Текст книги "Тайна девичьего камня"

Автор книги: Майкл Мортимер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

33

Сын открыл заднюю дверь и смущенным жестом пригласил Иду сесть. Она было села, как Лассе положил руку ей на плечо и прошептал, дыша на нее кофе:

– Ида, клянусь, честное слово, я не один из них. Твое дело подыгрывать. Ты знаешь, как они думают.

Ида села на заднее сиденье. Откуда я знаю, как они думают?

Она почувствовала, что именно сейчас не в состоянии размышлять ни о чем, связанном с волками или с Нобелевским банкетом. Как здорово, что у нее есть возможность просто так сидеть и думать о чем-то другом.

Они выехали из промышленной зоны и скоро опять оказались в темноте елового леса. За рулем сидел папа. В машине было тепло. Она увидела, что между передними сиденьями поверх радио за ручным тормозом лежит обрез. Отверстие дула целилось прямо в нее. Она дотронулась до руки Лассе.

– Не подумайте ничего такого, – без обиняков сказал Лассе, – но не могли бы вы повернуть ружье в другую сторону?

Сын что-то пробурчал.

– Извините. Устали. Со вчерашнего дня не были дома.

Сын поднял ружье, направил дуло в пол рядом с пассажирским сиденьем и протянул им флягу.

– Спасибо, не надо, – сказал Лассе.

Сын посмотрел на Иду.

– А ты, не хочешь немного выпить за компанию?

– А что вы празднуете? – сразу же спросил Лассе.

– Ну, – начал сын, – я могу…

– Нет, наверное, не стоит об этом, – оборвал его папа, сидевший за рулем. – Может быть, вы сначала расскажете, кто вы такие на самом деле? Обычно мы не сажаем в свою машину чужих друзей.

– Емтланд Север, – ответил Лассе. – Малыш. Старший группы.

Сын обернулся. Через узкие прорези маски виднелись острый нос и пара голубых глаз с красными прожилками.

– Малыш?

Лассе кивнул. Сын толкнул папу и присвистнул.

– Вот это да.

Отец откашлялся.

– Малыш, говоришь?

В его голосе чувствовалась настороженность.

– Да.

– Докажи.

– Ну…

– Какие у тебя позывные?

– СМ3ФФС.

Отец достал свой мобильник из отделения под радио и, не сводя глаз с дороги, протянул его сыну. Пошел снег, он вел медленно. Тем временем сын просматривал телефон. Наконец он что-то нашел и показал это отцу, который был вынужден еще больше снизить скорость, чтобы быстро прочесть текст на дисплее.

– Вот как! – сказал отец уже изменившимся тоном.

– Это, черт возьми… большая честь, просто-напросто! – сказал сын. – Вот!

Он отвинтил крышку фляжки и опять протянул ее Иде. Взяв фляжку, она почувствовала на себе взгляд Лассе и сделала два больших глотка.

Никакого сомнения, конечно, самогон.

– Оставь это себе, – сказал сын. – У меня есть еще одна.

– Сбавь обороты, – велел отец.

– Мне больше не надо, – отозвалась Ида. – Мне вполне хватит.

– Продолжим, – вступил в разговор Лассе, – так что мы празднуем?

– Что вы здесь делали без машины? – спросил отец.

На несколько секунд наступила тишина.

– А у нас была машина, – сказал Лассе.

– Вот как?

– У нас в отряде была машина, – начал Лассе.

Ида сидела молча и ждала, что он еще выдумает.

– Одному из нашего отряда пришлось уехать домой. У жены преждевременные роды. А мы решили остаться. У нас есть домик под Ретансбю. Оттуда мы хотели возвращаться домой на скутерах. Мини-отпуск на выходные.

– Отпуск! – удивился сын. – Обычно в отпуск едут на Канарские острова.

– Да-да. Но мы, – сказал Лассе, сделав выразительную паузу, – мы предпочитаем рыбалку. И охоту.

В машине опять стало тихо. Затем оба мужчины весело рассмеялись.

– Ну ладно, твое здоровье, – улыбнулся сын. Он оглянулся назад и опять протянул свою вторую фляжку Лассе. – Мы празднуем, как мы уже говорили, – сказал он, но потом сбился. – В общем, таких как ты, Малыш, я действительно уважаю и хочу, чтобы ты это знал!

Лассе улыбнулся и кивнул. Сын продолжал:

– Мы охотились на четверых там, в Форслидене. И могу сказать, что теперь там все чисто. Гадости больше нет. Сегодня мы взяли последнего. Я не спал целые сутки. Мы выслеживали шесть часов, и наконец он появился.

Опять возникла пауза.

– Его завалил мой парень, – сказал папа; в голосе чувствовалось напряжение и гордость.

– Волк чем хорош, – спокойно продолжал сын, – тем, что любопытный. Через час-другой мы поняли, что он идет по нашим следам. Наверное, думал, что ему достанется лось или что-то в этом роде. Так что когда ветер переменился, мы разделились, папа перебрался на другой берег озера, а я остался на месте. Два выстрела, и потом оставалось только скинуть эту гадость в прорубь.

– А теперь замолчи, – велел отец.

– Да, но…

– Только тихо.

– Да, но это же Малыш.

Опять наступила пауза.

– Ты говорила, что ты из Стокгольма? – спросил сын, ища взгляд Иды в зеркальце козырька от солнца.

– Да, я жила там какое-то время.

– А у вас там есть волки?

Все засмеялись.

– Не особо много, – все-таки сказала она.

– Послушай, а вы слышали о Стиге, не знаю, как его там дальше, вам неплохо бы знать это в вашем Стокгольме, – сказал сын. – Стиг, Вермланд, прошлым летом, где-то рядом с деревней Торсбю. У него много овец, то есть было много. Проклятый волк утащил тринадцать штук. И как-то ночью Стиг засел в засаду на пастбище. И конечно, эта скотина туда вернулась, и Стиг застрелил его в один присест. И позвонил в полицию. А на этой неделе суд второй инстанции окончательно дал ему шесть месяцев. Чистое безумие. Человек всегда имеет право защищаться от нападающих волков. Его жена страшно убивается! В его краях все так возмущены, что едва стоят на ногах. Идет война, вы что, не понимаете этого в вашем проклятом голубом Стокгольме?

Он засмеялся и отпил еще:

– Своим дочкам я больше не разрешаю одним ходить на автобусную остановку.

– А мы в лесу не спускаем собак с поводков, – добавил отец.

– Она все это и так знает, – отозвался Лассе, – вам не надо ее убеждать.

Ее поразило, как естественно он врет, быстро и с выдумкой, и к тому же совершенно достоверным голосом. Опять стало тихо, и Ида принялась размышлять над тем, что она на самом деле знает о волках и об охоте. Ничего. Очевидно, эти люди – члены очень узкой специальной группы. С модерновой радиосвязью и с амбиционной организацией. Наверняка пестрый состав мужчин: крестьяне, лесовладельцы, предприниматели, отцы маленьких детей. Еще один символический протест против правящей верхушки, Управления охраны окружающей среды, Стокгольма, тех, кто наверху…

Волки… У кого сейчас есть силы думать об этом? Она вздохнула: уж точно не у меня! Она страшно устала, а от усыпляющего звука двигателя испытывала еще большую усталость. И все остальное, что случилось, Лобов, Миранда, шкатулка. Нет, она не должна об этом думать, слишком много на нее всего навалилось за один раз.

– Вот как? – обратился к ней сын, глядя через плечо. – Значит, ты тоже охотилась на волков и стреляла в них?

Вопрос застал ее врасплох.

– Что?

– Да, – быстро ответил Лассе. – Она застрелила двоих. Но последнее время мы в основном используем яд.

– А это почему? – спросил отец, и в его голосе звучал явный интерес.

– Полиция в наших краях бегает с металлическими детекторами, занимается баллистикой и прочей ерундой. Каждый найденный клочок они посылают эксперту. Стало труднее отстреливать, не оставляя следов. Даже нашими ружьями.

– Боже мой, чем они занимаются.

– Их больше интересуют те, кто отстреливают волков, а не те, кто расстреливают людей.

– А какой яд вы используете?

– Варфарин. Самое сильное, что есть.

– Ставите капканы, конечно?

– Да.

Разговор прекратился. Долгое время они ехали, не говоря ни слова. Ида подумала, что Лассе наверняка вмешается в разговор и опять поможет ей, если понадобится.

– А что тебя заставило отправиться в такую поездку? – наконец спросил сын, опять обернувшись. – Не так часто видишь женщин в машине.

– Я… – ответила Ида, покосившись на Лассе в ожидании того, что он вмешается, но сама собралась с духом и продолжила: – В прошлом году я нашла нашу таксу в лесу. От нее остался практически один позвоночник. Они оторвали ей хвост, как какую-нибудь веревку. Тогда я поняла, что такое волк. – Она сделала выразительную паузу. – Но я никогда не забуду, как Мимми тогда выглядела.

Она увидела, что Лассе почти незаметно кивнул со своего сиденья и что у него очень довольный вид.

– Да, печально, – сказал сын, сделав еще один глоток из фляги. – Действительно печально. Да, в наши дни выпустить собаку в лес без поводка все равно, что выпустить ее прямо на дорогу. Чиновники из всех этих ведомств в Стокгольме, – продолжал он, – что они на самом деле знают о нашей жизни здесь? Они когда-нибудь видели беременную овцу на заплетающихся ногах с разодранным животом и покалеченными детенышами?

Теперь сын начал говорить быстрее и громче, он опять повернулся к Иде и посмотрел ей в глаза.

– Людей, которые так поступают, я уважаю, чтоб ты знала!

Внезапно он стал водить глазами, и его взгляд остановился у нее на коленях.

– На какое-то время нам в Швеции удалось искоренить волков. В 60-х годах.

– Именно, – подтвердил отец.

– Но потом эти мерзкие уроды норвежцы развели их снова!

Наступила короткая пауза.

Затем раздался смех Лассе. Скоро отец с сыном тоже рассмеялись на переднем сиденье, отец глухо, а сын более резко. Потом сын начал быстро излагать длинную и запутанную теорию, но она слушала вполуха, глядя в заиндевевшее окно: в 70-х годах норвежцы и лесные компании в сотрудничестве с Фондом охраны природы и ЕС опять развели волков. Те, кто утверждали, что волки перекочевали из Финляндии на юг через Швецию, сами не знали, что говорили.

– Ни один волк не проскочит мимо лаппов, – вставил отец, имея в виду, что саамы слишком хорошие охотники, чтобы впустить волка таким путем. Нет, вероятно, наняли безработных финнов, чтобы вывезти русских волков в шведские и норвежские леса. Говорят, что норвежцы, желая продолжить род диких зверей, хотели оправдаться за то, что Норвегия разрушает остальную часть планеты своей отравленной нефтью и разведением лосося. А лесные компании хотели уменьшить поголовье лосей, которые вытаптывали их высадки и объедали лес.

Лассе внес свою лепту, рассказав несколько сложных конспиративных теорий, и голова у Иды еще больше отяжелела. Она только смотрела в окно на снег и однообразную тьму; тем временем перешли к обсуждению способов охоты. Весной можно взрывать волчьи логова динамитом, можно давить их машинами, можно ослеплять их зеленым лазером…

Ида закрыла глаза.

Почему мы так много говорим о волках, почему мы не можем просто ехать?

Она почти задремала, как услышала, что машина притормозила и мужчины прекратили разговор. Они по-прежнему были на одной из узких лесных дорог.

Сын вылез из машины, вслед за ним – Лассе.

– Что происходит? – прошептала она сонным голосом.

– Иди за ними, – велел ей отец. – Похоже, впереди бежала рысь, которую мы спугнули. Несколько рысей за один день – это что-то невероятное.

Она вышла из машины. Прямо в луче света, посреди дороги, что-то лежало.

Лассе и сын медленно подошли к лежавшему телу. Ида сначала подумала, что это косуля.

Сын поднял ружье, Лассе светил ему сильным карманным фонарем. Они осторожно прокрались вперед и быстро обернулись, когда она подошла следом, но не сделали никаких попыток удержать ее.

– Черт побери, – услышала она слова сына.

Лассе зашипел на него и обвел фонарем заваленный снегом еловый лес. В лесу ничего не было видно – никаких прячущихся зверей, чьи глаза отражали бы свет.

Они подошли к зверю вплотную. Ида увидела, что никакая это не косуля, а волк. Внутренности были распотрошены, а позвоночник сломан. Тонкий слой снега покрывал шкуру. Немного в стороне лежали остатки радиопередатчика, который, по словам Лассе, висел у волка на шее.

– Давай еще посвети. Они такие любопытные, – прошептал сын.

Лассе еще раз осветил фонарем край сугробов и посветил в лес. Никаких признаков жизни.

– Вот как, – сказал сын опять бодрым громким голосом. – Вы действительно приносите удачу, вы оба!

Он сделал знак идти к машине, которая медленно проехала вперед.

– Могу сказать, что это кто-то посторонний. Это наш участок, но я не вижу никаких следов от машины.

– Вы здесь расставляете много приманок? – спросил Лассе. – Некоторые разбрасывают битое стекло и крысиный яд.

Из машины вышел отец.

– Нет, на несчастный случай это не похоже, – сказал он.

– Но почему тогда волк лежит здесь? – спросила Ида.

Все оглянулись.

– Здесь что-то не так, – произнес отец. – Перед смертью волки всегда отползают в сторону. Прячутся под деревом, но никогда не лежат вот так посреди дороги.

– Может быть, это лазер? – спросил сын и сел на корточки. Он снял перчатки, поднял голову волка, повертел ее и поднял большим пальцем веко.

– Малыш, а ты что скажешь? Это лазер?

– Здесь поблизости есть ловушка с лазером? – поинтересовался Лассе.

– Да, есть.

– Но он же не ляжет посреди дороги? – спросил отец.

– Нет.

Они опять замолчали.

– Можно я возьму?

Лассе протянул фонарь. Отец осветил ближайшие сосны. Потом он пошел вдоль дороги, направляя косой луч света вверх на кроны деревьев. Тем временем сын ковырял дулом ружья открытую рану волка.

– Какого черта? – он наклонился вниз. – Кто здесь жрал? Посмотрите, это какой-то проклятый гриб или нет?

Он дотронулся до того, что осталось от мускулов задних ног волка.

– Видите, здесь как мягкая резина, а по краям как твердый… камень!

Лассе быстро сделал шаг назад.

– Не трогай! – закричал он.

– Черт, оно прилипает, – сказал сын.

– Не трогай! – повторил Лассе.

Сын попытался вытереть пальцы снегом.

Вернулся отец.

– Едем, – произнес он, быстро дыша.

– Это почему?

– И отставьте ружья.

– Почему?

Отец посмотрел через плечо.

– Не знаю. Но здесь что-то не то.

Он посмотрел вверх на деревья.

– А что, если где-то здесь есть камера.

Он подумал и пнул снег.

– Полиция все время гадит. Они вполне могли установить здесь камеру. Они кладут на дорогу мертвого волка, а потом снимают четырех людей в масках, которые его находят. У одного из нас ружье, на видео это четко видно. Если мы не сообщим о находке самое позднее завтра, они наверняка догадаются, что мы из группы. Нам надо смываться отсюда.

– Жуть, – сказал сын и отпил из фляги.

Они начали ходить взад-вперед по дороге, все время всматриваясь в темноту, ругаясь и ойкая.

– Прекратите, – сказал Лассе, – так дела не делают.

Он обернулся и посмотрел на машину. Он не продолжал, пока не убедился, что снова полностью завладел их вниманием.

– Во-первых, я не думаю, что здесь установлены камеры. Во-вторых, у нас весь вечер был включен полный свет. И мы ехали только по неосвещенным дорогам. Если они что-то и увидят на видео, то все равно не смогут определить машину. Ни одна камера на свете не может различить номерные знаки, когда линзу ослепляет полный свет.

– А сзади?

– Нет, дорожная камера всегда направлена на переднюю часть дороги.

Казалось, отец с сыном размышляют над тем, что сказал Лассе.

– Идите садитесь, – сказал он, – а я здесь все уберу.

Они взглянули на него, а потом сделали точно так, как он велел, и сели в машину.

Лассе достал из кармана пару толстых кожаных перчаток и протянул одну пару Иде.

– Возьми вот это, – тихо сказал он, поймав ее взгляд, – что бы ты ни делала, не прикасайся к волку без перчаток. Меня этому научила Альма… Поняла?

Ида кивнула. Они подошли к зверю, стараясь не смотреть ни на рот, ни на пустые глазницы.

– Возьми его за заднюю ногу, и мы сбросим его в кювет.

Она крепко взяла волка за заднюю левую ногу. Она отвернулась, чтобы не видеть внутренности, которые вывалились из живота и тянулись за ними, пока они тащили волка к краю кювета. Но она рассмотрела, что края раны были такими, какими их описал сын: шерсть там была не то чтобы застывшей, а именно… более твердой. В отдельных местах шерсть выглядела почти как цемент.

– А что это?

Лассе опять посмотрел на небо и тихо сказал:

– Расскажу, когда придет время. Ты не можешь себе представить…

Они раскачали зверя, разбежались и перебросили его через сугроб.

– Это был всего лишь годовалый волчонок, – сказал Лассе немного громче.

Он достал фонарь и посветил на дорогу. Опять найдя радиопередатчик волка, сел на корточки рядом и крайне осторожно дотронулся до него перчаткой.

– Что это такое?

– Это датчик Управления по охране природы. Они вешают их на волков и других зверей, таких как медведи и рыси, чтобы следить за ними.

– Послушай, – затем сказал он, – когда будешь снимать перчатки, не дотрагивайся до тыльной стороны. Тебе нельзя ее трогать голой рукой.

Ида кивнула. Лассе поднялся и снова осветил землю. Свет фонаря упал на маленькие следы лап на снегу.

– Лиса? – предположила она.

Лассе кивнул и опять присел на корточки.

Она увидела в нескольких метрах от себя еще больше таких следов на снегу. Они меньше, и их очень много. След трех больших пальцев величиной в детскую ладонь с почти ненормально длинными когтями.

Значит, это птицы?

– Что это за птицы, которые пировали на трупе? – спросила она.

Лассе вздохнул и стиснул зубы. Вид у него был очень озабоченный.

– Все хуже, чем я думал.

– Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на небо и прошептал:

– На самом деле речь идет не о волках, Ида. Проблема не в них. Здесь что-то другое. Альма очень беспокоится из-за того, что происходит.

– Что? – Она тоже посмотрела вверх на плотные облака. – Если дело не в волках, тогда в чем?

– Послушай. Мы должны выкинуть перчатки. Мы идем обратно к машине, срываем с себя перчатки и только потом открываем дверь. Ладно? И эти двое в машине пусть не видят, что мы делаем. И не бери ни фляжку, ни вообще ничего, к чему они прикасались.

– Конечно.

Наверное, Лассе вытащил пальцы в перчатке по пути к машине, потому что когда они подошли к машине, он тряхнул запястьем так, что перчатка дугой перелетела через канаву. Ида поступила так же.

Они уже садились, как отец вышел из машины и стал заклеивать задние номерные знаки серебристым скотчем. Затем он сделал то же самое спереди. Они молча постояли и посмотрели в лес.

– А что с волком? – спросила Ида, когда отец сел обратно в машину. – Он так и будет там лежать?

– Волк? – переспросил Лассе, словно забыл о нем. – Да, волк, к завтрашнему утру от него не много останется.

Он долго смотрел на нее, а потом открыл дверь со своей стороны.

– Да и от лисы, которая его съела, тоже.

34

Микаель Маттсон стоял у своей входной двери и смотрел в глазок. Он как раз собирался выйти на лестничную площадку, чтобы выбросить в мусоропровод небрежно завязанный пакет с картонными упаковками из-под готовой еды, но услышал, что сосед напротив открыл свою дверь, и задержался.

Он быстро запер дверь и тихо выругался про себя. Из пакетов капало, он увидел, что это соус, наверняка из упаковки со страшно переперченным бифштексом фирмы «Фамильен Дафгорд», с этой мерзкой вязкой брусникой.

Нет, ни с кем не встречаться, не сейчас, нет сил…

Он понял, что стоит перед зеркалом. Серые волоски над ушами. Над макушкой все голое. Кожа в принципе немного румянее с тех пор, как он бросил курить.

Но глаза… нет, нет, только не глаза.

Он пошел на кухню и сел с чашкой кофе за маленький стол. Через окно, грязное от выхлопных газов, светило зимнее солнце. Вдоль улиц все еще лежали горы снега. Мимо проехал автобус 515 в сторону Оденплана, и засохшая фиалка затряслась на своем блюдечке. Из-за более мягкой погоды последнюю неделю стали видны горы собачьего дерьма, но потом опять вернулся холод и заморозил их. Может быть, подумал он, Рождество в любом случае будет белым.

Он развернул газету «Афтонбладет», которую нашел в мусорной корзине на улице. Для начала вырвал страницу с киноафишей и, не глядя на нее, скомкал и с размаху бросил на пол. Прекрасно, подумал он, никаких Пеппи или Эмиля или кого там еще, и в первую очередь никакого нового фильма о Карлссоне, который живет на крыше, – этот самодовольный толстяк в клетчатой рубашке, который летает над крышами домов с пропеллером на спине. Он как ни в чем не бывало продолжает летать, не думая о том, что умер ребенок. И Астрид Линдгрен, которая его выдумала, это тоже не приходило в голову. Разве этой Астрид и ее наследникам не хватало чумовой Пеппи Длинныйчулок, говнюшки Кайсы Кават, чертовых Братьев Львиное Сердце, Рони, дочери разбойника, и всех этих идиотских персонажей? Эксплуатировать в кино еще один персонаж для российского рынка и положить на счет еще несколько миллиардов! Жадюги из Смоланда, им всегда не хватает миллиона!

Он пустился в размышления. Взять этого старого нациста Ингвара Кампрада, который тайком уклоняется от уплаты всех мыслимых налогов с бабок за свою роскошную прекрасную ИКЕА. Налоговый рай, тайные фонды в Лихтенштейне, детский труд в Малайзии, забитый жеребенок в тефтелях и жалкий плагиат в виде мебели по эскизам уродливых и толстых датских дизайнеров. Черт бы побрал всех этих негодяев из Смоланда!

Он глубоко вздохнул.

Нет, ну вот, я опять. Разрушаю, только разрушаю… уже с утра пораньше, всеми своими проклятыми мыслями.

Микаель потянулся к транзистору на окне и со вздохом включил его. Проклятие! Нет таким мыслям! Не думать больше, злые мысли жалят, как осы в ботинке. Они стали моими врагами – все мысли об одном и том же.

Он намазал масло на хлебец Васа и отрезал кусочек пасторского сыра. На обертке было написано «продукт длительного хранения», и он сразу же отправил сыр в рот и прожевал его. Сыр был очень мягким на вкус. Жадины, подумал он, наверное, им на Арле не хватает холодильников, и они кладут все на короткий срок, а потом специально клеят на упаковку не ту наклейку, надо бы позвонить и…

Он остановил себя.

Опять я завожусь!

Надо с этим кончать, надо…

Он отрезал еще кусочек сыра и положил его на хлебец. Будет вкусно, подумал он. Очень вкусно с сыром.

Да.

Особенно с бокалом вина.

Но нет, нет, никакого вина, ничего. Трезвый как стекло. Никакого волнения, спасибо. А не то опять буду ходить по улицам и кричать на людей, которые вызовут полицию. Трезвость и хорошая физическая форма, и я все преодолею.

Он раскрыл один из последних разворотов газеты. В это время на подоконник сел воробей. По радио рассказывали о детском саде, которому пришлось сократить расход молока, и он как раз собирался выключить – никаких детских садов, ничего, что имеет отношение к детям, – но программа закончилась, и началась научная передача с рассказом о гормональных изменениях у лягушек.

Тем временем он листал газету с конца, перескочил через четыре страницы, где описывался скандал вокруг выбора рождественского телеведущего года. Им назначили всеми любимого спортивного комментатора, но все «эксперты», которых опросила газета, были не согласны. Затем две страницы были посвящены предположениям, кто станет вести «Песню года» в Скансене, когда уйдет старый ведущий. Феминистка-аналитик СМИ выразила свое возмущение и составила список из ста одной женщины – в список вошли певицы, артистки и исполнительницы, каждая из которых могла стать первой в истории женщиной-ведущей «Песни года» после Буссе Ларсена, Челя Лённо, Лассе Бергхагена, Андерса Лундина или этого ужасного бородатого подхалима-коротышки Монса Зельмерлёва. В анонсе «Песня года» была названа «самой грандиозной летней программой в стране, которую передают в прямом эфире из Скансена на острове Юргорден, этого огромного стокгольмского парка в национально-романтическом стиле, где можно покататься на каруселях, увидеть диких животных и зайти в старинные здания».

Боже мой, подумал он, Скансен, чертов сумасшедший дом! Только масса психованных животных в стрессе. Взять хоть медведей, хоть кроликов, хоть серых тюленей: для плавания им предоставлено самое большее восемь кубометров воды, они наверняка все время мрут один за другим, а потом поставляют новых, как на конвейере, и никто ничего не замечает. Да-да, вот так обстоят дела в этих заповедниках: каждый день пытка, дрессура и запланированные мучения – маленький сладенький медвежонок! А потом все эти старые школьные здания и отвратительные солдатские казармы, где молодежи приходится унижаться в блохастых народных костюмах, чтобы немного подзаработать на летних каникулах. А тут еще эта «Песня года» в Скансене! Подумать только, тысячи людей раз в неделю все лето совершают паломничество к этой обезьяньей горе, чтобы всем вместе напевать абсолютно бессмысленные мелодии, пока камеры на кранах в тысячный раз показывают нелепым панорамным планом паром, идущий в Юргорден по озеру Сальтшё…

– Ах, – простонал он. – Перестань, я должен перестать, перестать, перестать сейчас же!

Он на минуту закрыл глаза и попытался успокоиться.

– Существует мнение, что бисфенол, который встречается во многих изделиях из полиэтилена, – услышал он радио, – например в бутылочках и сосках, способствует росту большого числа гермафродитов среди популяции лягушек в водоемах в провинции Сконе. Одновременно замеры последних двадцати лет показывают, что пенис у новорожденных мальчиков в Сконе становится короче, а расстояние между ним и анальным отверстием уменьшается. Теперь ученые будут исследовать возможную взаимосвязь.

Он улыбнулся. В конечном итоге победят женщины. В один прекрасный день мужчины придут в Скансен с членом в собственной заднице и фальцетом станут распевать хором «Летнюю песню Иды» за невероятно подлинными заборами, перевезенными сюда из пострадавших от влаги курных изб в Хельсингланде, на фасаде которых будет написано: «Не кормите гермафродитов!»

Он отбросил в сторону вечернюю газету и посмотрел в окно. Долгое время он просто сидел и провожал взглядом идущих мимо.

Ребекка, подумал он, представь себе, что ты, Ребекка, тоже сейчас идешь там, в своем красном дождевике, гордясь своими новыми зимними ботинками! Что подарить тебе на Рождество, Ребекка? Ты можешь составить список пожеланий?

Он быстро выбросил из головы эти мысли, горло сжало, он долго сидел с закрытыми глазами, а потом заставил себя снова выглянуть в окно. На тротуарах почти никого не было. Напротив стояло несколько парней, куривших под вывеской табачного магазина. «Форд»-комби пытался припарковаться, втискиваясь между большими кучами снега.

Сутулый мужчина в шапке с наушниками переходил улицу.

Эта шапка, да, узнаю ее. Этот проклятый мерзкий придурок Лённкруна, который живет где-то там в районе домов начала прошлого века. Как они там писали в последней рецензии в «Дагенс Нюхетер»? «По праву считается одним из самых интересных языковых дарований в своем поколении».

Какие оппортунисты, подумал он, какие деспоты, эти рецензенты, и в то же время какие подхалимы!

И три недели этот безобразный Лённкруна в своих старомодных очках входил в число лучших, по мнению критиков, со своим ужасным сборником лирической прозы «Смутная память; обещание вернуться домой», какая-то полифония и основанная на современном материале стихотворная пародия в форме коллажа. Единственная цель книги – желание Лённкруны показать, как много выражений он может исказить и какой это огромный политический радикализм беспрерывно перемалывать массу слов. «Моя форма и мой язык – это саботаж против авторитарных структур в обществе», – сказал Лённкруна в интервью журналу «Десятые».

Боже мой, подумал Микаель, какая наивная пародия, это же самая консервативная писательская позиция в мире, начисто лишенная риска, кокетливая до отвращения, в духе затхлого 68-го года!

Он несколько раз выругался и начал рыться в грудах газет на полу. Вскоре он нашел номер газеты Союза писателей «Писатель». Какой страшно унылый дизайн, подумал он, кто на самом деле ответственный дизайнер этой газеты, кто? Все стипендии и премии всегда помещать на последнем развороте!

Вот так, именно, вот он. «Эдвард Лённкруна получает двухгодичную рабочую стипендию Писательского фонда в размере сто шестьдесят тысяч крон. Стипендия налогом не облагается». И ниже: «Шведская академия решила дать Лидманскую стипендию в размере сто тысяч крон Эдварду Лённкруне».

Черт, они что, с ума сошли, двести шестьдесят тысяч крон – без налога! Сколько времени можно жить на эти деньги? Сколько можно успеть написать? Может быть, две новые ужасные книги стихотворений в прозе? Которым в свою очередь будут аплодировать восторженные критики, которые по чистой случайности сами пишут такие же сборники стихотворений в прозе, за чем последуют новые премии и новые стипендии, за которыми последуют новые книги…

Он далеко откинулся на стуле и громко простонал.

Значит, выгодно писать так слабо, почему никто не расстреляет этих литературных полицейских раз и навсегда?

Кстати, где он живет, этот зачитавшийся придурок? Наверняка в однушке с крошечной кухней. Наверняка нет детей. Двести шестьдесят кусков. С квартплатой максимум три с половиной тысячи этот черт может писать три-четыре года. Если, конечно, цена на вермишель не подскочила до семи крон за пакет. Тогда денег хватит только на два с половиной. «Смутная память»? Тогда пошел к черту!

Он встал, быстро вылил кофе из четырех кружек, стоявших на мойке, глубоко вздохнул и опустил руки вдоль туловища. Этот Лённкруна, он вообще-то знает, что живет почти по соседству с настоящим писателем, который фактически… или да, во всяком случае в некоторой степени, некогда владел искусством рассказать настоящую историю?

В девяностые все было по-другому. Тогда, по крайней мере, умели рассказывать истории. Пока мерзкая каша из маленьких пустяковых новелл и так называемых языковых экспериментов и самообличительных кинофикций не разрушила большой роман. Не говоря уже обо всех этих книгах об исторических знаменитостях, эта ужасная писательская подделка, которую никто не ставит под сомнение. Это все равно что видеть, как собрат по перу продает весь цех, плюс бедная изображенная жертва, у которой украли всю ее биографию, – и ни один критик не возразил, ни один! Но раньше, в девяностые, когда он сам дебютировал. Тогда! Тогда ситуация была иной.

И тогда, подумал он, тогда я был кем-то. Тогда я получал премии. Хотя не двести двадцать тысяч, нет-нет, так много никогда.

Он быстро прокрутил в голове свою писательскую карьеру: писательские курсы в высшей народной школе, где он услышал много хвалебных слов от очень завистливого руководителя, который в каждой книге выдавал массу сухих до треска формообразований в духе лирической прозы, потом новелла в совершенно нечитабельном дебютантском номере журнала «Ордфронт», когда ему еще не было и двадцати пяти, затем договор на первую и не совсем удачную книгу, который ему положили в почтовый ящик как раз в тот день, когда он согласился стать рецензентом газеты «Экспрессен», что только привело к массе трудных заданий с отвратительными крайними сроками, поскольку сам редактор претендовал именно на все интересные романы. Потом работа в жюри дебютных премий до смешного сугубо литературных журналов «Глента» и соответственно «Орд ок Бильд», за чем последовало крайне престижное университетское образование в Гётеборге по предмету «Создание литературного образа» – правда, все два года учебы профессор сначала хвастался собственными литературными премиями, а потом говорил и говорил, все больше и больше, в первую очередь о том, как на самом деле надо читать тексты всех слушателей курса, чтобы они были правильно и по-настоящему истолкованы, поскольку так должна проходить демократическая беседа о литературе, а потом профессор кончил говорить, и так прошло два года. Тем временем Микаель начал называть себя писателем и увидел, как его роман «Сумасшедший» получил прекрасные отзывы и даже был переведен на датский, финский и польский.