Текст книги "Один день в октябре (СИ)"

Автор книги: Маруся Хмельная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 7

Магдайлер

Тишина, в которой мы проснулись, наконец-то была не пустой или зловещей, она была насыщенной, плотной, как воздух перед грозой, но грозой, что несет не разрушение, а очищение.

Я лежал, прислушиваясь к ритму этого тела – к сердцу, что билось ровно и уверенно, к легким, что вдыхали полной грудью.

Виталина молчала, но ее молчание было сосредоточенностью перед новым, ответственным этапом. Я чувствовал, как ее воля, закаленная в огне шести повторяющихся поражений, кристаллизуется в твердую уверенность и решимость.

«Они понимают только силу», – сказала она тогда в ярости, и ошиблась. «Они понимают только границы», – поняла она сейчас, в тишине.

Сегодня не будет ни уступок, ни атак. Сегодня Виталина займет свою территорию и очертит ее неприступные рубежи.

– Я готова, – прозвучал ее мысленный голос, и в нем не было ни тени сомнения.

Мы повторили вчерашнее пробуждение Артема и завтрак с ним. Это была правильная тактика, и не стоило с нее сбиваться. А потом, отправив сына в школу, Виталину ждал разговор с мужем.

Он пил кофе на кухне, уставившись в планшет. Вчерашняя его ярость выдохлась, сменившись привычной холодной маской.

Виталина сделала глубокий вдох, и я позволил ее воле течь через меня, став просто инструментом, рупором ее новой решимости.

– Сергей, нам нужно поговорить, – начал я, и голос Виталины звучал спокойно и ровно, без прежней дрожи или вызова.

Он медленно поднял на меня взгляд, ожидая истерики или упреков.

– Я слушаю.

– Я согласна на развод.

В воздухе повисла тишина. Он не ожидал этого. Он ждал борьбы, слез, попыток удержать – всего, что давало ему ощущение контроля.

– Но, – в голосе зазвенела сталь, которую Виталина в себе отыскала, – мы сделаем это цивилизованно. Я настаиваю на равных правах на участие в жизни Артема. Совместная опека, четкий график, никаких игр в прятки. Его благополучие – наш общий приоритет. Ты его отец, и он должен видеть тебя, иметь возможность гордиться тобой. Не как кошельком, а как отцом. Я не позволю ему пережить боль, через которую прошли мы с тобой при разводе родителей.

Сергей смотрел на жену, и его маска треснула. В глазах мелькнуло то ли удивление, возможно, даже тень уважения. Он видел перед собой не жертву и не истеричку, а равного партнера, предлагающего разумные условия.

– Я… я подумаю, – произнес он, отводя взгляд.

Впервые за многие годы их диалог не был битвой. Он был переговорами.

На работе нас ждал Алексей. Он приблизился с той же папкой, с той же сладковатой ухмылкой. Но на сей раз Виталина не стала ни игнорировать его, ни вступать в препирательства.

– Идем к Петру Николаевичу, – скомандовала она.

Мы направились в кабинет начальника. Алексей, недоумевая, поплелся следом.

– Петр Николаевич, – сказал я, едва переступив порог, – чтобы избежать недопонимания в будущем, хочу представить итоговый отчет по проекту «Аквилон»», – я протянул ему распечатку. – Здесь мои исходные черновики, промежуточные расчеты и финальные цифры. А также те «исправления», которые предложил Алексей. Как вы можете видеть, они практически дословно повторяют мои наработки, внесенные неделю назад.

Алексей побледнел. Начальник, пробежавшись глазами по документам, нахмурился.

– Я разберусь, – сухо сказал он, бросая на Алексея взгляд, не сулящий ничего хорошего.

Мы вышли из кабинета. Алексей не смотрел нам в след. Он был повержен не криком, не скандалом, а неопровержимыми фактами, представленными с ледяным спокойствием.

Затем настал черед самого трудного – звонка матери. Виталина снова собралась с духом, и я почувствовал, как ее решимость крепчает.

– Попробуй сама, – мысленно предложил я, отступая еще дальше, уступая ей контроль над голосовыми связками.

И случилось невероятное. Я ощутил, как ее воля, словно ток, проходит по нервам, как напрягаются мышцы гортани. Голос, который прозвучал, когда она набрала номер, был ее собственным. Я был лишь эхом на заднем плане.

– Мама, – сказала Виталина, и в ее голосе не было ни страха, ни злости, лишь твердая, непоколебимая нежность. – Я люблю тебя. Но я взрослый человек, и свою жизнь я буду строить сама. Я принимаю решения, касающиеся меня и моего сына. Мне нужна не твоя критика, а твоя поддержка. Если ты не можешь ее дать, нам лучше немного побыть врозь. Я сама разберусь в своей жизни.

На той стороне повисла тишина, но на сей раз не истеричная. Она была ошеломленной. Затем мать тихо, почти обреченно, произнесла:

– Как знаешь… – и положила трубку.

Мост не был сожжен. И он получил опору из выстроенных границ и уважения чужих решений.

Вечером, когда мы подошли к машине, Артем выскочил навстречу. Его лицо сияло, но на сей раз не только от предвкушения прогулки.

– Мама! Дядя Миша сказал, что я молодец, что помог ему разобраться с навигатором!

Дядя Миша вышел и смотрел на Виталину с улыбкой. Впервые за это время.

– Он и правда молодец, у него прекрасные навыки работы с программами, – сказал он, и его взгляд говорил: «И вы сегодня тоже преобразились. Наконец-то».

Мы шли на прогулку, и я чувствовал, как Виталина почти полностью управляет телом. Ее шаги были уверенными, осанка – прямой. Она не просто играла роль сильной женщины – она ею становилась.

Когда день подошел к концу и мы легли в постель, в доме царил мир. Не зловещее затишье перед бурей, а глубокий, выстраданный покой. Артем спал, умиротворенный. Сергей был в своем кабинете, но напряжение между нами сменилось настороженным перемирием.

– Мы… все исправили? – робко спросила Виталина, ее мысленный голос дрогнул.

– Надеюсь, что да, – ответил я.

– Мы прощаемся?

Если в первом вопросе, как мне показалось, ее голос дрогнул от надежды, то сейчас я уловил другую ноту – щемящей грусти.

Я и сам вдруг почувствовал укол в сердце, представив, что больше не буду участвовать в жизни Виталины. Не почувствую ее эмоций, не услышу ее голоса. Не увижу больше такого трогательного Артемку.

Что лишь означало, что я задержался в этом теле. И это надо исправлять.

– Да, Виталина. Ты молодец. Справилась со всеми проблемами. Я рад за тебя и желаю, чтобы твоя жизнь наладилась. И сегодняшняя решимость никуда не делась.

– Спасибо, наверное… Знаешь, это было не лучшее приключение в моей жизни. Но если бы не это… Моя жизнь катилась под откос, и я бы не смогла ничего исправить сама. Спасибо за шанс.

– Моей заслуги тут мало, – мысленно усмехнулся я. – Это был результат ошибки. Но раз это помогло тебе, значит, так было нужно. Спокойной ночи, Виталина… И прощай.

– Спокойной ночи, Магдайлер… Спасибо и прощай.

* * *

Как вы помните, у нас запланировано 10 глав, а сейчас только седьмая. И это значит, что их совместное приключение еще не закончено. Что-то они не сделали. Или сделали не так. Как думаете, в чем подвох?)) Ваши версии.

Глава 8

Магдайлер

Но к утру меня не перенесло. Я оставался в этом теле. Я ждал. Минуты, часы. Но щелчка перехода не последовало. Не было привычного толчка, возвращающего всё на свои места.

– Ты все еще здесь? – удивилась Виталина.

В ее голосе не было расстройства, только удивление.

– Как видишь, – ответил я, анализируя тончайшие вибрации магии, что все еще удерживала нас в петле. – Ошибка исправлена на девяносто девять процентов. Ты вернула себе контроль над своей жизнью. Но что-то одно, одно последнее, самое трудное решение – осталось невыполненным. Осталось сделать последний шаг.

Она не ответила, но я чувствовал, как рука – под ее собственной волей – сжала одеяло в кулак в решимости. Путь был почти пройден. Оставался последний, самый важный поворот.

Но этот последний рубеж так и не был пройден. Мы повторяли день за днем по тому же сценарию, лишь добавляя или меняя какую-то незначительную деталь. Но это не приводило к результату.

Виталина уже почти полностью получила контроль управления телом, хотя я мог перехватить его в любой момент. Но мы договаривались, уступали друг другу. Я полностью отдавал ей контроль, когда она проводила время с ребенком и во время гигиенических процедур, чтобы не смущать ее. Она, в свою очередь, предлагала мне разные выходы: в парк аттракционов, рестораны, спектакли, музеи, зная о моей потребности в ощущениях.

– Пойдем в парк, – говорила она, и ее мысленный голос звучал почти лукаво. – Там продают ту самую жженую сахарную вату. Ты должен это попробовать.

И мы шли. Я чувствовал, как сахар тает на языке, оставляя сладкие, хрустящие нити, а она мысленно смеялась, вспоминая, как в последний раз ела это в детстве.

Мы катались на колесе обозрения, и я, видевший рождение галактик, замирал, глядя на огни города с высоты, а она делилась со мной детским восторгом, который давно забыла.

Мы шли по набережной, и я останавливался, чтобы потрогать кору векового дуба, ощущая под пальцами шершавую, живую историю, а она, глядя моими глазами, заново училась видеть красоту в причудливых узорах трещин.

Мы наслаждались вкусами блюд в ресторанах по очереди и обсуждали их вместе, делясь своими впечатлениями. Виталина вместо со мной заново открывала мир ощущений, ведь она потеряла саму себя за последние годы, проведенные в стрессе и депрессии.

В эти дни-копии мы много разговаривали. Она просила меня рассказать о себе и тех жизнях, что я жил. Она была прекрасным слушателем, а она в свою очередь делилась тем, чем не могла поделиться ни с кем, ведь передо мной не нужно было притворяться. Она рассказывала о своих детских мечтах, о первых встречах с Сергеем, которые были полны света, о страхе оказаться плохой матерью.

Через свои рассказы я пытался подвести ее к решению, которое она просто оттягивала. Мы оба знали, что она просто не может решиться на последний шаг.

– Кого ты больше боишься отпустить, его или меня? – спросил я наконец прямо, когда мы сидели на той самой скамейке в парке, где все началось.

– Обоих, – прозвучал честный, обезоруживающий ответ. – К тебе я привыкла. Я буду скучать, когда ты уйдешь.

– Мне пора уходить, Виталина. Моё время утекает. И твое – тоже застыло в этой петле. Ты должна отпустить. Нас обоих.

– Я до сих пор не уверена, правильно ли это, – прошептала она, и в ее голосе слышалась мольба о продлении нашего общего заточения.

– Так проверь. И ты знаешь ответ.

– Да, я понимаю, что дядя Миша как костыль в нашей жизни. Но он не даёт идти дальше на своих ногах.

– И не дает Артему построить честные отношения с отцом, каким бы тот ни был, – добавил я. И с грустью констатировал: —Ты все понимаешь Тебе осталось только решиться.

Она не ответила. Но когда на следующее «утро» мы проснулись, я почувствовал в ней не привычную нерешительность, а спокойную, выношенную ясность. Она знала, что сегодня – тот самый день. День, когда она перестанет быть пленницей прошлого, страха и даже нашей с ней странной дружбы. День, когда она сделает последний шаг.

Виталина

Пришло время решиться. Не знаю почему мне было так страшно. Даже развод с Сергеем уже не страшил. Я смирилась с этой мыслью. Между нами, действительно, уже все давно кончилось. Я цеплялась в него лишь из-за прошлых ошибок наших отцов. Но мне следовало понять, что Сергей – отдельный человек. И как он поступит по отношению к своему сыну – это его история и его ответственность.

В любом случае, сейчас он и так отец лишь формально. Может, если мы спокойно разойдемся, он будет больше ценить время, которое он будет проводить время с сыном?

А вот расстаться с дядей Мишей… который занял такое прочное положение в жизни моего сына… Принять это решение сейчас оказалось намного сложнее.

Я не сразу поняла в чем причина незаконченности последнего дня. Я перебирала в памяти все наши попытки, все дни, все ошибки. Мы исправили почти все: я нашла силы говорить с Сергеем на равных, поставила на место Алексея, выстроила границы с матерью. Но петля все не размыкалась. Значит, где-то таилась последняя, самая коварная ошибка. И потом я вдруг поняла, где.

Ошибка закралась не в злости и не в страхе. Она пряталась в самой, казалось бы, безобидной и доброй вещи – в привязанности моего сына к дяде Мише.

Я использовала его. Использовала дядю Мишу. Я так боялась, что Артем останется без отца, что позволяла им сближаться, поощряла их дружбу, и не противилась тому, что он постепенно становится для моего сына тем, кем не был Сергей.

Это было эгоистично и нечестно. И по отношению к Артему, который обманывался, заменяя истинные отношения суррогатом. И по отношению к дяде Мише, превращая его доброту в обязанность. И даже по отношению к Сергею, лишая его шанса когда-нибудь стать настоящим отцом, ведь его место было уже занято.

Осталось только претворить решение в жизнь, но я стала оттягивать. И не только из-за дяди Миши и Артема, за реакцию которого я переживала и думала, как донести до него мое решение так, чтобы оно не стало ударом.

Но и из-за самого Магдайлера… Думать об этом не хотелось. Но я не могла отрицать, что тот, кто пленил мое тело, тот, кого я считала коварным завоевателем и боялась вначале… он стал для меня самым близким человеком. Кроме Артема, конечно, но он мой сын. Я несу за него ответственность и не могу с ним говорить обо всем. А с Магдайлером могла… И знала, что не получу в ответ ни осуждения, ни критики – только понимание и поддержку. Ведь он побывал в моей шкуре. Он побыл на моем месте, побыл мной – и знает меня, как никто другой.

Но он прав, я должна отпустить. Их обоих. Двух самых важных мужчин в нашей с сыном жизни на этот момент. Чтобы строить свою собственную. Без костылей и перекладывания своих проблем на чужие плечи.

– Что собираешься делать? – последовал вопрос от моего внутреннего собеседника.

– Найти его. И поговорить. Честно. Как я не умела раньше.

Мы отправились в гараж, где дядя Миша обычно мыл машину в это время. Осенний воздух был холодным и прозрачным, он обжигал легкие, но вместе с тем и очищал их. Мы шли, и я чувствовала, как с каждым шагом моя решимость крепнет. Я не просто шла уволить человека. Я шла освободить нас всех – его, Артема, себя – от пут моей собственной трусости.

Он был там, как я и предполагала. Стоял, прислонившись к блестящему борту машины, и пил кофе из пластикового стаканчика, глядя на желтеющие кроны деревьев. Увидев нас, он удивился, но не смутился, лишь сдержанно кивнул.

– Виталина Степановна? Что-то случилось?

– Говори сама, – тихо сказал Магдайлер, и я почувствовала, как он отступает, оставляя мне полный контроль. Это был мой долг. Моя исповедь.

– Михаил, – начала я, и мой голос, мой собственный голос, прозвучал четко и спокойно. – Я пришла поговорить с вами. Как с человеком, которому я очень благодарна.

Он насторожился, почуяв важность момента.

– Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для Артема. За вашу доброту, ваше терпение, ваше внимание. В самые трудные времена вы были для него маяком. И я никогда этого не забуду.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Слова давались трудно, но я должна была их сказать.

– Но я понимаю теперь, что была несправедлива. И к вам, и к сыну. Я позволяла ему привязываться к вам, потому что сама боялась остаться одной и боялась, что он останется без мужского внимания. Я использовала вашу душевную щедрость как костыль. И это было неправильно.

Дядя Миша молча смотрел на меня, и в его глазах я видела не обиду, а глубокое, взрослое понимание.

– Артем должен научиться жить в новой реальности. Без замен, без иллюзий. Его отец – Сергей. Каким бы он ни был, это его отец. И их отношения – их путь. Я же должна научиться быть для него опорой одной. Сильной и цельной. А для этого мне нужно отпустить все, что мешало мне стоять на своих ногах, даже если это было что-то хорошее.

Я протянула ему конверт.

– Мы расстаемся с вами. Но не потому, что я чем-то недовольна. Как раз наоборот. Это мой шаг к тому, чтобы стать взрослее. Здесь – расчет и премия за все эти годы. И… я очень надеюсь, что вы не исчезнете из нашей жизни совсем. Артем будет рад видеть вас просто как друга. Как дядю Мишу, а не как водителя.

Он медленно взял конверт, не глядя на него. Его лицо оставалось серьезным, но в уголках губ дрогнула теплая, грустная улыбка.

– Понимаю, Виталина Степановна, – сказал он тихо. – Вы делаете все правильно. Мальчику нужны мать и отец. А вам… вам просто нужно быть счастливой. Спасибо, что сказали все это прямо. По-человечески.

В его словах не было ни капли упрека. Было лишь уважение. И в этот момент я почувствовала не боль утраты, а огромное облегчение. Я поступила честно.

Вечером я сама, без помощи Магдайлера, поговорила с Артемом. Я сказала ему, что дядя Миша больше не будет нашим водителем, но останется нашим другом. Что теперь мы будем проводить больше времени вдвоем, я и он, и что мы справимся. Он погрустил, но кивнул. Он понял. В его глазах я увидела не страх, а доверие. Веру в меня.

И в тот самый миг, когда я, обняв сына, смотрела в окно на багровеющий закат, я почувствовала это. Не разрыв, а легкое, как шелк, истончение. Тончайшая нить, что связывала меня с Магдайлером, начала таять, растворяться в вечернем воздухе, словно ее и не было.

– Ошибка исправлена, – прозвучал его голос, но он был уже далеким, как эхо из другого измерения. – Ты свободна, Виталина. И я тоже.

Я не успела ничего ответить. Чувство присутствия исчезло, оставив после себя лишь тишину и странную, щемящую пустоту. Я осталась одна. В своей комнате. В своем теле. В своей, наконец-то по-настоящему своей, жизни.

За окном медленно падал последний багряный лист с клена. Петля разомкнулась.

Глава 9

Магдайлер

Возвращение было похоже не на пробуждение, а на угасание. Одно мгновение я чувствовал тепло Виталиного тела, слабый запах ее шампуня в воздухе, слышал ровное дыхание Артема за стеной. Следующее – все это исчезло, испарилось, оставив после себя безмолвный вакуум.

Я стоял в центре своей библиотеки, среди бесчисленных фолиантов, хранящих память тысячелетий, и впервые за всю свою долгую жизнь это место показалось мне не храмом знания, а великолепной гробницей.

Тишина.

Она была первой, что обрушилась на меня. Не благотворная, умиротворяющая тишина созерцания, а гнетущая, абсолютная, лишенная даже эха. Ни скрипа половиц, ни гула машин за окном, ни смеха ребенка. Лишь мертвый, неподвижный воздух между мирами, не несущий ни запаха, ни звука.

Я поднес руку к лицу. Моя рука. Знакомая, бледная, почти прозрачная в холодном свете звезд, что вечно сияли за высокими арочными окнами.

Я был свободен. Ошибка исправлена, связь разорвана, угроза развоплощения отступила. Я должен был ликовать. Чувствовать облегчение. Возвращаться к своему вечному, незыблемому существованию.

Но вместо ликования меня охватила тоска, острая и физическая, как нож под ребро. Мое существо, привыкшее к мимолетным всплескам чужих эмоций, теперь изнывало от их отсутствия.

Я вспомнил вкус того самого горьковатого чая, что пил в ее кухне. Вспомнил, как обжигал язык. Вспомнил тяжесть спавшего на моих коленях Артема, его доверчивую теплоту, запах детских волос. Вспомнил триумф от того, как решимость Виталины, отливаясь в сталь, наполняла и меня, даруя силу, которой я не знал никогда.

Я подошел к одному из окон. За ним клубились туманности, рождались и угасали звезды, текли реки из чистого света. Величественная, бесконечная картина мироздания. И она была совершенно безжизненной. Холодной. Пустой.

Раньше мне хватало этих мимолетных набегов в мир смертных. Глоток кофе, укол обиды, мимолетная радость – и я мог существовать дальше, как батарейка, подзаряженная чужими чувствами.

Теперь этот механизм был сломан. Я видел за этими ощущениями нечто большее. Видел целую жизнь. Видел, как из хаоса боли и страха рождается порядок и сила. Как ломаются старые связи и выстраиваются новые, честные и прочные. Я был не просто наблюдателем. Я был соучастником.

Мне больше не нужны были сосуды. Мне была нужна жизнь. Одна-единственная. Настоящая.

Эта мысль, еретическая и безумная, родилась не в голове, а в самой глубине того, что я когда-то называл своей душой.

Прожить одну жизнь. Со всеми ее горестями и радостями, с ее конечностью, с ее хрупкостью. Почувствовать все самому, а не через призму чужого отчаяния.

Я отвернулся от окна и направился в самую древнюю часть библиотеки, туда, где пыль лежала нетронутым саваном на манускриптах, написанных на языках, забытых еще до зарождения человеческой цивилизации. Я искал ответ. Существовал ли вообще путь для такого, как я? Можно ли было добровольно сложить с себя бремя бессмертия, чтобы обрести бремя плоти и крови?

Часы, дни, недели – здесь, в междумирье, время было условностью – я проводил за изучением фолиантов. Я читал о духах стихий, что ради любви к смертным принимали человеческий облик. О древних колдунах, что искали способы переродиться. О таинственных ритуалах, требующих невероятной цены.

И я нашел его. Не четкий рецепт, а упоминание, намек, тень возможности. Древний, запретный обряд, известный как «Одолжение Жизни». Он позволял сущности моего рода воплотиться в смертное тело, но лишь при одном условии: кто-то в мире живых должен был добровольно, от всей души, пожелать тебе этого воплощения. Не как гостю, не как временному спутнику, а как части своей собственной жизни. Это была не магия подчинения, а магия взаимности. Магия сердца, а не воли.

Я откинулся на спинку кресла, и в тишине библиотеки прозвучал мой собственный, невеселый смех. Ирония судьбы была изощренной. Чтобы обрести собственную жизнь, мне требовалось чье-то искреннее желание меня видеть. Чье-то… приглашение.

И перед моим внутренним взором снова возникла она. Виталина. Ее лицо, озаренное последним, решительным прорывом. Ее голос, дрожащий от усилия, но полный несломленной воли. Я покинул ее мир, но ее мир не покинул меня. Он жил во мне, как живая рана и как единственное лекарство от нее.

Я встал и снова подошел к окну. Туманности по-прежнему клубились в вечном танце. Но теперь я смотрел не на них, а сквозь них. Я представлял себе землю. Октябрь. Желтые листья, шуршащие под ногами. Холодный ветер, несущий запах дыма и спелых яблок. Ее дом. Ее жизнь.

Она была моим единственным шансом. Моим единственным сосудом, в который я мечтал войти не как вор, а как желанный гость. Как тот, с кем хотят делить хлеб и кров.

Но как послать ей весть? Как попросить, не имея голоса? Как рассказать, не имея слов?

Я закрыл глаза и попытался сделать то, что раньше никогда не делал сознательно. Я отбросил все свои знания, всю свою магию, всю свою многовековую мудрость. Я стал просто… существом, тоскующим по дому, которого у него никогда не было. И послал в никуда, в бесконечность между мирами, одну-единственную, простую мысль, крик души, лишенный формы, но полный желания:

Позови меня.

И я ждал. В безмолвии своей величественной тюрьмы. Я ждал ответа, который, возможно, никогда не прозвучит.