор подозревают в принадлежности к террористической группировке и желании сбежать.
Я ворочалась, ворочалась и никак не могла найти удобную позу. Обычно я сплю на боку – на том боку, где сейчас был гипс, твердый и неудобный. Кроме того, мне категорически запретили тревожить руку, а еще, как ни странно, я вдруг отчаянно заскучала по Манэ – большому, меховому и уютному.
Когда я наконец задремала, мама, преспокойно проспавшая всю ночь на соседней кровати, отдернула шторы – ив палату хлынул ослепительный солнечный свет.
– Доброе утро, соня! – рассмеялась она, что вряд ли было уместно по отношению к человеку, у которого сломана рука и который только–только сомкнул глаза.
Не успела я сердито поинтересоваться, что, собственно, в этом утре доброго, как мама, выглянув в окно, побледнела и вскрикнула:
– О боже мой!
Я встала с постели и пошла смотреть, что так испугало и встревожило маму. И… Действительно, «О, боже мой!». Прямо под моим окном стояло несколько сотен людей и, как только я выглянула, поднялся бешеный рев.
Я услышала свое имя. Они выкрикивали мое имя.
Мы с мамой изумленно переглянулись. На улице толпились журналисты, а полицейские пытались сдержать натиск людей, мечтавших хоть одним глазком взглянуть на девочку–которая–спасла–президента.
Несмотря на то, что я находилась на третьем этаже, меня заметили: может, из–за двух рубашек, а может, из–за копны ярко–рыжих волос.
– Сэм, – неуверенно прошептала мама, – не знаю, может, тебе стоит… помахать?
Совет показался мне разумным, и я помахала здоровой рукой, вызвав бурю аплодисментов. Я помахала еще раз, все еще не веря, что всеобщая радость была вызвана моим появлением. И убедилась, что да. Люди выкрикивали мое имя. Мое, Саманты Мэдисон, десятиклассницы и полной неудачницы. Я почувствовала себя чуть ли не Великим Элвисом Пресли.
Тут в дверь постучала медсестра.
– А, уже встала! Тебя, наверное, разбудили крики? – Она лучезарно улыбнулась: – Тут тебе кое–что прислали. Не против, если я принесу? – И, не дожидаясь ответа, она распахнула дверь. Палату наполнили сладкие запахи самых разных цветов. Медсестры, являя собой бесконечную процессию, вносили и вносили охапки роз, маргариток, гербер, орхидей, гвоздик, которые в конце концов пришлось складывать на пол. Но цветами «присланное кое–что » не ограничилось. За ними последовали воздушные шары: красные, синие, белые, розовые, круглые и в форме сердца – все с благодарностями и пожеланиями выздоровления. Потом перед моим изумленным взором выросла гора плюшевых медведей всех размеров и окрасок. Почти к каждому была прикреплена записка с надписью вроде: «Спасибо тебе, медвежонок!» или «Нашему плюшевому чуду».
Я смотрела на весь этот беспредел и думала: «Погодите–погодите! Здесь точно какая–то ошибка. С чего это я стала плюшевым чудом и медвежонком. Это какая–то неудачная шутка!»
Но подарки все прибывали и прибывали. Медсестры хихикали, и даже охранники, как мне показалось, обменивались насмешливыми взглядами, невзирая на темные очки. И только мама была изумлена, пожалуй, даже больше, чем я. Она брала один букет за другим и читала вслух записки и открытки:
«Спасибо тебе за необыкновенное мужество. С наилучшими пожеланиями, министр обороны США».
«Желаю, чтобы все граждане Америки были похожи на тебя, губернатор Округа Колумбия».
«Ангелу, спустившемуся с небес. Жители Клевелэнда, Огайо».
«С восхищением перед твоей храбростью, премьер–министр Канады».
«Нам всем следует брать с тебя пример… Далай–лама».
Я огорчилась. Неужели Далай–лама и правда считает, что кому–то надо брать с меня пример? Особенно если учесть то, сколько мяса я съела за свою жизнь.
– Там, внизу, еще больше, – сообщила одна из медсестер.
Мама изучала открытку от японского императора.
– Что?
– Не волнуйтесь, мы просвечиваем рентгеном все конфеты и фрукты, – сообщили сотрудники секретной службы.
– Рентгеном? – недоуменно повторила мама. – Но зачем?
– Там могут быть лезвия. Или иголки. Ну, что угодно, – пожал плечами один из телохранителей.
– Осторожность никогда не помешает, – подтвердил другой.
Маму эта информация явно не обрадовала.
– О, – слабо выдохнула она.
Тут в палату вошли папа, Люси, Ребекка и Тереза. Тереза легонько шлепнула меня по затылку.
– Как же ты меня вчера напугала! Представь, я приехала, а полицейские сказали, что тебя нельзя забрать, потому что ты побывала в перестрелке! Я уж думала, ты умерла!
Ребекка же, как всегда, отреагировала философски:
– А я ничуть не волновалась. Сэм не входит в группу риска гибели от огнестрельного оружия. Обычно это мужчины от 15 до 34.
Люси, как выяснилось, больше всех хотела со мной поговорить. Наедине.
– Иди сюда. – Она позвала меня в ванную и тут же закрыла дверь. – Плохие новости, – быстро и взволнованно зашептала она. – Главный врач больницы спрашивал у папы, когда ты будешь готова к пресс–конференции.
– Пресс–конференции? – Я присела на край ванны. – Ты шутишь, да?
– Конечно, нет! – возмутилась Люси. – Ты – национальная героиня. Все хотят с тобой пообщаться. Но не волнуйся, старшая сестричка Люси тебя спасет.
И она многозначительно потрясла рюкзаком, который как–то странно загремел: по–видимому, Люси захватила все содержимое своего трюмо.
– Итак, надо что–то придумать с волосами. Исключительно потому, что я неважно себя чувствовала из–за сломанной руки, не выспалась и так далее, я позволила Люси перехватить инициативу. Сил бороться у меня не было: пару раз я вскрикнула, но на этот раз ребята из секретной службы не примчались меня спасать, размахивая пистолетами. Правда, Люси не остановил бы и взвод десантников: этого момента она ждала много лет. В рюкзаке оказался полный комплект одежды и куча косметики, которую сестрица явно хотела побыстрее применить ко мне, тупо стоявшей под струями воды.
