Текст книги "Святой (ЛП)"

Автор книги: Матильда Мартел

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Глава 7

Лили

– Я не думаю, что тебе нужно мерить третий наряд просто для учебы, Лили, – говорит Зои, прислонившись к дверному косяку моей спальни со скрещенными руками и поднятыми бровями.

Я игнорирую ее, рассматривая свое отражение в зеркале в полный рост. Кашемировый свитер идеально облегает мои изгибы – не слишком откровенно, но определенно не тот мешковатый худи, который я обычно накидываю для занятий. Лосины делают ноги длиннее, а в паре с моими ботинками до щиколотки...

– Ау, Земля вызывает Лили? – Зои машет рукой перед моим лицом. – С каких это пор тебе важно хорошо выглядеть в Mystic Mocha? Ты там практически живешь в пижамных штанах.

– Я просто захотела сегодня выглядеть хорошо, – говорю я, потянувшись за тушью. – Это преступление?

Зои прищуривается, пока ее глаза не превращаются в щелки подозрения, ее инстинкты специалиста по психологии буквально излучаются из нее, как суперсила.

– Ты переодевалась дважды, красишься для учебы и проверяла телефон каждые тридцать секунд за последний час, будто он может отрастить крылья и улететь. – Она драматично падает на мою кровать, заставляя лавандовое пуховое одеяло вздыбиться вокруг нее, как облако, и подпирает подбородок руками. – Я иду с тобой, и это не обсуждается.

У меня екает желудок.

– Вообще-то, я бы сегодня предпочла заниматься одна. Мне нужно сосредоточиться.

– С каких это пор? Мы всегда занимаемся вместе по субботам. – Она садится, пружины матраса скрипят под ее резким движением. Ее темные брови сходятся вместе, и появляется та знакомая вертикальная складка между ними – та, что появляется в период экзаменов. – Ладно, я сяду за другой столик, если у тебя какие-то странные проблемы с концентрацией.

– Нет! – Слово вырывается из моих губ, как пробка из шампанского. Мои руки нервно взлетают к волосам, приглаживая пряди, которые не нуждаются в приглаживании. – То есть, сегодня это не лучшая идея.

Зои скрещивает руки, ее выражение лица твердеет, становясь тем, которое сделало ее президентом нашей команды дебатов на первом курсе – подбородок опущен, глаза сужены до лазерной точки, губы сжаты в тонкую, непреклонную линию.

– Ладно, выкладывай. Что происходит? Почему ты не хочешь, чтобы я там была?

Я кусаю губу, раздумывая, пока не чувствую вкус остатков моего вишневого бальзама. Зои была моей соседкой по комнате почти два года, моей наперсницей во всех студенческих кризисах от проваленных экзаменов по алгебре до полуночных панических атак. Но это кажется другим. Более значительным. Словно линия разлома, открывающаяся под тщательно выстроенным фундаментом моей жизни.

– Я встречаюсь кое с кем, – наконец признаюсь я, вращая кисточку в персиково-розовых румянах и наблюдая, как мягкая пудра поднимается пылью в солнечном свете, льющемся из окна спальни.

– С кем...? – подсказывает Зои, ее голос понижается на октаву, когда она подается вперед, матрас прогибается под ее весом.

– С мужчиной. – Я чувствую, как румянец поднимается, не имеющий ничего общего с макияжем. – С взрослым мужчиной.

Ее глаза расширяются.

– Насколько взрослым?

– Тридцать восемь, – бормочу я, сосредоточенно нанося блеск для губ.

– Тридцать восемь?! – практически визжит Зои. – Он же в два раза старше тебя!

– Не в два раза, – поправляю я ее. – Правда? – Демонстрируя отсутствие математических способностей.

– Кто этот парень? Как ты с ним познакомилась? Он профессор? Потому что это вообще-то против…

– Он друг моего отца, – перебиваю я, наблюдая, как глаза Зои расширяются до тех пор, пока я не вижу золотистые крапинки в ее карих радужках. – Хотя, возможно, точнее будет сказать деловой партнер. Я встретила его на ужине с папой прошлой ночью.

Розовый глянцевый рот Зои открывается, ее блеск для губ ловит свет от моей прикроватной лампы.

– Ты встречаешься с одним из партнеров губернатора – одной из тех акул в костюмах с идеальными зубами и семизначными счетами – за кофе? Твой отец знает?

Я смеюсь, звук выскакивает, как стеклянные шарики по паркету, выше и нервнее, чем я намеревалась.

– Боже, нет. И это не совсем свидание. – Мои пальцы так сильно накручивают прядь волос, что почти больно. – Я просто... возможно, немного пофлиртовала с ним на ужине. Я сказала ему, что иногда занимаюсь в Mystic Mocha, и упомянула, что буду там сегодня в два.

– Значит, ты надеешься, что он придет, – медленно говорит Зои. – И что? Вы будете вместе учить алгебру?

Я убираю прядь волос за ухо, избегая пронзительного взгляда Зои в позолоченном зеркале туалетного столика.

– Он красивый, Зо. Безумно красив. Эти обсидиановые глаза под идеально очерченными бровями, острая линия челюсти, которой можно резать стекло. – Я вздрагиваю, мурашки бегут по голым рукам, когда вспоминаю, как эти голубые глаза скользнули от моих накрашенных губ к ложбинке на горле, затем ниже, задержавшись на скромном вырезе декольте моего черного платья. – Когда он смотрел на меня, это было как прикосновение, хотя он и пальцем меня не тронул. Я никогда не чувствовала ничего подобного.

– Лили... – Голос Зои понижается на октаву, появляется та знакомая складка между бровями.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорю я, поворачиваясь на мягком пуфике перед зеркалом, чтобы посмотреть на нее прямо, мои колени касаются мягкой ткани моего пухового одеяла. – Но я не ребенок. Я устала быть идеальной дочерью губернатора Мура, девственной принцессой, с которой все носятся, будто она из венецианского стекла. – Я поднимаю подбородок, чувствуя, как жар вызова согревает щеки. – Может, пора разбить эту иллюзию.

– Твою В-карточку? – Зои выглядит ужаснувшейся. – Ты хочешь потерять девственность с каким-то случайным стариком, который работает с твоим отцом?

– Он не случайный, и он не работает с моим отцом, – протестую я. – Его зовут Лука Равелло. Он управляет тем огромным фондом, который построил новое крыло детской больницы. И он не старый, он... опытный. – Я чувствую, как щеки нагреваются. – То, как его пальцы касались моих под столом... Зои, клянусь, мое тело просто горело.

Зои вскакивает на ноги, ее потертая толстовка NYU собирается складками на локтях, когда она вскидывает руки. Послеполуденное солнце, льющееся в окно общежития, ловит тревогу в ее широко раскрытых глазах.

– Лили, ты ничего не знаешь об этом мужчине. Что, если он опасен?

Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу изнанку черепа, с резким щелчком закручивая колпачок туши.

– Он филантроп, который учился в Гарварде и жертвует миллионы детским больницам. Его фото буквально было на обложке New York Magazine в прошлом месяце. Что в нем опасного?

– Такие мужчины – влиятельные, взрослые, в идеальных костюмах и с улыбками – они охотятся на таких молоденьких девушек, как ты. – Она подается вперед, ее голос падает до резкого шепота, будто кто-то может нас подслушать. – Ты буквально идешь прямиком в хрестоматийную хищническую ситуацию из моих учебных материалов по курсу психологии 301!

– Мы говорим о Mystic Mocha в два часа дня, а не о тайном свидании в подворотне, – говорю я, взглянув на телефон. 1:40 смотрит на меня в ответ. – Мне нужно выходить, если я хочу занять приличный столик.

Зои блокирует дверной проем, скрестив руки.

– Вот как мы поступим: либо я сижу за соседним столиком – абсолютно не мешая тебе – либо я последую за тобой и устрою сцену. – Ее плечи слегка опускаются. – Я просто не хочу, чтобы ты пострадала, Лил.

Я медленно выдыхаю, признавая непоколебимую силу передо мной.

– Без разницы. Пошли, если хочешь. Но держись подальше, никакой слежки, и если между нами все накалится, ты исчезаешь. Поняла?

– Я дам тебе пространство, – неохотно соглашается она. – Но перцовый баллончик оставлю под рукой.

Двадцать минут спустя мы входим в Mystic Mocha, богатый аромат свежесмолотых зерен окутывает нас. Мое сердце колотится так сильно, что я уверена, все его слышат. Я осматриваю кафе, стараясь выглядеть непринужденно, но Луки пока нет.

– Я займу тот угловой столик, – говорю я Зои, кивая на уютное место, частично скрытое книжным шкафом.

– А я буду вон там, – говорит она, указывая на столик, откуда меня хорошо видно, но достаточно далеко, чтобы обеспечить уединение. – Напиши, если понадобится экстренный выход. Одно сообщение, и я придумаю кризис с соседкой по комнате.

Я закатываю глаза, но благодарно сжимаю ее руку.

– Спасибо. А теперь постарайся быть невидимой.

Я устраиваюсь за столиком, раскладывая учебники и записи в художественном беспорядке, демонстрирующем подготовку. Проверяю отражение в камере телефона, убираю прядь волос за ухо и пытаюсь успокоить бешено бьющийся пульс.

Колокольчик над дверью звенит, и я поднимаю глаза.

И вот он.

Лука Равелло входит в кафе, будто он здесь хозяин, гул голосов стихает, головы поворачиваются. Шесть футов три дюйма сырой мужской энергии, упакованной в рубашку цвета графит на пуговицах, облегающую торс, рукава закатаны, обнажая загорелые предплечья, испещренные венами. Его темные волосы, художественно растрепанные, с этими благородными седыми висками, заставляют мои пальцы гореть желанием прикоснуться к ним. Аромат его одеколона – сандал и что-то опасное, мужественное – достигает меня раньше, чем он сам.

Его синие глаза встречаются с моими через всю комнату, зрачки слегка расширяются. Медленная улыбка изгибает его полные губы, та, что обещает грех и удовлетворение в равной мере. Температура в комнате поднимается на десять градусов.

У меня пересыхает во рту, восхитительная дрожь пробегает по позвоночнику и скапливается внизу живота. Во что же я ввязалась?

Глава 8

Лука

Я вижу ее в тот момент, когда переступаю порог.

Колокольчик надо мной звенит, объявляя о моем приходе, но я едва замечаю это. Мое внимание приковано к Лили Мур, устроившейся в углу за столиком с книгами, разложенными вокруг нее, как реквизит в пьесе, в которой, как мы оба знаем, она играет роль. Кашемировый свитер, который на ней, облегает ее изгибы так, что у меня текут слюнки. Розовый. Мягкий. Как она сама.

Она поднимает глаза, эти невинные голубые глаза расширяются, когда встречаются с моими, глаза, что никогда не видели самых темных аппетитов мужчины. Румянец расцветает на ее щеках, как пролитое вино на шелке – Боже, она так чертовски юна – и я чувствую, как мой член дергается за ширинкой. Мои пальцы чешутся сжать эту нежную челюсть, раздвинуть эти девственные губы и завладеть тем, что ни один мужчина еще не пробовал на вкус. То, что я должен контролировать.

Но не буду.

Я двигаюсь по кафе с легкостью, осознавая взгляды, следящие за мной. Я привык к этому. То, как люди смотрят, как разговоры затихают, когда я вхожу в комнату. У власти есть присутствие, которое невозможно скрыть, какой бы ни была одежда или обстановка.

Ее аромат ударяет мне в ноздри, когда я приближаюсь – ваниль и что-то цветочное, от чего у меня текут слюнки, будто я могу проглотить ее одним укусом. Она нервно убирает прядь темных волос за ухо, движение натягивает свитер на ее груди. Жемчужная сережка ловит свет – дорогая, со вкусом, папочкина идеальная маленькая принцесса, которую еще никто не осквернил по-настоящему. Пока еще.

– Это место занято? – спрашиваю я, мой голос падает на октаву, хотя мы оба знаем, что я сяду независимо от ее ответа. Я хочу увидеть эти голубые глаза вблизи, когда они расширятся от страха. Или желания.

– Нет, – выдыхает она, сдвигая учебники, чтобы освободить больше места. – То есть, оно твое, если хочешь.

Я скольжу на стул напротив нее, наблюдая, как пульс заметно трепещет в основании ее горла. То место, куда я хотел бы прижаться губами, чувствовать, как ее жизненная сила бьется под моим языком.

– Алгебра? – Я киваю на ее учебник. – Помню эти времена.

– Не мой любимый предмет, – признается она с легкой улыбкой. – Но обязательный.

Мы погружаемся в короткое молчание. Впервые за многие годы я не знаю, что сказать дальше. Эта девушка – этот подросток – каким-то образом умудрилась обезоружить меня всего лишь розовым свитером и широко раскрытыми глазами.

Я слегка подаюсь вперед, кожа моего стула поскрипывает подо мной, и понижаю голос до рокота, который не разнесется за пределы нашего интимного пузыря.

– Скажи мне кое-что, Лили. Ты всегда флиртуешь с партнерами своего отца? Хлопаешь этими невинными глазами, пока они давятся своим напитком?

Ее щеки вспыхивают малиновым на фоне сливочной кожи, румянец распространяется вниз по тонкой шее, как акварель по дорогой бумаге. Но ее глаза – эти огромные синие озера – танцуют с несомненным озорством под длинными ресницами. Смешок срывается с ее губ – Боже, смешок, как сахарная вата – и она тоже наклоняется, копируя мою позу, пока я не могу сосчитать светлые веснушки, припудрившие ее нос, почувствовать запах жасмина в ее шампуне.

– Нет, – шепчет она, ее дыхание теплое возле моей челюсти, голос медовый и заговорщический, будто она делится восхитительным секретом. Ее зубы на мгновение прикусывают нижнюю губу. – Для тебя я сделала исключение.

Мой член твердеет, упираясь в бедро, мучительно напрягаясь против дорогой итальянской ткани от ее неожиданной смелости. У миловидной студентки в розовом кашемире есть клыки, и, Боже, я хочу почувствовать, как они впиваются в мою кожу.

– Почему я? – спрашиваю я, голос грубее, чем намеревался. – Что сделало меня достойным исключения?

Она пожимает одним нежным плечом, движение заставляет свитер слегка сползти, открывая созвездие веснушек на ключице, которое я тут же хочу исследовать языком.

– Ты не смотрел на меня просто как на дочь губернатора. Все остальные относятся ко мне так, будто я из стекла, или, что хуже, будто я просто продолжение моего отца. – Ее глаза встречаются с моими, зрачки расширяются. – Ты смотрел на меня так, будто хотел проглотить меня целиком.

И я хочу. Я хочу раздвинуть эти девственные бедра и пировать, пока она не закричит мое имя, пока этот безупречный образ, который пестовал ее отец, не будет разбит вдребезги. Не политический реквизит, не папина невинная принцесса, а женщина, извивающаяся подо мной, помеченная как моя так, что уничтожило бы нас обоих.

– А ты? – спрашиваю я, перенаправляя разговор, как акула, кружащая к свежей добыче. – Расскажи мне о Лили Мур, когда она не идеальная дочь на политических мероприятиях. Чем ты занимаешься в свободное время?

Она теребит ручку, крутя ее между тонкими пальцами, серебряный наконечник ловит свет кафе при каждом вращении. Ее зубы касаются нижней губы, оставляя ее на мгновение бескровной, прежде чем она снова розовеет.

– Учусь, в основном. Тусуюсь с соседкой по комнате. – Пауза повисает между нами, как нежный хрусталь. – Звучит скучно, когда произношу это вслух.

– Звучит, – соглашаюсь я, мой голос – темный рокот, не утруждая себя смягчением правды сахарной глазурью, которую предложили бы другие мужчины. Ее васильково-голубые глаза слегка расширяются от моей прямоты, зрачки расширяются, пока не остается лишь тонкое кольцо цвета. – Думаю, нам нужно это изменить.

– Нам? – эхом отзывается она, ее голос застревает на слове, как шелк, цепляющийся за грубые руки. Румянец ползет вверх по шее, окрашивая эту нежную кожу, которую я хочу отметить зубами.

– Если только ты не предпочитаешь и дальше жить в своем пузыре. – Я откидываюсь назад, создавая пространство между нами. Тест. Движение натягивает мою рубашку на груди, и ее глаза опускаются, чтобы проследить за этим, задерживаясь там, где ткань натягивается на мышцах.

Она тут же подается вперед, снова сокращая расстояние, ее грудь прижимается к краю стола.

– Нет. Я хочу... – Она ловит себя, понижает голос до шепота, который ощущается как язык у моего уха. – Что ты имеешь в виду?

Я улыбаюсь, медленно и намеренно, позволяя ей увидеть хищника под отполированной внешностью.

– Как насчет ужина? Завтра вечером. Я знаю место, где никто не узнает дочь губернатора. – Мои глаза опускаются к ее рту, наблюдая, как она бессознательно облизывает губы розовым кончиком языка.

Ее глаза обегают кафе, и я следую за ее взглядом к девушке, сидящей в одиночестве за дальним столиком, делающей вид, что не смотрит на нас. Соседка по комнате, полагаю. Играет в телохранителя, пока Лили играет с огнем, не подозревая, как основательно я планирую ее сжечь.

– Мне придется солгать о том, куда я иду, – говорит Лили, поворачиваясь ко мне, ее зубы впиваются в пухлую нижнюю губу, оставляя едва заметный след.

– Да, – соглашаюсь я, мой голос – низкий, обернутый в бархат клинок. – Придется.

Мгновение растягивается между нами, электрическое и опасное, как оголенный провод в воде. Я вижу битву, разворачивающуюся на ее выразительном лице – послушная дочь губернатора воюет с женщиной, жаждущей вкусить запретный плод. Ее зрачки расширяются, пока эти васильково-голубые глаза не становятся почти черными, ее грудь вздымается и опускается от неглубоких вдохов под этим безупречным кашемиром.

– Семь часов, – говорю я, принимая решение за нее, наблюдая, как ее плечи расслабляются от того, что выбор снят. Я достаю телефон, матово-черный чехол резко контрастирует с моими загорелыми пальцами. – Дай мне свой номер.

Она диктует его без колебаний, каждая цифра слетает с ее губ, как обещание, и я отправляю ей сообщение, чтобы у нее был мой. Ее телефон вибрирует на потертом деревянном столе между нами, экран загорается моим именем.

– У меня встреча, – говорю я, вставая в полный рост, возвышаясь над ее хрупкой фигурой. Ложь, но мне нужно оставить ее жаждущей большего, представляющей, что будет дальше. – Я заберу тебя завтра. Не у твоего дома – слишком много глаз. Напиши мне какое-нибудь место поблизости.

Она кивает, выглядя ошеломленной.

Я наклоняюсь, мои губы касаются нежной раковины ее уха, вдыхая пьянящий аромат жасмина и невинности.

– Надень что-нибудь красивое, – бормочу я, мой голос – темное обещание против ее раскрасневшейся кожи. – Не розовое. Что-то, что покажет, что ты прячешь под этим кашемиром.

Я выпрямляюсь и ухожу, не оглядываясь, чувствуя, как ее голодный взгляд прожигает меня, как клеймо. Ее соседка по комнате уже движется к ней, без сомнения, готовая предупредить ее о волке, которого она пригласила на пир. Слишком поздно. Линия, которую я пересек, начерчена не на песке – она высечена в камне, неизменная, как грех.

Дочь губернатора Мура. Девятнадцать лет. Девственница с припухшими от поцелуев губами и глазами, умоляющими о развращении.

Моя для взятия, для разрушения, для пересоздания.

Это осложнение, которое может уничтожить все, что я построил, риск, от которого моя кровь поет от опасности. Но, выходя в прохладный вечерний воздух, мой член все еще твердый и упирается в бедро, я понимаю, что мне плевать на последствия. Я хочу раскрыть ее, как спелый плод, и попробовать то, чего ни один мужчина еще не пробовал.

Завтрашний день не может наступить достаточно скоро.

Глава 9

Лили

Я смотрю на свое отражение в зеркале в полный рост, едва узнавая женщину, смотрящую на меня в ответ. Черное платье облегает каждый изгиб, который я обычно прячу под свитерами и джинсами, вырез опускается достаточно низко, чтобы моя мать упала в обморок, если бы могла меня видеть. Подол заканчивается на середине бедра, открывая больше ног, чем я показывала на публике с... ну, никогда.

– Черт возьми, – шепчу я, поворачиваясь, чтобы увидеть, как ткань облегает мою попку. Я купила это платье вчера спонтанно, зайдя в бутик, где никто не узнает дочь губернатора, расплатившись наличными, чтобы это не появилось в выписке по кредитной карте.

Моя соседка по комнате Зои назвала бы это предсмертным желанием. Папа, вероятно, приказал бы убить Луку. Эта мысль посылает запретный трепет.

Я прыскаю духами на запястья и шею, чем-то более тяжелым и чувственным, чем мой обычный легкий цветочный аромат. Продавщица назвала их «соблазн в бутылочке» и подмигнула, когда я покраснела. Теперь я понимаю, почему. Запах темный и насыщенный, как виски с ванилью, с оттенком чего-то опасно взрослого.

Мои пальцы слегка дрожат, когда я застегиваю ремешки новых туфель на шпильке – четыре дюйма опасной высоты, к которой я не привыкла. Я пошатываюсь, когда встаю, делаю несколько пробных шагов по комнате. Если я собираюсь играть в эту игру с таким мужчиной, как Лука Равелло, я отказываюсь делать все наполовину.

Воспоминание о нем в кафе вчера накатывает волнами – как он возвышался надо мной, его присутствие заполняло комнату, как дым, одновременно удушающее и пьянящее. Как его голос упал, когда он сказал мне надеть то, что покажет, что я прячу. Голод в его глазах, который должен был испугать меня, но вместо этого заставил что-то жидкое и горячее собраться между бедер.

Я хватаю телефон, чтобы проверить время. Без четверти семь. Зои думает, что я в библиотеке, ложь, которая была кислой на языке, но сорвалась достаточно легко. Я печатаю быстрое сообщение Луке.

Я: Можешь встретить меня у церкви Святого Августина на Лафайетт? В 7:15?

Его ответ приходит почти мгновенно, заставляя мое сердце подпрыгнуть к горлу.

Лука: Я буду ждать, малышка.

Малышка. Простое слово, от которого подкашиваются колени. Я никогда не была чьей-то малышкой – для отца я «милая», для матери – «дорогая», для всех остальных – «мисс Мур». Но малышка... это совсем другое. То, от чего я сжимаю бедра, против внезапной боли.

Я наношу последний слой помады – красной, смелой, непохожей на тот бледно-розовый блеск, который обычно ношу – и хватаю маленький клатч. Ключи, удостоверение личности, сто долларов наличными и тюбик помады. Вот все, что я беру с собой в мир Луки Равелло сегодня вечером.

Коридор, к счастью, пуст, когда я выскальзываю, каблуки цокают по линолеуму. Я иду черным ходом, избегая главного холла, где кто-то сможет меня увидеть и запомнить. Дочь губернатора не носит платья, которые едва прикрывают задницу, или туфли на каблуках, от которых ноги кажутся длиной в милю. Дочь губернатора не ускользает тайком на встречи с мужчинами вдвое старше себя, которые смотрят на нее так, будто хотят поглотить целиком.

Но сегодня вечером я не дочь губернатора. Сегодня вечером я просто Лили – женщина, следующая зову чего-то темного и голодного, что жило во мне годами, чего-то, на что я никогда не смела обращать внимание, пока не увидела тоже самое в глазах Луки.

Ночной воздух целует мои голые плечи и скользит между бедер, как прохладный шелк, вызывая мурашки, которые покалывают при каждом торопливом шаге. Я вжимаюсь в тени между уличными фонарями, далекий бас из ночного клуба пульсирует в ритм с моим грохочущим сердцем. Мои соски твердеют под тонкой тканью платья – от холода или от предвкушения, уже не могу сказать. Каждая проезжающая машина заставляет меня вздрагивать, фары грозят выставить напоказ эту версию меня самой: губы, припухшие от нервного покусывания, зрачки, расширенные от желания, аромат соблазнительных духов, смешанный с мускусом моего собственного возбуждения.

Церковь Святого Августина появляется в поле зрения, ее каменный фасад освещен на фоне темнеющего неба. И там, прислонившись к элегантной черной машине, которая, вероятно, стоит больше, чем все мое образование, стоит Лука. Даже издалека я чувствую вес его взгляда, когда он останавливается на мне, скользя вниз по моему телу, как физическое прикосновение.

Я на мгновение спотыкаюсь, каблук застревает в трещине на тротуаре. Пульс бьется в горле, когда нахлынывают воспоминания – его силуэт на приеме у отца, бокал с шампанским, свисающий с длинных пальцев, его взгляд, скользящий по мне, как теплый мед. В то же время голоса политиков затихают до белого шума вокруг нас. Это безумие. Но вместо того чтобы отступить, мои ноги несут меня вперед, каждый шаг более намеренный, чем предыдущий, ткань моего платья шепчет о бедра, когда я двигаюсь к нему, как компас, находящий север.

Когда я подхожу ближе, ночной воздух скользит между нами, донося до него мой аромат. Его челюсть сжимается, ноздри слегка раздуваются, когда он вдыхает. Его взгляд путешествует от моих лодыжек вверх по ногам, задерживаясь на подоле платья, затем поднимается выше туда, где ткань облегает мои бедра, талию, округлости груди.

– Лили, – говорит он, когда я достигаю его, мое имя, как темный мед на его языке. Он стоит так близко, что я чувствую жар, исходящий от его тела, хотя он не касается меня. Его дыхание касается моего уха. – Ты выглядишь... неожиданно.

– В хорошем смысле или в плохом? – спрашиваю я, пытаясь изобразить уверенность, несмотря на дрожь в голосе.

Его рот задерживается возле моего виска, достаточно близко, чтобы я почти могла почувствовать вкус виски в его дыхании.

– Восхитительно неожиданно. – Он открывает пассажирскую дверь, его пальцы касаются моих, когда он берет меня за руку. – Последний шанс уйти.

Я встречаю его взгляд, находя смелость в жаре, который вижу там.

– Я здесь, разве нет?

– Верно. – Он жестом указывает на открытую дверь. – Садись, малышка. Ночь только начинается.

Я скольжу на кожаное сиденье, платье задирается на бедрах, когда я это делаю. Я не одергиваю его и не пропускаю того, как его глаза следят за движением, прежде чем он закрывает дверь. Мое сердце колотится о ребра, когда он обходит машину к месту водителя, каждый инстинкт кричит, что я совершаю ошибку.

Но когда он скользит рядом со мной, наполняя машину своим присутствием и этим пьянящим ароматом дорогого одеколона и сырой мужественности, мне становится все равно. Какими бы ни были последствия этой ночи – а последствия будут, я не настолько наивна, чтобы думать иначе – они будут стоить того, чтобы узнать, что происходит, когда идеальная дочь губернатора шагает во тьму с человеком, который обещает ее развратить.