Текст книги "Любимый жеребенок дома Маниахов"

Автор книги: Мастер Чэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

КНИГА ВСАДНИКОВ

Посмотри, утренняя звезда приближается, дневная звезда восходит, в глазах его отражаются лучи солнца, вот наш принц, бледная смерть для сарацинов.

Гимн из книги церемоний константинопольского двора

СЪЕЗДИТЕ И СПРОСИТЕ

Лошадей у нас отобрали, как и положено, еще до въезда в собственно лагерь. То есть до того, как мы пересекли ров с торчащими из него рогатинами (воду отсюда, как и из непременно протекающей рядом с лагерем речки, запрещается пить – стандартная предосторожность). Между рядами палаток нас вывели на крестообразную площадь с утоптанной землей, к внушительному павильону с завернутыми с боков, для сквозняка, пологами (ниже ткани виднеется множество ног, в сандалиях и сапогах). Здесь заботу о нас перехватили другие воины.

Внутри павильона был настоящий хаос каких угодно одежд. Прежде всего белые плащи офицеров императорской гвардии – весьма характерные накидки на трех пуговицах, предмет гордости. Но также виднелись тут совершенно не военные сапоги с загнутыми носками, шитые золотом пояса и надушенные воротники. Обладатели – многие с почтенной сединой и прической ушедших лет: челка до бровей спереди и аккуратно подстриженные до кромки уха волосы с боков и сзади.

Зои давали дорогу и улыбались, на Анну смотрели в прищуренном удивлении, ну, а у нее самой глаза округлились и такими остались. Мелкими шажками она подвинулась поближе ко мне – и встала чуточку сзади.

Ясона восприняли совершенно нормально и поставили за спинами прочих, чтобы не мешал. Нормально отнеслись и ко мне, в эту разнородную толпу я почему-то вписался естественно.

Голоса лениво и добродушно загудели снова, особенно вокруг Зои. Она отвечала всем одновременно и улыбалась той самой улыбкой, которую я наблюдал неоднократно – непрерывной и неизменной.

Откинулся разом с двух сторон главный, входной, полог палатки, и у входа в солнечных лучах возник золотоволосый мальчик. Мгновенно повисла тишина.

Не такой уж мальчик, понял я, когда он сделал несколько шагов внутрь. Юноша, легкий, тонкий, хрупкий – вот это было более похоже на правду. Юноша, одетый проще всех в павильоне – да, мятая туника какой-то бежевой неброской ткани, поцарапанные сандалии и пошедшие складками чулки, никакого пояса или оружия.

– Кир Константин, – нервно придвинулся к нему кто-то седоволосый.

Юноша, продолжая стремительно шагать вперед, предупреждающе поднял палец и помахал: не сейчас. Вокруг седоволосого сразу же возникло микроскопическое, но пространство, каждый незаметно сделал от него даже не половину, а четверть шага.

На лице Зои улыбка стала другой – счастливой и лукавой: юноша шел прямо к ней, перед ним расступались, и он что-то говорил Зои на ходу.

– Наконец-то, дорогая троюродная сестра, – прозвучал в тишине дрожащий голосок Анны, которая вдруг решила, что обязана заниматься своим делом – переводом для меня.

Юноша вскользь посмотрел на Анну с любопытством, и она, с задрожавшими губами, мгновенно замолчала.

Зои произнесла несколько слов, потом золотоволосый весело кивнул ей и сделал два шага ко мне, наклонил вбок голову, встретился со мной глазами. Он оказался совсем небольшим, одного со мной роста.

От него отчетливо пахло лошадью.

Да нет, тут даже и не юноша. Ноги между чулком и краем туники (кстати, сделанной, при ближайшем рассмотрении, из изумительного мягкого шелка – он казался под этой тканью до непристойности голым) были сплошным сплетением очень жестких мышц. Хрупкое удлиненное лицо запорошено пылью, среди которой разбегалось множество мелких и явно преждевременных морщинок, делавших складку рта горькой. А глаза светло-желтоватого оттенка… может быть, мне показалось, но в них, очень глубоко, таилось… напряжение? А возможно, и что-то вроде страха? С его улыбкой эти затравленные глаза, по крайней мере, никак не сочетались.

– Самарканд? – отчетливо выговорил он, рассматривая меня. И добавил что-то еще.

И тут рядом, отодвигая Анну, возник плотный человек с невыразительным лицом и курчавыми волосами цвета тусклого металла.

– Добро пожаловать, – перевел мне плотный незнакомец на сносный иранский. – А правда ли, что лучшие в мире кони – из ваших краев?

– Фергана, кир Константин, – сказал я, понимая, что здесь следует экономить слова. – Кони-драконы, у которых на ногах крылья. Лучших не знаю.

– Что вы думаете о новой породе, которую выводят саракинос? – немедленно прозвучал следующий вопрос.

– Они скрещивают иранских коней с теми, что на побережье Африки, кир Константин, – так же быстро ответил я. – Очень красивые. Тонкие ноги, маленькая голова. Несравненны в скорости. Для войны пока не годятся, нервны и не выносливы. Еще надо лет десять, тогда будет виднее.

Он удовлетворенно кивнул, отошел. Подозвал к себе того самого, кто кинулся к нему с самого начала, быстро и очень тихо перёговорил с ним о чем-то, потом ткнул почему-то пальцем в меня и сказал пару слов, нервно двигая одним углом рта. Обнял за плечи Зои и повел ее из павильона.

У самого выхода он задержался у высокого юного красавца в белом шелке, царапнул его по груди пальцами и улыбнулся ему лукаво. Потом вышел, не отпуская Зои, и четыре невидимые руки задернули снаружи полог.

Полуседой человек, переводивший мне, шумно перевел дыхание.

– Солнце в зените, – сообщил он мне. – Сейчас самое время отойти в один павильон и немножко поесть. Нет-нет, только мы вдвоем. О ваших спутниках тоже позаботятся, конечно. А я, как видите, и без них неплохо нахожу с вами общий язык.

Солдаты редко бродят по лагерю просто так, но сейчас их фигуры во множестве двигались среди палаток: обед, действительно, был в разгаре.

– Отгадайте загадку: как мне сказали, у нас сегодня лошадиная еда. Что это такое?

– Ячмень, – сказал я. – Ячменная каша?

– И отличная, со вполне сносным оливковым маслом и кусочком сыра… Боюсь, что император наш накормит и кирию Зои кашей, да он и сам ест то же, что и солдаты. Вы, как я знаю, вчера поглощали кое-что получше…

– Но бывало в жизни и похуже, уважаемый…

– Феоктистос, просто Феоктистос, без рангов. Если позволите в ответ называть вас просто Маниах. Вот, как я и сказал – тихая палатка, и кашу уже несут… А заодно потом и поговорим.

– Я даже знаю, вы хотите меня спросить – а что вы тут делаете, просто Маниах…

Тут Феоктистос показал крепкие зубы и посмеялся:

– Устали отвечать, не правда ли? Мне уже рассказывали, как вы изворачивались там, среди нашей драгоценной молодежи. Ну, еще лишний разик уж ответьте – не помешает.

– Поскольку вы явно знаете, что я отвечал тогда – то сейчас, что же, вы хотите, чтобы я сказал правду?

Феоктистос засмеялся снова, потом посмотрел на меня с укором и показал на дымящуюся кашу, по краям ее зеленело масло, а в серединку был воткнут начинавший таять клин сыра. Есть здесь и правда любят молча.

Вино с водой мы по-братски пили из одного медного стакана.

История того, что со мной на самом деле произошло, была длинная, но Феоктистос по крайней мере проявил неплохое знание ситуации в целом.

Итак, это было два года назад – когда множество смешных и печальных обстоятельств привели меня в город Мерв. Бывший когда-то самой восточной точкой прекрасного иранского царства, далее завоеванного народом арабийя, так же как завоевана до того была ими и большая часть империи Феоктистоса. Из Мерва началось затем завоевание и моей страны, несчастного Согда. Но то случилось, когда я был еще ребенком. А к моменту, когда я, вполне взрослый и горевший в лихорадке от кинжальной Раны, въезжал в Мерв, там все было посложнее.

Империя арабийя сотрясалась от внутренних войн и восстаний, и центром самого мощного из них был как раз тот самый Мерв, где сидел «хорсанский барс» Абу Муслим со стотысячной армией бунтовщиков, трогать которую Марван, повелитель правоверных, боялся, да и не мог, имея массу других бунтов в других частях страны.

– Я размышлял тут недавно, какое вы, самаркандцы, имели отношение ко всей этой истории. И мне стало понятно, что, конечно, для вас это было очень удобно, когда бунт начинается ровно на пути между вами и халифом, – одобрительно кивнул Феоктистос. – Я тогда полюбопытствовал – кто именно все это сделал. Ну, вы удивитесь – мне назвали ваш торговый дом, с его невероятными возможностями и деньгами, и в частности лично вас.

– Сделать-то мы это, может быть, и сделали, – не стал спорить я. – И вы знаете, чем все кончилось. Не худшей ситуацией. Самарканд дышит свободнее, вы тоже. Но лично мои дела посложнее.

А кончилось все тем, что в империи арабийя появился новый халиф, чья семья по некоторым, хорошо мне известным причинам была готова воткнуть нож в глотку Абу Муслима в любой момент. Так же, как Абу Муслим готовился воткнуть его в то же место основателям нового халифата, уничтожившим все-таки Марвана. С хозяином восточной половины халифата, с его стотысячным войском, не шутят. И наоборот. В общем, все почти просто – две группы бунтовщиков против халифа, бессильно ненавидящих друг друга даже после победы над ним.

Вот так все с тех пор и остается. Абу Муслим – на востоке, халиф и его второй великий полководец – хорошо мне знакомый Абдаллах – на западе. Баланс, и очень тонкий баланс, все боятся шевельнуться, чтобы его не нарушить.

– Лучший из всех вариантов, – кивнул Феоктистос. – Не считал такого варианта, чтобы проклятые саракинос вообще исчезли бы с лица земли.

– А теперь представьте себе мое положение, – сказал я. – После всей этой истории именно ко мне у Абу Муслима возник немалый счет, и не без оснований. А ведь он так и остается на прямом пути от Самарканда ко двору нового халифа, он так этот путь и перегораживает. В Самарканде сидит наместник не Абу Муслима, а халифа, и заодно – мой хороший знакомый, после одной битвы в совсем другой войне. Которую наш торговый дом помог этому наместнику выиграть.

Феоктистос кивнул: про ту, вторую войну он знал тоже.

– Моему торговому дому, – продолжал я, – Абу Муслим вынужден пока простить все происшедшее. Не драться же из-за нас с наместником. Но отомстить лично мне – вот это другое дело.

– Понятно. Вас попросту хотели потихоньку убить, – сказал Феоктистос, скучая.

– Да, такая вот неинтересная история. И я подумал, что чем сидеть и ждать, когда в Самарканде, на пороге моего дома, появятся новые убийцы…

– То есть первые убийцы уже были, – с удовлетворением заметил он.

– Еще как были, первые и вторые… То не пора ли мне скрыться из дома как можно дальше, а заодно подальше и от двора халифа, не хватало еще, там позовут меня на новую войну.

– Ну, слышал я про ваши подвиги, – подтвердил он.

– Вот я и здесь. И кто же знал, что в наши дни, когда неожиданно для себя уезжаешь отдохнуть за две недели пути от вашей столицы – вроде бы, уж совсем в глухую даль, дальше только Кукуз…

Феоктистос вздохнул: все шутки на эту тему он уже слышал.

– Да, да, – подтвердил он, – и тут чисто случайно именно в этом месте появляется армия во главе с императором, и возникает множество иных загадочных явлений. Драконы, например. Что же, по крайней мере первая часть вашей истории очень даже правдиво звучит. И подтверждается некоторыми моими данными. А вот вторая – вы же понимаете. Хотя известная вам дама клянется, что так все и было, она неожиданно для себя предложила вам присоединиться, и вы неожиданно для нее согласились.

– А сама-то она знала, что тут должно произойти? – решился на нескромный вопрос я.

– В том-то и дело, что не все. То, что здесь будет армия ее замечательного родственника – знала. Ее учащимся, допустим, она ничего не говорила, но посещение императорского военного лагеря – отличный опыт для этих молодых людей. Остальное она узнала только по приезде сюда, но даже сейчас знает не все. И что мне думать? Допустим, вы могли узнать заранее про поход – а такие вещи не скроешь. И могли вовремя как бы случайно встретиться госпоже Зои. Но уж все прочее… Знаете, что мне кажется самым несуразным: уж очень это грубая работа. Иностранец, с переводчицей, без которой не может обойтись, который не очень и скрывает, что он – любимец двора нового халифа… Это просто чересчур. Если бы мои люди работали так, я бы их…

Феоктистос пошевелился на стульчике, на котором сидел, наклонившись неловко вперед, достал из сумки горсть изюма и часть вручил мне.

– А тут еще эта странная история в ущелье. Кстати, спасибо вам за Прокопиуса, мне было бы жаль его лишиться, отличный парень. Вам ведь все насчет него ясно?

– Еще как. Его обучение закончено со вчерашнего дня, как я понимаю?

– Да уж, еще бы, начинается практика… Ну, и представьте, сколько подвигов вам тут надо было совершить. Мало того, что вы знаете все про этот поход, со всеми прочими обстоятельствами, но вы еще каким-то путем подговорили ваших друзей по ту сторону границы послать этих солдат, чтобы вы могли спасти Прокопиуса и этим завоевать мое доверие. Нет, это сложно. Вам было бы проще послать сюда какого-то незаметного человека, ромэя, не вызывающего никаких подозрений. И это – если вы вообще еще работаете на двор нового халифа. Но ведь на мелкого шпиона вы совсем не похожи. Ваш полет выше. В общем, сложно.

– А представьте, как сложно мне. Говорить вам правду, хорошо зная, что до конца вы мне все равно не поверите. Я сам должен быть благодарен вашему Прокопиусу. А то, боюсь, я уже ехал бы в Великий Город в бычьей шкуре.

– Какой еще шкуре, Маниах?

– Ну как же, насколько я знаю, в вашем ведомстве есть такой милый способ перевозки преступника – завернуть его в сырую бычью шкуру, которая постепенно ссыхается, так что потом ее приходится рубить топором. Не говоря о запахе.

– Что, мы и вправду это делаем? – удивился Феоктистос, разминая ноги. – Вы мне еще про тюрьму расскажите. Про Нумеры, темницу страшнее Аида, где заключенные не видят во мраке лиц друг друга.

– Феоктистос, да я, наверное, ошибся. Я-то думал, что вы если не сам логофет дромы, то тот человек, который отвечает в его ведомстве за самое интересное – за почту. А вы собственной тюрьмы не знаете.

– Да ничего вы не ошиблись, – вяло сказал он. – Не сам логофет, но его эпискептитай, по той самой части. Которая почтовая. Так что мы рано или поздно все равно бы встретились. Однако бычья шкура… По крайней мере в данном случае… Да помилуйте.

Логофеты – это чиновники пятого ранга, выше идут ранги уже чисто почетные, или военные – стратиги фем, например, вполне могут претендовать еще и на ранг протоспафария, то есть первого меченосца. Логофеты же – пятеро – реально управляют страной.

В стране этой, как я уже понял, есть большие проблемы с книгами, после того как мои друзья арабийя отрезали ее от папируса Александрии. Но с поэзией тут все нормально, если сомневаетесь – спросите у Удивительного Андреаса. Назвать одного из пяти высших чиновников логофетом дромы, «управляющим дорогами» – это было сильно.

«Дороги» – все то, что ведет во внешний мир или оттуда. Едут послы, прежде всего, и в высшей степени компетентный штат их писцов и секретарей. Иноземными послами к киру Константину, правда, занимается совсем другой человек, поскольку тут речь не о дорогах, а о церемониях двора.

Но еще по дорогам развозят почту. Почтовые лошади и постоялые дворы, понятно, тоже относятся поэтому к ведомству логофета дромы, но сама почта, включая донесения самого деликатного свойства – это вам не лошади.

«Барид», или просто «почта». Так называлась секретная служба неудачливого халифа Марвана. И она была очень хороша, ее создавали долго и с умением. Где ты сейчас, длинный воин Юкук, говорящий на каком-то невероятном количестве языков, наносящий удар мечом в тот момент, когда это очень важно, человек с самым острым умом, который я когда-либо знал? Несколько недель мы прожили с ним бок о бок в мятежном Мерве и рядом сражались против того же Марвана – и далеко не сразу я узнал, кем же был Юкук на самом деле.

Барид, конечно же – барид. Который не помог Марвану.

Понятно, что название службы, да и, похоже, всю ее организацию повелители правоверных взяли у ненавистных римлян. А с другой стороны, как же ее не взять, если это такая хорошая штука, дорога? Вся почта, курьеры, лошади, ну и те люди, которых дорога заносит далеко от границ империи. Такие, как Юкук.

Я посмотрел на Феоктистоса: обыкновенный человек, с толстым носом, немаленьким животом. Но сам логофет дромы наверняка имеет только очень общее представление о том, чем Феоктистос занимается.

Кстати, а чем он занимается здесь, в лагере армии, готовой вторгнуться на территорию арабийя, возможно, впервые за сто с лишним лет? Ах, нет, при этом императоре и его отце была ведь блестящая вылазка в завоеванную Сирию…

– Раз бычья шкура меня не ждет, – сказал ему я, – нельзя ли и мне кое-чем поинтересоваться? Никогда ведь не вредно знать, куда по случайности залез, что тут творится. Мы на самой границе, ведь так? Значит – война?

– Война, война, – охотно подтвердил он. – Сами видите. Когда война – тут в зоне боевых действий всегда, знаете, начинают ходить туда-сюда разные интересные и незаметные люди. Торговцы всякие. Не вашего, конечно, масштаба, так, помельче. Солдаты наши переодеваются в крестьян и, в сезон рейдов на наши земли, остаются после отхода своих. Кавалерийские отряды гоняются друг за другом. Вон, саракинос, как вы сами заметили, послали сюда ту троицу солдат – и не только этих трех, между прочим.

– Это что – они идут с армией к вам навстречу?

– А вы и правда любопытны, – вдруг просиял улыбкой Феоктистос. – И как же это хорошо! Потому что…

Тут он начал рассматривать меня чуть сбоку.

– Вы поели? Отдохнули? – вдруг заботливо спросил он.

– Полон сил, – отозвался я. – Готов к продолжению серьезного разговора.

– Потом поговорим, – продолжал улыбаться он. – Когда вернетесь.

– Опять путешествие, – легко отозвался я.

– Пустяковое. Сейчас, когда мы выйдем отсюда, я вам рукой покажу. Отсюда ее видно, эту границу. Как ворота на горизонте. И, если вы заметили, там, в павильоне, один человек как раз начал докладывать киру Константину что-то насчет армии, которая стоит за этими воротами. Армии саракинос, конечно. Докладывать, что мы так и не знаем точно, какие у нее намерения, и все прочее. И знаете, что тот ответил, показывая, между прочим, на вас?

– Что? – спросил я мрачно.

– Император сказал: а вот пусть он съездит и спросит.

Феоктистос сокрушенно развел толстыми руками:

– Он у нас иногда шутит, знаете ли. Так что – ну, вы и правда съездите и спросите.

СТРАХ – ЭТО МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

Чир гордился мной и собой.

Он хорошо провел время в лагерной конюшне, ему достался, в общем, тот же ячмень, что и мне, его шкуру отполировали щеткой до зловещего черного блеска. Он также наверняка посмотрел косо на военных жеребцов и понял, что он, может быть, и не моложе, но уж точно умнее и лучше всех.

Я оглянулся: вал свежей земли, над которым поднимаются башни и верхушки палаток, уже позади. Повозки для баллист, которые волокут куда-то упорные быки, курящиеся дымки, красноватая пыль, рев скота – в общем, обоз – тоже позади. Как и солдатские латрины за натянутыми грубыми тканями, вне лагеря.

Феоктистос мрачно раскачивался в седле.

– Вот сейчас они нас, возможно, уже видят сверху, – сказал он. – Армия их появилась тут две недели назад. Будто ждали нас. Плохой человек заметил бы, что кто-то им заранее рассказал, что мы сюда выдвигаемся. И про все прочее, значит, рассказал. Интересно, правда? Но я хороший человек. Я этого не скажу.

– А в вашей работе бывают совпадения и случайности? – поинтересовался я, думая о своих загадках.

– У нас чаще бывают сложности… Мы знаем, сколько у них войска. Пока – немного, пять тысяч или около. Вот вы заодно и посмотрите. Но, с другой стороны, и что нам с того, что их всего пять тысяч? Может, они тут стоят, отдыхают, ждут, когда другие подойдут? Зачем тогда их бить, лучше уж всех сразу. Но дело даже не в числах. Кто ими командует? Чего он хочет? Зачем сюда пришел? Это главное сейчас. Вот мне и надо, чтобы вы побыстрее вернулись и назвали имя.

– У-гу, – соглашался я, не веря ему ни на секунду. Он не знает имя? Не поймал ни одного разведчика, не сумел спросить так, чтобы тот ответил? И как бы узнать, зачем он меня все-таки туда отправляет.

Чир скалил зубы, оглядываясь на армейских коней, сопровождавших нас – со всадниками, конечно. Он им тоже не доверял.

Вот последние из лагерных сооружений позади. Жара не то чтобы спадает – скорее, солнце намекает, клонясь вбок, что она не вечна.

– Феоктистос, – говорю я, – никогда не поверю, что вы отправляете меня только за тем, чтобы узнать, кто там из моих знакомых командует этим воинством.

– Ну, хорошо, хорошо. Попробую еще раз. Итак, суть дела: зная, кто у них командует, вы знаете, зачем они пришли. Допустим, это какой-то там никому не известный Абу или ибн, а хотел он устроить очередной налет, не зная, что мы идем им навстречу. Вот потому тут и стоят теперь задумчиво. Хотел пограбить, увести скот. Это нормально. Ходят ведь, как на охоту, каждый год, особенно когда урожай. Так будет, пока мы не остановим их тут навсегда. А это – будет, и скоро. Ну, хорошо, если они шли грабить, а наткнулись на нас – тогда все просто, они уходят. Или мы их сомнем.

Мы пересекали почти голую площадку, между складками земли вяло текла река. Сколько человек можно тут убить, если битва произойдет именно на этом пространстве? – подумал я.

– Допустим теперь, Абу Муслим привел сюда половину своего воинства из Хорасана, через весь Иран. Это плохо. Совсем плохо. Кто-то может подумать, что по крайней мере его недруги при дворе нового халифа ему не будут помогать. Это неверно. Здесь тогда появится вторая армия, халифская, чтобы не дать Абу Муслиму победить в одиночку. Или эта вторая армия ударит на Каппадокию, там, на западе. А мы – здесь. В общем, плохо.

Абу Муслим? Я вспомнил: юноша, лежащий рядом со мной на подушках, по пыльной щеке его сползает слеза. Я только что предложил бывшему рабу, а нынешнему вождю повстанцев то, чего у него не было – грамотность, знания, лучших наставников Согда, и он на миг понял: я ведь не шучу.

А жаль, что он тогда не согласился.

– Теперь третий вариант; – неторопливо гудел Феокистос. – Ваш друг Абдаллах. Ему тут и ближе, от этой их Куфы. Если Абдаллах – это тоже серьезно. Но он хотя бы будет осторожен, не станет заходить в наши земли далеко и надолго, опасаясь оставить Абу Муслима хозяином всей империи. Тогда, если это Абдаллах – значит, тоже рейд, но не до самого Города, а удар и отступление. Это мы потерпим. И даже можем его немного побить. Но… понимаете, ведь вы не просто шпион, Маниах. Вы знаменитый у них человек. Вас выслушают. Можно подумать, что когда две армии подошли к самой границе, уже не о чем говорить. Я вас уверяю, что мы повернем свою и уйдем. Константину сейчас не обязательно нужны подвиги и победы. Ему нужно другое – ни разу не проиграть. Ему нельзя ошибиться. Мы можем договориться и разойтись, раз уж мы так неудачно встретились, одновременно по обе стороны этого ущелья. Вот и принесите нам мир, Маниах.

Я посмотрел: ущелье постепенно вырастало передо мной, аккуратным проходом, выпиленным в горном хребте.

Феоктистос остановил коня, мрачно глядя на эту расщелину.

– У меня часто возникает в таких случаях вопрос, – сказал я. – А что будет, если просто не делать ничего?

– Вы очень разумный человек, Маниах. Я тоже люблю ничего не делать, столько хорошего сразу происходит. Но в том-то и дело, что эта долина – не то место, где можно долго стоять. Тут или вперед, или отсюда домой. Потому что…

Тут Феоктистос провел рукой вдоль долины.

– Она так и идет, с севера на юг, эта долина. Юг ее здесь. А вот это – …

Он описал рукой полукруг, начиная от расщелины.

– Это горы Тауруса. Они идут на северо-восток этакой дугой, но в них тоже есть проходы. А за ними – знаете что? Мелитена. Феодосиополис. Самосата. Озеро Ван. Все остальные армяне, словом.

– Армяне? – удивился я. – Такие же, как и здесь?

– Не такие, как здесь. А очень злые. Они нашей веры, не забывайте. Поэтому там, у саракинос, им приходится нелегко. И саракинос там – видимо-невидимо. Точнее, тысяч тридцать. А вот теперь представьте. Пусть этих тут всего пять тысяч. Но мы пусть и в широком, но ущелье, вправо-влево не побегаешь, и вот они перерезают нам путь на севере…

Феоктистос изобразил двумя руками большие ножницы-псалидон.

– Оказаться в долине между двух армий – это плохо. Нам этого не надо. Ячмень может кончиться.

Он, прищурившись, отвернулся к ждавшему меня проходу.

– Конечно, не нужно заранее плести венков противнику. Мы и зажатые не проиграем, но точно не победим. Надо решаться – или вперед, или уж без потерь отступать. И тут в их лагере появляетесь вы… Вы ведь им расскажете всякие страшные истории, сами знаете о чем, я вас не остановлю, вы же там будете один. Вдруг поверят. Вот и хорошо. А им – зачем им поражение? Нас заметно больше, даже без всяких дополнительных обстоятельств. Акроинон они еще помнят, всего-то прошло двенадцать лет. Ведь не совались все это время… А вы, Маниах – вы любите мир. Это всем известно. Ну, и у нас тоже каждый, кто носит лук, знает, что нужно сделать все, чтобы не допустить войны. Избежать войны – это достоинство полководца. Вы с этого момента – полномочный тайный агент нашего императора, Маниах. Я не шучу. Вы хороши тем, что иноземец, не служите ему. То есть вас как бы нет, это совсем не то, что послать кого-то с придворным рангом… Но принесите Константину мир, и он будет вам благодарен. Пусть каждая армия остается в своей стране. Никто не терпит поражения. Все как было.

– Не боитесь, что я останусь там и….

– Нет, – мрачно сказал Феоктистос. – Мы боимся другого – застрять здесь без движения, пока они пошлют курьеров и синхронизируют время двойного удара. А насчет вас – вы вернетесь, и вы будете торопиться.

Я сидел в седле и ждал. Он не мог этого не сказать. Феоктистоса жгло солнце, он щурился, ему было неприятно.

– Девочка у вас просто прелесть, – выговорил, наконец, он.

Я молчал и смотрел на него.

– Ну, подождет. Здесь она будет под надежной охраной. Я даю вам целых три ночи. Как хотите, так и выкручивайтесь. В принципе, вам хватит. Лагерь их отсюда совсем недалеко. У нас тут скоро трижды прозвучит вечерняя труба, так кто их там знает – может быть, даже им там это слышно. Тут звук, знаете ли…

– Три ночи… – повторил я. – Скажите, Феоктистос, любопытства ради – если я не вернусь – вы и правда убьете девочку семнадцати лет?

Он смотрел на меня с негодованием. Я ведь действительно мог бы не заставлять его произносить такие вещи вслух.

– Маниах, какие еще там убийства! Мы не варвары, казнить просто так – у нас этого не бывает. Юстиниан Безносый давно мертв, прочие не лучшие императоры тоже. Эклога уже больше десяти лет как обязательна во всех судах. Это раньше за все подряд полагалась смерть. А сейчас никто даже и носы не режет, варварство какое, Юстиниан бы гулял сегодня целый и носатый по какому-нибудь там монастырю подальше. Ну… отрубают язык за ложь, но при чем тут ваша девочка? Она и не знает ничего, просто наверняка. Ну, допустим, пособница лазутчика саракинос, ну и что? Сейчас при ослеплении даже не тыкают в глаза всякими железками. От этого же умирали, были случаи. Сейчас или льют с очень горячего блюда уксус в глаза, или вращают перед ними кусок раскаленного добела металла. Зрение тогда меркнет постепенно, и если есть такое решение – то можно прервать процесс, то есть это самое зрение лишь притупить, или лишить преступника только одного глаза, в виде милости. Да езжайте уж, что мы все – то бычьи кожи, то совсем какая-то дрянь… Скоро в лагере гимн Троице будут петь. Эти, по ту сторону, вас без ужина оставят, если опоздаете. Или мясо у них будет холодным.

Я повернул Чира к расщелине.

Лагерь ромэев сейчас будет затихать. После трубы запрещено танцевать или стучать инструментами. Запрещено даже громко говорить. В общем, там будет неплохо, а мне… мне сейчас надо серьезно подумать, пока Чир не спеша пересекает границу двух воюющих империй.

Людям – даже Феоктистосу – надо верить. А при этом тщательно размышлять, что было бы, если бы он сказал не часть правды, а всю ее.

И ведь где-то в его словах эта «вся правда» уже таится. Если я пойму ее, то станет ясно, куда и зачем меня на самом деле посылают.

Чего он хочет, Константин, пятый среди императоров с этим именем? Любитель женщин и юношей, музыки, танцев, театра, да он и сам ведь играет на арфе – Даниэлида, конечно, делает это лучше. Но и непобедимый пока полководец. Непобедимый потому, что слишком осторожен, чтобы проигрывать войны.

Итак, он осторожен.

Зачем он привел сюда армию? Вот вопрос. Но не для того, чтобы она стояла перед каменными воротами ущелья.

Ах, если бы то был его прославленный отец – вот уж чей стиль предсказуем. Его жизнь ясна, потому что она состоялась, больше он уже ничего не совершит и никого не победит. Единственный в истории великий шпион во главе великой империи. Не зря он был в переписке с моим замечательным дедом, и жаль, что они ни разу не встретились.

Великие шпионы не раз помогали правителям выиграть войны – или проиграть их. Но никогда еще, в разгар операции, они сами не становились императорами.

Это был очень плохой век когда императоры в Великом Городе менялись чуть не раз в три года, один другого хуже, а жрецы их скорбного бога, кажется, готовили народ к смерти заживо. Боролись не только с банями, но с любой радостью жизни, стилиты с верхушки своих колонн провозглашали конец всего сущего, а просто люди, отчаявшись, запасались амулетами и вызывали демонов, или сутками рыдали перед изображениями бога, которые тогда еще не были запрещены. Впрочем, у меня в Самарканде, где никто не готовился умирать, век был не лучше, потому что именно в эту пору арабийя ворвались, наконец, в мой город.

А никому в тот момент не известный человек по имени Лeo… тогда, за несколько лет до падения Самарканда, он пригнал стадо в пятьсот баранов бывшему императору, который очень хотел вернуть себе утраченную власть: Юстиниану Безносому.

Что такое пятьсот баранов? Один хороший ужин для десяти тысяч солдат. Или не очень хороший – для пятнадцати тысяч. Но если это мятежное воинство давно уже марширует на столицу впроголодь – это очень много. Так что скотоводу из Сирии, переселившемуся во Фракию, его стадо принесло вскоре титул спафария, а Юстиниану, кто знает, именно эти бараны помогли победить какого-то, ныне забытого, Тиверия. Юстиниан снова стал императором, в Великом Городе начали убивать без счета, но спафария Лео там уже не было. Он был отправлен агентом Юстиниана в горные княжества севернее земли армян – в Лазику и Иверию, к абазгам и аланам, но и к армянам тоже.