Текст книги "Руками не трогать"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Ну а потом начались бесконечные телефонные разговоры. Они уже были в разводе, но то Илья звонил ей, то она ему. У него были женщины, о чем он ей сообщал регулярно, с гордостью. Пускался в интимные подробности, доходя до скабрезностей. Он хотел ее унизить, свести с ней счеты. Зачем? Ради чего? Ей уже давно было все равно. Даже чувства ревности не возникало. Только усталость. Хроническая. Она устала от этих разборок, от выяснения отношений, от звонков жен его друзей, которые докладывали ей о новой пассии, которая появилась на даче. Они с нетерпением ждали реакции и были явно разочарованы – Снежана не плакала, не кричала, не требовала подробностей. Она просила больше ей не звонить. Потом они бурно обсуждали Снежану, соглашаясь, что она всегда была странная. И так себя ведет, потому что у нее нет детей. Были б дети, так поборолась бы за мужика.

Наверное, проблема была не в Илье, а в ней – она не могла отодрать его от себя. Он был родным. Даже не мужем, а братом. Близким родственником. Никого, кроме Ильи, у нее не было. Снежана, оставшись одна, как будто оглянулась вокруг. За эти двадцать лет у нее не осталось ни подруг молодости, ни других интересов. Илья и музей – вокруг них крутилась ее жизнь. Она по привычке варила по утрам кашу, которую никто не ел, и с удивлением смотрела на пустой шкаф, где висели только ее вещи. Ей не нужно было больше ездить на дачу, не нужно было придумывать поводы для того, чтобы не ездить. Не нужно звонить, предупреждать, что задерживается. Не нужно варить пресловутый борщ в воскресенье.

Особенно непривычно было по вечерам – в те часы, когда они сидели с Ильей на кухне, пили вино и разговаривали, или вместе смотрели кино, или читали. Снежана наливала себе вино и сидела, уставившись в экран телевизора, который работал без звука. Часто засыпала там же, на диване, одетая, не в силах встать и уйти в спальню.

А потом у нее появились Белецкий с Яблочниковым – чтобы забыться, она и погрузилась в эту историю. Нужно было себя чем-то занять, научиться жить одной, спать одной и в конце концов перестать думать о том, почему муж с ней развелся. Почему для него ее измена, о которой она и думать давно забыла, стала концом их жизни. И почему его уход и измены не вызывают в ней ни злости, ни раздражения – никаких сильных чувств. Только легкое раздражение, как от чая из пакетика или стиральной машинки, которая работает слишком громко. Она не понимала Илью, не понимала, почему он так поступил, а он не понимал, почему она не понимает. Хотела ли она его вернуть? Не его, а свою жизнь. Убедить себя в том, что эти двадцать лет были ее жизнью и прожиты не зря, не впустую. Он был ей нужен, чтобы вернуть себя.

Снежана набрала его номер, который стерла из контактов и поэтому каждый раз набирала заново.

– Привет, это я. Говорить можешь?

– Могу, – ответил он.

– Я просто так. Представляешь, меня в кабинете закрыли, и два раза сигнализация сработала. Потом меня полицейский допрашивал.

Илья молчал.

– А у тебя как дела? – спросила она.

– Нормально.

– Я тебя отрываю?

– Нет.

– Ну ладно.

– Пока.

Таких разговоров было много. Одинаково бессмысленных. Она хотела спросить, где и с кем он живет, хорошо ли ему… Но он не давал ей такой возможности, отвечая скупо, резко и всегда обиженно. Зачем он ей звонит и она ему отвечает? Выслушивает про его подвиги на любовном фронте? Как вообще спустя столько времени они до этого дошли? Почему у них не осталось ни уважения, ни доброты, ни заботы друг о друге? Только животное желание ударить посильнее и сделать побольнее. Они как будто соревновались друг с другом. Но в чем? Кто больше предал? Кто сильнее виноват? У кого больше претензий? И кто сильнее страдает? Неужели за двадцать лет они не накопили ничего, кроме этого?

На следующее утро Михаил Иванович появился в музее ровно в девять – в час открытия. Он надеялся осмотреться самостоятельно, при дневном свете – так сказать, составить собственное впечатление, еще раз проверить систему сигнализации, оценить ущерб. Но в музее в этот ранний час жизнь била ключом.

– Где мои туфли? Никто не видел мои туфли? Я же их поставила под этот диван, – услышал Михаил Иванович доносящийся откуда-то из глубины зала голос Лейлы Махмудовны. – Еленочка Анатольевна, помогите найти туфли и поднимите меня на второй этаж! Господи, ну зачем понадобилось сейчас менять перила? Где Гуля? Это она туфли переставила! Ведь специально, сознательно! Почему она не является вовремя? Берта! Берта! Когда я смогу держаться не за воздух, а за перила? Когда поставят новые? Если ты хочешь, чтобы я сломала шейку бедра, так я ее сломаю. И ты переведешь меня в архив.

– О, Михаил Иванович, доброе утро! – Голос Берты Абрамовны раздался прямо за его спиной. Полицейский даже вздрогнул от неожиданности. – Чем обязаны?

– Мне дело нужно закончить. Бумаги заполнить, – ответил Михаил Иванович, переживая, что спокойно осмотреть помещение теперь точно не сможет.

Но главная хранительница, казалось, прочла его мысли:

– Вы тут сами, хорошо? Ходите, заполняйте. Не буду вам мешать. Если что – вы знаете, где меня найти. – Берта Абрамовна испарилась так же незаметно, как и появилась.

Михаил Иванович, оглядевшись по сторонам, поднялся по лестнице и зашел в главный зал. Там, склонившись над роялем, стояла Ирина Марковна, вооруженная длинной вязальной спицей.

– Кто здесь? – ахнула она от неожиданности и наставила спицу на Михаила Ивановича. – А, Глинка пришел? – обрадовалась она. – Вас так Берта называет. Глинкой. Ну, и приклеилось. – Ирина Марковна от души хохотнула. – Ну вот оцените незамыленным взглядом! Видите разницу? – Ирина Марковна ткнула спицей куда-то в инструмент. Свет в зале еще не был зажжен – через раздвинутые на ширину ладони портьеры пробивались утренние чахлые лучики солнца. – Ну как? Это мой новый рецепт, – с гордостью прокомментировала Ирина Марковна, – я решила отказаться от нашатыря и попробовала морскую соль. Настоящую, крупную. А еще лимончик добавила. Ведь лимонные маски отбеливают! Или это огуречные? Надо потом еще маслицем смазать. Как вы считаете?

Михаил Иванович разглядывал розеточки с ликами композиторов. Разницы он никакой не увидел, но не знал, как сказать об этом Ирине Марковне.

– Да, вот у этого, кажется, видно. – Он ткнул пальцем в ближайшую к нему розетку.

– Ну вот! Я же знала! Только до ушей никак добраться не могу. Наверное, надо булавкой. Вы когда по лестнице поднимались, обратили внимание, как там зеркало висит?

– Нормально вроде бы.

– Вы себя в нем видели?

– Не помню.

– Значит, опять перекосилось. Надо поправить. Вы не представляете, как я это зеркало через всю Москву на себе везла! Оно же неподъемное! Ни в метро не зайдешь, ни в автобус! Я ж его в одеялко Кирюшино замотала, санки Лешкины взяла и потащила. Это зеркало я, между прочим, два года пасла. Только оно висит неправильно.

– Что значит – «пасла»? – Михаил Иванович опять профессионально напрягся.

– Висело оно у старушки, соседки моей. Так та его хотела то в ломбард отнести, то просто продать. Я за ней два года ходила, чтобы она мне это зеркало отдала. Ну, вместо денег. Понимаете? Продукты принесу, квитанцию об оплате заполню, в сберкассу сбегаю… Ухаживала за ней. Вы видели, какая там оправа? Восемнадцатый век!

– Прямо восемнадцатый? – искренне удивился Михаил Иванович.

– Ну, начало девятнадцатого. Экспертизу не делали, – слегка обиделась Ирина Марковна, но быстро отошла и продолжала с горящими глазами: – Так вот, я погрузила это зеркало в Лешкины санки. А он такой скандал устроил, что его санки забираю. Орал на весь дом! Думал, я и санки его в музей отнесу! Так голосил, что соседи сбежались: «Не отдавай, мамочка, мои санки в музей!» Представляете? Он у меня с детства такой умный и рассудительный. Кирюша, наоборот, когда маленький был, все отдавал. У него игрушки забирают дети, а он еще несет. Ничего не жалко. Как не мальчишка вроде. Да и сейчас такой же. У вас дети-то есть?

– Нет.

– Тогда вам не понять. – Ирина Марковна нахмурилась. – Мужикам что дети? Так, побочный эффект.

– Ну почему? Я люблю детей.

– Правда? – Ирина Марковна опять воодушевилась. – Тогда я вам расскажу. Так вот, тащу я эти санки с зеркалом. Оно же тяжеленное! Под центнер весит! На меня все прохожие оборачивались! Я вся мокрая, как мышь. Рук не чувствую, ноги дрожат, но дотащила! А как его Борис вешал! Это я вам передать не могу! Он сверху тянет, а я снизу поддерживаю. Так пару раз он его ронял, я еле удерживала. И знаете, скажу вам по секрету, старушка эта, соседка моя, говорила, что зеркало – непростое. Совсем непростое.

– Волшебное, – кивнул Михаил Иванович.

– Ну, можете шутить, можете мне не верить, но на нем порча точно есть! – Ирина Марковна посмотрела на полицейского с вызовом.

– Порча? Я в эти штуки, гадания всякие, не верю. Это для… женщин.

– Так вот в этом-то все и дело! – обрадовалась Ирина Марковна. – Конечно, для женщин! Старушка сказала, что в том доме, где зеркало висит, мужчина не появится. Проклятие такое. Вроде как ее бабку любовник бросил, а она его в этом зеркале и прокляла. И я в это верю! Вон у нас – все женщины без мужей! Точно порча.

– А вы как же? У вас вроде муж есть? – Михаил Иванович был смущен. Ирина Марковна из доброй наседки вдруг превратилась в сумасшедшую тетку в старой растянутой кофте в катышках. Да еще спица, которую она так и сжимала в руках, наставив на него, внушала опасение. «Ведь проткнет, не задумываясь», – подумал Михаил Иванович.

– Я же раньше, до этого зеркала, замуж вышла! – воскликнула Ирина Марковна так, будто Михаил Иванович не понимает очевидных вещей. – А зеркало действует на незамужних и бездетных! Вот! Старушка та моя в одиночестве умерла. Никого у нее не было.

– Чего ж она зеркало не выбросила?

– Побоялась. В том проклятии говорится, что если выбросить зеркало на помойку, то сразу смерть наступит!

– Старушка-то все равно померла!

– Как же с вами тяжело разговаривать! А с виду такой понятливый мужчина! – Ирина Марковна на сей раз обиделась уже всерьез.

– Ну, хорошо, допустим. Зеркало ваше проклятое, или как там называется…

– С порчей, – охотно ответила Ирина Марковна.

– А Борис тогда как? Он же мужчина!

– Кто? Борис? – Ирина Марковна захохотала и наконец положила спицу на инструмент. – Он наш, музейный. Как вам объяснить? Ну, как эти инструменты. Тут его жизнь. Борис – он, как Берта Абрамовна или Лейла Махмудовна, до конца здесь будет. Поэтому зеркало на него и не действует. Он музею нужен.

– Ладно, спасибо за рассказ. Учту. Не буду в него смотреться.

– Вот и правильно. Вы мужчина еще молодой, видный. Мало ли… А в то, что здесь радиация, вы Борису не верьте. Импотенция – это от зеркала, а не от радиации!

– Импотенция? – испуганно уточнил Михаил Иванович.

– Конечно! А что ж еще? У Бориса точно есть. Гулю нашу спросите, она вам подтвердит. Так что вы на всякий случай поосторожнее.

– Учту, – буркнул смущенно полицейский, думая, куда ему идти дальше.

Ирина Марковна тем временем бросила свои чудодейственные растворы и подошла к бюро – старинному, невероятно красивому, с множеством потайных ящичков, инкрустированных перламутром. Она открывала и закрывала один за другим ящички, каждый из которых имел собственный секретик – одни открывались, как створки, другие выдвигались, третьи имели тайную кнопочку.

– Меня это успокаивает, – объяснила Ирина Марковна, не оборачиваясь и продолжая щелкать ящичками. – Надо бы перламутр почистить. Вы не знаете, чем чистят перламутр?

– Не знаю, – ответил Михаил Иванович, окончательно придя к выводу, что и Ирина Марковна, несмотря на наличие мужа и детей, тоже чокнутая, как и все в этом музее. – Скажите, а почему на вас прохожие оборачивались, когда вы зеркало на санках везли? – Михаил Иванович сам не знал, почему задал этот вопрос – с языка само собой сорвалось.

– Так лето ж было! – спокойно объяснила Ирина Марковна. – Жара, а я с санками и зеркало в теплом одеяле. Знаете, как тяжело по асфальту санки везти? А вот в том-то и дело!

Михаил Иванович топтался на месте, не зная, можно ли считать допрос свидетеля Ирины Марковны Горожевской состоявшимся. Та увлеченно ковыряла ногтем перламутр на ящичке бюро. Михаил Иванович не удержался и подошел к старинному патефону.

– Работает? – спросил он Ирину Марковну.

– Нет, конечно.

– Жаль, интересно было бы послушать. Никогда не слышал, только в кино такие патефоны видел. А починить нельзя?

– Нельзя! – неожиданно резко ответила Ирина Марковна, оторвалась от перламутра и подскочила к патефону, заслонив его грудью. Михаилу Ивановичу пришлось отступить на несколько шагов.

– Мастеров нет? Да? – примирительно спросил он.

– Есть! И мастера есть, все есть! Только не нужно его чинить! Вы, как ребенок, ей-богу. Тем тоже дай все пощупать, потрогать, сломать, испачкать! Никаких сил нет! Сто раз им говоришь – руками не трогать, так не понимают! Все равно лапают! И завести просят! Так на всех не назаводишься! Тому заведи, этому, пятому! Крышку подними, дай за рычаги подергать! Я вам вот что скажу! Я сама этот патефон сломала! Да! Чтобы сохраннее был, пока тут экскурсии. Не работает – и все! А когда надо будет – починят! Я чищу, каждую пылинку сдуваю не для того, чтобы экспонаты трогали! И бюро тоже я попортила. Чтобы не доломали окончательно. Всем же наплевать! Они же и не вспомнят, чей это инструмент! Только Лейла с этими экскурсиями носится – просвещает, видите ли. А то я детей не знаю! Да им что Моцарт, что Сальери – наплевать. Лишь бы уроков не было. Вот они и радуются, что экскурсия! Зачем им эти бюро, инструменты и партитуры? И вам зачем все это? Что? Музыку любите? Так слушайте радио! Чего вы сюда-то шастаете и руками все трогаете?

Михаил Иванович начал пятиться к двери под напором разъяренной Ирины Марковны. Она точно была сумасшедшей. Безумной. Наконец он выскочил за дверь. Такого страха он не испытывал, наверное, с детства, когда в лагере дети в темноте рассказывали страшилки. И Ирина Марковна была такой же страшилкой: «В черной, черной комнате, черная, черная женщина…» «Она портит казенное имущество, – думал Михаил Иванович, – сознательно. Музейные ценности. Это преступление. Нужно составить рапорт». Но он знал, что ничего не напишет. Не сможет.

Сбегая вниз по лестнице, он, не удержавшись, посмотрел в роскошное зеркало, которое висело на стене. Увидел свое изображение и охнул. Вид у него был еще тот – глаза выпучены, волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут. Михаилу Ивановичу стало совсем плохо – воздуха не хватало, ноги стали ватные, в голове шумело. И зачем он посмотрелся в зеркало? Может, оно и вправду с порчей? Кто их разберет – этих бабок, теток… Михаил Иванович присел на ступеньку, схватившись за сердце, – в боку кололо иголками, жгло изнутри. Ладони стали мокрыми. Он хотел вздохнуть поглубже, но в груди каждый вдох отзывался острой болью. Наверное, он потерял сознание на некоторое время. Обморок? Никогда в жизни не падал в обморок. Даже не мог представить, что с ним такое может произойти – не барышня малахольная, здоровый мужик. Очнулся он, услышав ласковый голос Елены Анатольевны:

– Михаил Иванович! Что с вами? – Она гладила его по голове и водила перед носом ваткой, смоченной нашатырем.

– Что случилось? – спросил он, надеясь, что Еленочка не отнимет руку от его головы и будет продолжать гладить.

– Очнулся! – обрадовалась она. – Слава богу. Давайте потихоньку попробуем встать. Вы можете подняться? У нас ведь даже перил нет – на реставрации. Обопритесь на меня. Ну же. – Елена Анатольевна стала его поднимать, подхватив под руку вполне профессиональным жестом медсестры – видимо, на Лейле Махмудовне натренировалась. Сил у нее было маловато, и Михаилу Ивановичу, который весил килограммов на десять больше положенной нормы, стало за себя стыдно. Что он как ребенок. Или как инвалид какой. Здоровый же мужик! Даже простуда его не берет. И тут вдруг обморок! Какой позор!

– Отойди, давай я сама! Ну, милок, хватит валяться, отдыхать, весь пол мне тут протер, вставай, сейчас дети придут, испугаются – дядька лежит на лестнице! – Михаил Иванович почувствовал, как сильные руки уборщицы Гули подхватили его и понесли вниз по лестнице. Он не сопротивлялся. – Вот я и говорю, что удумал? Этот аттракцион у нас уже занят – Лейла Махмудовна падучей страдает. А ты себе что-нибудь другое сообрази. Что у тебя? Сердце, что ли? С виду ты здоровый вроде. Не деревенский? Нет? Это плохо. Я-то подумала, что из сельской местности тебя прислали. Ну да ладно. Пойдем я тебе чайку налью крепкого, сладкого. Как рукой все снимет. А еще сейчас у Ирины уксусу попросим и разотрем тебя. Или водочкой. У Снежаны точно есть. Сейчас, давай, еще чуть-чуть. Приведем тебя в порядок, и потопаешь к себе на работу. Нам не привыкать. И не такое видели. Ты, главное, не волнуйся. У нас тут могила – никто не узнает, что тебе поплохело. Все молчать будем.

– Что случилось? – Внизу у лестницы стояла Снежана Петровна.

– Упал вот. Не все же Лейле грохаться, – объяснила Гуля. – Слышь, у тебя водка-то есть? Или коньяк? Так неси в буфет. В чаек нашему Глинке плеснем, да и растереть его не мешало бы. Или ты уже выдула все? Я вчера заглядывала в шкаф – полбутылки еще оставалось. Давай, поделись с милиционером.

– Сейчас принесу, – пообещала Снежана Петровна и, словно спохватившись, поинтересовалась: – А вам кто позволял в мой шкаф лезть?

– Слышь, иди, а не встревай под руку, – неожиданно резко ответила Гуля, и Снежана ее послушала – побежала за коньяком.

– Ничего, ничего. Всяко бывает. Ты себе сердце не рви. Если тебе чего наша Ирина наговорила, так ты ей не верь. Она вечно болтает, что надо и что не надо. Ты ж ее видел – у нее, кроме сыновей и носов этих гениев, в голове ничего нет. Ей на музей начхать. Просто у нее болезнь такая – что-нибудь мыть и тереть. Я сначала тоже на нее сердилась, а потом поняла – больной человек. Ну что обижаться? Пусть себе тряпкой елозит. Мне не жалко. Хочет секретный состав изобрести, так за ради бога. Хочет имущество ломать, так пусть ломает. С сумасшедшими, с ними как надо? С ними спорить нельзя. А то они раздражаются. Ты соглашайся, кивай и дурочку из себя строй – это им очень нравится. Понял? И с Бертой это действует, хотя она умная. Очень умная. Ты с ней не играй, не юли. Она тебя сразу раскусит. А память у нее знаешь какая? Всех, кто ей плохо сделал, помнит! И никому житья не дает. Глаз у нее плохой. Ты с ней осторожнее.

– Я не могу дурочку… – еле ворочая языком от нахлынувшей слабости, прошептал Михаил Иванович.

– Почему? – удивилась уборщица.

– Я мужчина. Могу только дурака, – пошутил он, и Гуля засмеялась.

– Ну, раз шутишь, значит, все нормально будет. Значит, не болеешь, – обрадовалась она. – Это все нервы и стресс. Сидел бы у себя в Нижнем, так здоровей бы был. Чего тебя сюда-то понесло?

– А вас чего?

– Так я ж по глупости! А ты-то мужик умный.

Гуля, продолжая говорить, спустила Михаила Ивановича с лестницы и довела до буфета, где налила ему чая из самовара и бросила три куска сахара. Прибежала Снежана с початой бутылкой – коньяка было на столовую ложку, и Гуля влила ему в чай, зыркнув осуждающе на Снежану, хотя та поставила на стол нераспечатанную бутылку водки.

– Михаил Иванович, дорогой, что случилось? – Берта Абрамовна появилась рядом, как всегда, из ниоткуда, из воздуха. – Гуля, вы можете идти, только завтра ровно в девять быть на работе.

– Чего «в девять»? – серьезно уточнила уборщица.

– В девять утра, конечно.

– Хорошо, – кивнула Гуля и подлила Михаилу Ивановичу кипятка из самовара.

– Придет не раньше одиннадцати, – сказала Берта Абрамовна сама себе, когда Гуля ушла. – Так что с вами приключилось? Давление? Нервы? У нас тут так душно! Вентиляцию надо менять, да и все коммуникации. Особняк старый, сами понимаете. Памятник архитектуры. Мы уже привыкли, а вот новичкам здесь тяжело. А что я могу? Я ведь просто главная хранительница. Директора-то у нас нет. Не выдерживают нагрузки. Вот и вы свалились, причем в буквальном смысле слова. Шучу, шучу. Ну, как ваша работа? Закончили?

– Я тут узнал, не знаю, как и сказать, – начал Михаил Иванович. – Ирина Марковна Горожевская, ваш младший научный сотрудник, занимается порчей музейного имущества. Я должен написать рапорт.

– Кто вам сказал такую ерунду? – улыбнулась Берта Абрамовна.

– Так сама Ирина Марковна и сказала. Там, на втором этаже. Где шкафчик с перламутром и патефон старинный. Она призналась, что портит сознательно, чтобы сохранить, чтобы дети не трогали на экскурсии. И зеркало у вас с порчей. Я как в него посмотрел, так сразу и сознание потерял.

– Михаил Иванович, дорогой, может, «Скорую» вызвать? – Берта Абрамовна смотрела на него озабоченно.

– Не понял. – Полицейский начал приходить в себя после волшебного Гулиного чая и коньяка Снежаны.

– Ирина Марковна позвонила мне утром и отпросилась – у нее сын, Кирюша, заболел. Ее и в музее-то не было. Вы ее просто не могли видеть. Что касается экспонатов, то они все старинные. Мы вызываем мастера, но когда он приедет? Нужно ждать иногда по полгода! Многие экспонаты поступают к нам в плачевном состоянии, и испортить их еще больше – просто невозможно. Даже этот патефон! Девятнадцатый век! Он же не на батарейках работает! Ну а про порчу с зеркалом, это просто смешно слышать. Тем более от представителя власти. Неужели вы верите в эту ерунду? Вы ведь партийный?

– В каком смысле? – Михаил Иванович почувствовал, что на него снова накатывает слабость.

– В партии состоите?

– Нет. – Полицейский решил не уточнять, в какой именно партии он должен состоять.

– Да, я забыла, что партии уже нет. А вы еще так молоды. Я вот и комсомолкой была, и в партию вступала! Ну какая порча! Говоря современным языком, сейчас двадцать первый век! Интернет, айфоны, нанотехнологии! Ну какое зеркало с порчей? Сами посудите! Да вас на смех поднимут!

– Ирины Марковны сегодня на работе не было? – Михаил Иванович почувствовал, как под ребрами опять засосало и заныло.

– Нет, конечно. У сына температура. Она дома, ждет врача.

– А кого же я тогда видел? С кем разговаривал?

– Не знаю, мой дорогой. Но вы же понимаете, что никто из сотрудников ваш отчет не сможет подтвердить?

Михаил Иванович увидел, как Берта Абрамовна изменилась в лице. Она стала похожей… на ведьму. Как будто она его гипнотизировала и предупреждала одновременно.

– Гуля! И Елена Анатольевна! – воскликнул он и попытался встать.

– Елена Анатольевна нашла вас на лестнице. Вы упали в обморок. Видимо, решили спуститься со второго этажа, и вам стало плохо. Она позвала Гулю на помощь. Ирину Марковну никто из сотрудников сегодня не видел. – Берта Абрамовна встала, положила руку ему на плечо и заставила сесть. Рука у нее оказалась тяжелой.

– Да, я понял, – ответил Михаил Иванович.

– Ну и хорошо, – Берта Абрамовна улыбнулась самой широкой из своих улыбок. – Допивайте чай и идите на службу. Простите, проводить вас никак не могу. Дела.

– Да, слушаюсь, – ответил полицейский.

Михаил Иванович допивал чай, когда в буфете появилась Елена Анатольевна.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовалась она.

– Странно, непривычно, – честно признался он.

– Я вас понимаю – улыбнулась ласково Елена.

– А Ирина Марковна Горожевская была сегодня на работе? – спросил Михаил Иванович.

– Не знаю, я ее не видела, – ответила Елена, и полицейский понял, что эти глаза не могут его обманывать.

– Пройдемте, – сказал вдруг сурово Михаил Иванович, с трудом вставая из-за стола.

– Куда? – испугалась Елена Анатольевна, кинувшись к нему, чтобы подхватить.

– Куда-нибудь. Куда скажете. Я не знаю, куда у вас ходят. В кафе. Гулять. В кино. Мне все равно. – Михаил Иванович явно был смущен и оттого строг.

– А давайте пойдем на концерт? – предложила Елена Анатольевна. – Классическая музыка, прекрасный исполнитель. Завтра в два часа дня. Вам удобно?

– Буду. Адрес диктуйте, – кивнул Михаил Иванович.

Елена Анатольевна продиктовала адрес и сказала, что будет ждать его у входа без четверти два.

– Записал. – Михаил Иванович нарисовал в блокноте «тринадцать сорок пять».

На следующий день Елена Анатольевна топталась перед входом в концертный зал. Выглядела она плохо – ночь опять выдалась бессонной. Прическа получилась неудачной, платье морщинилось на талии. Колготки, которые были призваны утягивать проблемные места, утянули и выплеснули все лишнее в районе бедер. Новые туфли, в которых Елена Анатольевна проходила все утро по квартире, предварительно протерев водкой и обув на толстый носок, чтобы разносить, все равно немилосердно жали. К тому же всю ночь она билась над совершенно неразрешимой задачей – покупать цветы для Геры или все же нет. А если Михаил Иванович придет с букетом, то будет ли корректно оставить букет себе или лучше все же подарить? Или если она купит букет для Геры, а Михаил Иванович тоже будет с цветами, то как быть в таком случае? Полицейский наверняка обидится или не поймет. А если Михаил Иванович цветов не купит и она не купит, то с чем заходить к Гере за кулисы? Или тогда вообще не заходить? И как объяснить знакомство с солистом Михаилу Ивановичу? Сказать правду в непринужденной форме? Мол, мой бывший гражданский муж, который меня бросил и уехал в другую страну, но я все равно хожу на его концерты и слежу за его жизнью, потому что, потому что?.. И вообще он прекрасный музыкант и так далее? Поймет ли Михаил Иванович? Или это, так сказать, свидание станет первым и последним? А может, пойти на концерт, а за кулисы не заходить вовсе? И сделать вид, что вообще Гера ей не знаком? Но зачем тогда приходить на концерт? Он ведь ее даже не увидит в зале. И уж тем более не заметит, что она не одна, а с мужчиной. И тогда приглашение Михаила Ивановича вообще потеряет всякий смысл. Хотя можно оставить Михаила Ивановича ждать в фойе и заскочить к Гере буквально на пять минут. Сказать Гере, что ее ждет мужчина, и гордо уйти. Но ведь ей нужно совсем другое… Так все-таки покупать цветы или нет? От всех этих мыслей у Елены Анатольевны испортился не только сон, но и настроение. Даже посоветоваться было не с кем. И если уж совсем честно, то Михаил Иванович был далеко не тем мужчиной, которого она хотела бы показать Гере. Она ведь этого полицейского совсем не знает! И о чем с ним разговаривать? Уж точно, не о классической музыке. Зачем, зачем она вообще его пригласила? Лучше бы пришла одна, купила цветы и преподнесла бы их, как обычная зрительница, в конце концерта! Почему она сразу так не решила?

Елена Анатольевна переминалась с ноги на ногу в своих туфлях, совершенно очевидно ощущая, как на правой ноге вздувается мозоль на мизинце, а на левой – на пятке. Ноги давно уже свело, пальцы нещадно болели, и одна только мысль, что в этих туфлях ей придется еще дойти до кресла, приводила в ужас. Она тщетно пыталась пошевелить пальцами, но колодка этого не позволяла. Елена Анатольевна в отчаянии представила себе, что она курица и ноги, точнее лапы, у нее куриные – длинные, узловатые и скукоженные. Ей было больно даже стоять, не то что ходить. Она немного согнула колени и ссутулилась – в такой позе ей было немного легче.

Цветы она так и не купила – просто забыла, проснувшись слишком поздно, несколько раз переодевшись и дважды переделав прическу, и теперь очень об этом жалела. Нет, Михаил Иванович не опаздывал. Просто она приехала, как всегда, раньше. На пятнадцать минут. А до этого, вспотев от волнения – все-таки ей предстояло двойное свидание – и засунув под мышки салфетки, чтобы на платье не проявились следы, она сидела на табуретке в коридоре и следила за минутной стрелкой. Она ждала момента, когда можно будет выйти из дома, чтобы не опоздать и не явиться слишком рано. Но все равно не выдержала и поехала – сидеть и ждать было невыносимо. И вот результат – стоит в одиночестве, мерзнет в платье, на согнутых ногах, с натертыми ногами и салфетками, сбившимися в мокрый комок под мышками. А Михаил Иванович даже не соизволил явиться пораньше. Хотя мог бы. И тогда бы она сидела в фойе. На диване. Да, именно об этом она и мечтала – сесть наконец уже. Правда, переключившись на туфли, она немного отвлеклась от мыслей о Гере. О Михаиле Ивановиче она вообще думала только одно – скорей бы он уже пришел.

Он появился ровно в тринадцать сорок пять. Елена Анатольевна увидела его раньше, чем он ее, и почти минуту размышляла, не сделать ли вид, что она с ним не знакома. Какой же он все-таки… Не такой. Не Гера. Не тот мужчина, в которого можно влюбиться и с которым было бы не стыдно появиться на концерте. Может, убежать, пока он ее не заметил? Она уже почти приняла это решение и начала пятиться в сторону – побежать она физически не смогла бы, – как Михаил Иванович радостно пошел ей на встречу. В руках он держал букет, и Елена Анатольевна решила, что это добрый знак. Михаил Иванович был не в форме, а в костюме, что тоже можно было считать плюсом. Он него удушающе несло парфюмом, что нельзя было отнести ни к плюсу, ни к минусу.

– Лена! – Полицейский выдал ей букет, как будто вручил грамоту или протокол допроса для подписи.

– Добрый день, – вежливо ответила она. – Пойдемте?

Они пошли к дверям, и Елена Анатольевна не могла отделаться от ощущения, что с полицейским что-то не так. Какой-то он странный. Или просто волнуется? Может, он вообще впервые идет на концерт классической музыки? Впрочем, она тоже была не в себе. Ее шатало. Пару раз каблук подломился, и она чуть не упала – пришлось держаться за полицейского.

Они долго раздевались – Михаил Иванович помогал Елене Анатольевне снять пальто и пару раз его ронял, но подхватывал у самого пола. Потом они никак не могли решить, на один номерок вешать или на два. Михаил Иванович настаивал на одном, Елена Анатольевна хотела иметь собственный. Гардеробщице их спор надоел, и она выдала два.

– Бинокль брать будете? – спросила гардеробщица.

– Нет, – ответила Елена Анатольевна.

– Да, – ответил Михаил Иванович.

Елена Анатольевна не стала спорить, и Михаил Иванович стал обладателем бинокля и права одеться вне очереди.

– А пойдемте в буфет? – предложил он. – Пить очень хочется.

Елена Анатольевна никогда не ходила в буфет – ни до концерта, ни в антракте. Она предпочитала занять место в зрительном зале и настроиться на нужный лад. Прикрыть глаза и представить себе Геру – как он выйдет, как пожмет руку дирижеру, как посмотрит куда-то вверх и вправо, как делал это всегда, и поприветствует зал сцепленными над головой руками – эту манеру, исключительно Герину, его фирменную, она находила совершенно очаровательной. Она хотела изучить программку, подумать о музыке.