Текст книги "Один день в октябре (СИ)"

Автор книги: Маруся Хмельная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 3

Магдайлер

Оглушительный хлопок будильника врезался в сознание, как нож. Я застыл, ожидая, что вот сейчас реальность дрогнет и я окажусь в своем измерении, среди безмолвия и звездной пыли. Но ничего не изменилось. Я по-прежнему лежал в постели, ощущая под спиной мягкий матрас и тяжесть одеяла. За окном заунывно шелестели те же самые осенние листья, окрашенные в тот же самый болезненно-яркий золотой цвет.

– Что… почему ты все еще здесь?! – в голосе Виталины соединились растерянность и паника.

– Не знаю, – ответил я, поднимаясь с кровати и чувствуя, как знакомые мышцы послушно напрягаются. – Со мной это впервые за многие века. Это не просто ошибка сосуда. Это ошибка в самой ткани дня. Где-то мы совершили роковой поступок или, напротив, не совершили нужного.

Я подошел к окну и посмотрел на улицу. Мир был точной копией вчерашнего. К дому подъезжала машина с дядей Мишей, чтобы отвезти Артема в школу. Когда она остановилась под декоративным кленом, развесившим свои ветви над стоянкой для автомобиля, на водительское окно спикировал яркий лист ровно посередине, как и вчера. Петля времени была безупречной и оттого еще более жуткой.

– Мы попали в петлю времени. Значит, нужно ее разорвать, – заключил я. – Прожить этот день иначе. Не подчиняясь твоим шаблонам. Позволь мне действовать так, как я считаю нужным. Я видел сотни человеческих судеб и могу…

– Нет! – ее мысленный возглас был резким и полным непоколебимой воли. – Это мое тело и моя жизнь! Я не позволю тебе все в ней сломать и натворить бед. Мы будем делать так, как я скажу.

– Вчерашняя стратегия привела нас сюда, – мягко напомнил я, отправившись готовить завтрак.

– Вчера мы просто прожили день. Сегодня мы будем… добрее. Мягче. Я буду уступчивее с Сергеем, не стану спорить с матерью, улыбнусь Алексею. Может быть, тогда все наладится.

Меня охватило странное чувство – смесь восхищения ее наивной верой в то, что доброта способна растопить лед, и раздражения от ее слепоты. Она не видела, что ее мир был выстроен не на взаимности, а на силе и слабости.

– Как пожелаешь, – мысленно вздохнул я. – Я всего лишь пассажир.

Началось все с Алексея. Он подкатил к столу с той же сладковатой улыбкой и той же папкой с «исправлениями».

– Улыбнись и возьми, – скомандовала Виталина.

Я потянулся за бумагой и изобразил на своем лице нечто, что, как мне казалось, должно было сойтись за умиротворенную улыбку. Алексей замер на мгновение, его глаза сузились, изучая меня. Затем его ухмылка стала еще шире, еще самоувереннее.

– Рад, что мы поняли друг друга, Виталина, – сказал он с оттенком покровительства и удалился с видом хозяина положения.

«Он пользуется твоей слабостью», – констатировал я вчера. Сегодня он не просто пользовался – он утверждался в ней, как в незыблемом законе.

Затем зазвонил телефон. Мать. Я приготовился к потоку упреков.

– Соглашайся со всем, – прошептала Виталина. – Скажи «да, мама», «конечно, мама».

Я поднес трубку к уху. Голос женщины, как и вчера, обрушился на меня градом критики.

Я вставлял подобострастные «конечно» и «ты права», чувствуя, как по телу ползут мурашки от унижения. И тут произошло нечто новое.

Вместо того чтобы насытиться, мать Виталины, почувствовав полную капитуляцию, лишь ужесточила натиск.

Она не просто критиковала, она начала давать новые, еще более абсурдные поручения – немедленно перевезти Артема в другую школу, настоять, чтобы Сергей купил дачу, о которой она мечтала. Ее голос звенел торжествующей жестокостью.

– Она воспринимает твою уступчивость не как жест доброй воли, а как признание ее полной правоты, – заметил я, кладя трубку с трясущимися от сдерживаемой ярости руками.

– Она просто хочет как лучше! – отчаянно парировала Виталина, но я чувствовал, что и ее вера в этот тезис пошатнулась.

Вечером мы снова стояли у машины дяди Миши. Артем выпрыгнул, сияя, с бумажным корабликом – таким же, как вчера.

– Замечательный кораблик, – похвалил я как можно радостнее.

– Спроси его про школу, – сказала Виталина, пытаясь ухватиться за эту соломинку нормальности.

– Как прошел твой день в школе, сынок? – спросил я ее голосом, стараясь сделать его как можно более ласковым.

Артем посмотрел на меня с легким недоумением, словно ждал другого вопроса. Его взгляд скользнул по моему лицу, изучающе и пристально.

– Нормально, – пробормотал он и, помолчав, добавил: – Мам, ты какая-то странная. Не такая, как обычно… Что с тобой?

Его вопрос повис в воздухе, простой и безжалостный, как удар хлыста. Он заметил подмену. Не конкретных действий, а самой сути. И ему это было непривычно и, возможно, даже неприятно. Дядя Миша, стоявший рядом, отвел взгляд, и в его глазах я прочел то же понимание: неестественная уступчивость была лишь иной маской страха.

Дома нас ждал Сергей. Я, следуя инструкциям, встретил его безмолвной улыбкой и готовностью услужить. Я молча соглашался со всеми его претензиями, кивал, готовил ужин, который он велел. И чем податливее я становился, тем требовательнее и холоднее звучал его голос.

Он не успокаивался – он раздувался от собственной значимости, как пиявка, напившаяся крови. Он уже не просто о чем-то вещал, он отдавал приказы, его раздражение перерастало в презрительное высокомерие.

– Он разговаривает с тобой, как с прислугой, – мысленно констатировал я, наблюдая, как он, развалясь в кресле, диктует новые условия развода.

Виталина молчала. Я чувствовал, как ее надежда тает, сменяясь горьким осознанием. Ее стратегия «добра и уступчивости» привела к тому, что тюремные стены ее жизни не рухнули, а лишь сомкнулись плотнее.

Я лег в постель, ощущая не физическую усталость, а тяжелое, свинцовое бремя поражения. Тело Виталины было расслаблено, но ее душа, прижатая к стенке собственного бессилия, металась в отчаянии.

Я снова ждал щелчка, возвращения, любого изменения. Но его не было. Лишь оглушительный, ненавистный звук будильника, возвещающий о начале того же самого дня.

Я открыл глаза. Золотистый октябрьский свет снова заливал комнату. В горле стоял горький привкус.

– Опять? Но почему? – тихо спросила Виталина. – Я же все делала правильно… лучше, чем обычно.

– Потому что ты играла в поддавки с теми, кто даже не знает правил этой игры, – ответил я. – Они воспринимают мир как поле битвы, а твою доброту как капитуляцию.

Виталина подавленно молчала.

– Фиаско, – мысленно произнес я, обращаясь к Виталине. – Полное и безоговорочное. Твоя стратегия была проигрышной. Нам нужна новая.

Глава 4

Магдайлер

После моих слов о фиаско я ощутил горячий, едкий привкус ярости Виталины, поднимавшийся из самых глубин ее существа.

– Новая? Хорошо, – прозвучал ее мысленный голос, обрывистый и жесткий, словно натянутая струна. – Хочешь иначе? Мы будем действовать иначе. Сегодня я все скажу. Всем.

Предчувствие беды, холодное и тяжелое, легло на меня. Я видел, куда ведет эта дорога, вымощенная слепым гневом, но не стал спорить. Опыт – единственный учитель, чьи уроки не оспариваются.

Утро началось не с привычной суеты, а со звенящего, сосредоточенного спокойствия. Руки Виталины одевались резче, движения стали угловатыми. Завтрак был пропущен – кипящая внутри злость не оставляла места голоду.

В офисе Алексей, как заведенный механизм, направился к нам с той же папкой и той же слащавой улыбкой. Он еще не успел раскрыть рот, как Виталина мысленно вскричала:

– Сейчас мы ему скажем! Повторяй за мной…

– Алексей, – сказал я ее голосом, и он прозвучал неожиданно низко и холодно. Мужчина замер, улыбка застыла на его лице. – Ваши «исправления» являются плагиатом. Чистейшей воды. Если вы попытаетесь представить их начальству, я предоставлю все черновики и исходные данные, доказывающие мой приоритет. На этом наш разговор окончен.

Я развернулся и ушел к своему столу, оставив его стоять с глупым выражением лица и раскрытым ртом. По спине бежали мурашки адреналина. Виталина ликовала, ее гнев на миг уступил место опьяняющему чувству торжества.

– Такие как он, понимают только силу! – горестно выдохнула она.

– Они понимают многое, – парировал я, чувствуя, как на нас смотрят испуганные и осуждающие взгляды коллег. – Но сейчас они видят лишь угрозу.

Затем зазвонил телефон. Мать. Виталина мысленно глубоко вдохнула, готовясь к бою.

– Не вешай трубку. Скажем ей все.

Я поднес аппарат к уху. Поток критики полился привычным руслом. Но на этот раз я не молчал. Высказал ей все, что хотела бы высказать Виталина.

– Хватит, – перебил я, и в голосе Виталины зазвучали непривычные стальные нотки. – Мама, я взрослый человек. Я сама решаю, как воспитывать моего сына и как жить свою жизнь. Твои унижения я больше выслушивать не намерена. Не звони мне, пока не научишься разговаривать уважительно.

На той стороне повисла ошеломленная тишина, а затем раздались рыдания, переходящие в истерику.

– Вот, значит, как?! Я тебе больше не мать? Хорошо же! Не звони мне никогда!

Щелчок отбоя прозвучал оглушительно. Триумф Виталины мгновенно сменился леденящим ужасом и щемящей виной. Она только что сожгла последний мост, ведущий к хоть какому-то подобию семьи.

Вечерняя встреча у машины дяди Миши была напряженной. Артем вылез, но на этот раз не улыбался. Он нес в руках кораблик, но вид его был виноватый и какой-то испуганный.

– Спроси, что случилось, – прошептала Виталина, ее ярость окончательно развеялась, уступив место тревоге.

– Что-то случилось, сынок? – спросил я.

– Ничего, – пробормотал он, глядя в асфальт.

– Но я же вижу, что что-то случилось, – настаивал я.

Артем недовольно посмотрел на меня и протянул тетрадку, спрятанную за спину.

– Я тройку получил, – его губы задрожали.

Я почувствовал недовольство и горечь Виталины. Открыл тетрадь, из нее выпал листок. Я поднял его. Это была записка, накарябанная детской рукой неумелым почерком: «Дядя Миша, ты будешь моим папой?»

– Что это? – нахмурился я, показывая ему записку.

Артем вздрогнул, побледнел и побежал в дом. Мы с Виталиной озабоченно посмотрели ему вслед.

Дядя Миша молча наблюдал, его обычно спокойное лицо было омрачено. Он видел отголоски бури, бушующей в нашем доме, и в его взгляде читалось горькое сожаление.

Дома нас ждал Сергей. Он стоял в гостиной, и его осанка, его холодный, вымерший взгляд говорили о готовившемся ударе. Но на сей раз Виталина не стала ждать. Ее гнев, копившийся годами, прорвал плотину.

– Довольно! – просил ее внутренний крик, и я стал рупором ее отчаяния. – Скажи ему! Скажи все!

– Смотри! Смотри, до чего все дошло! – я, повинуясь эмоциям Виталины, всучил ему записку. – Твой сын хочет видеть отцом своего водителя, а не тебя!

Лицо Сергея перекосилось, он прочитал и отбросил записку.

– Значит, его надо уволить.

– Уволить? Его? А себя из роли отца ты не хочешь уволить? Я так устала, Сергей! – слова неслись сами, подхваченные бурным потоком ее чувств. – Устала от твоего безразличия! От того, что ты смотришь на меня и на сына, словно мы обуза! Ты думаешь, я не вижу, как ты отдаляешься? Как для тебя важнее работа, чем собственный ребенок, который тебя ждет? Ты повторяешь путь наших отцов, и я не позволю тебе сломать Артема, как сломали нас!

Она кричала через меня, плакала и обвиняла, выплескивая наружу всю боль, которую копила так долго. Сергей выслушивал все это, и поначалу на его лице мелькало раздражение, но по мере того как поток обвинений нарастал, оно сменилось ледяной, отстраненной маской. Когда я, наконец, замолчал, в комнате повисла звенящая тишина.

Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах не было ни капли прежнего раздражения – лишь холодная, расчетливая решимость.

– Вот именно, – произнес он тихо, и его голос прозвучал как приговор. – Эта истерика лишь подтверждает мои опасения. Ты нестабильна, Вита. Атмосфера, которую ты создаешь, с твоими срывами и эмоциональными бурями, губительна для ребенка. Я не могу допустить, чтобы Артем рос в такой обстановке. Я заберу ребенка под свою полную опеку. У меня есть все основания, и, поверь, я доведу это до конца.

Его слова обрушились на нас с сокрушительной тяжестью. Мы пытались сражаться, а он просто изменил правила игры, превратив ее отчаяние в оружие против нее самой. Из комнаты Артема донеслись приглушенные всхлипы. Он слышал все.

Я лег в постель, ощущая полную опустошенность. Тело не болело, но душа была выжжена дотла. Ярость Виталины иссякла, оставив после себя лишь горький пепел стыда и страха. Ее попытка быть услышанной обернулась катастрофой.

– Что мы наделали? – ее мысленный шепот был полон бездонного отчаяния.

– Ты дала ему козырь, – ответил я, не в силах найти утешения. – В битве за ребенка его хладнокровие оказалось сильнее твоего огня.

И я уже не надеялся проснуться утром у себя. Потому что нам обоим было понятно. Гнев не стал решением. Он стал катастрофой. А, значит, нам предстоит прожить вместе еще один день.

Глава 5

Магдайлер

Очередное утро встретило нас безразличным щелчком будильника. Я открыл глаза, и в них отразился все тот же блеклый осенний свет, что и два дня назад. Внутри царила гробовая тишина. От яростной бури вчерашнего дня не осталось и следа – лишь выжженная равнина, где не росло ни травинки надежды. Виталина молчала. Ее душа, истерзанная и униженная, укрылась в самом глубоком убежище, куда я не мог дотянуться.

– Мы исчерпали два пути, – мысленно произнес я, обращаясь в пустоту. – Покорность и ярость. Оба привели нас к одному итогу. Возможно, выход не в действии, а в бездействии. Давай попробуем не делать ничего. Ни единого лишнего движения, ни одного слова, что выходило бы за рамки абсолютной необходимости. Проживем этот день как тень.

Из глубин до меня донесся слабый, почти неосязаемый импульс – не согласия, но капитуляции. Виталина была слишком измотана, чтобы спорить.

Итак, мы стали призраками в собственной жизни. Утро прошло в ритуалах, лишенных смысла: чистка зубов, безвкусный завтрак, одежда – все это совершалось с механической точностью автомата. Я подавил в себе всякое желание анализировать, комментировать, наблюдать. Я был просто проводником, ведомым уставшей мышечной памятью этого тела.

В офисе Алексей приблизился с неизменной папкой. На этот раз Виталина не издала ни звука. Я молча взял из его рук бумаги и отложил их в сторону, не удостоив взглядом. Его лицо выразило легкое недоумение, сменившееся привычной уверенностью. Он пожал плечами и удалился, не встретив сопротивления. Победа, доставшаяся без боя, казалась ему самой естественной.

Звонок матери я пропустил, глядя на вибрирующий телефон, пока он не затих. Мы не стали ни слушать упреки, ни бросать вызов. Мы просто игнорировали, отгораживаясь от мира глухой, немой стеной.

Когда рабочий день подошел к концу, мы отправились к месту встречи с Артемом. Ноги несли нас сами, словно по проторенной колее. Машина дяди Миши стояла на привычном месте. Дверь открылась, и Артем выпрыгнул, но на его лице не было ни улыбки, ни ожидания. Он нес в руках тот самый бумажный кораблик, но держал его безразлично, словно какой-то ненужный хлам.

– Спроси... – произнес тихий голос и обрывком затерялся в тишине.

Виталина не знала, что сказать. Не было ни ласковых слов, ни раздраженных окриков.

– Здравствуй, Артем, – произнес я нейтрально, следуя выбранной тактике.

Мальчик поднял на меня глаза. Его взгляд был пустым и усталым, совсем не детским.

– Здравствуй, мама, – ответил он и прошел мимо, к дому, не показав свою поделку.

Дядя Миша на этот раз вышел из машины. Его взгляд, обычно мягкий и участливый, был полон тревоги. Он молча смотрел на меня, на спину удаляющегося Артема, и в его глазах читался немой вопрос, на который у нас не было ответа.

– С вами все в порядке? – наконец тихо спросил он.

– Все в порядке, – ответил я голосом Виталины, лишенным каких-либо интонаций.

Он кивнул, не веря, и сел в машину. Мы стояли по разные стороны невидимой баррикады, возведенной нашим молчанием.

Дома ждал Сергей. Он что-то говорил о предстоящей поездке, о счетах, о своих планах. Я стоял у плиты, кивая в такт его словам, не вставляя ни реплики, ни возражения. В конце концов он замолчал и уставился на меня долгим, изучающим взглядом.

– С тобой все в порядке? – спросил он с легким раздражением. Его привыкшему к сопротивлению или слезам сознанию было непривычно это новое, молчаливое спокойствие.

– Все в порядке, – повторил я тот же безжизненный ответ.

Он покачал головой и вышел из кухни, оставив меня в одиночестве.

Вечером Артем сидел в своей комнате, уставившись в учебник. Я зашел, чтобы пожелать спокойной ночи. Он сидел, сгорбившись, и в его позе была такая безысходная тоска, что даже мое бесстрастное сердце защемило. Он не плакал. Он просто тихо угасал, как осенний день за окном.

Я лег в постель. Тело не чувствовало усталости, лишь тяжелую, неподвижную оцепенелость. День прошел без боли, без скандалов, без унижений. Но и без единой искры жизни.

Мы не прожили этот день – мы отбыли его, как тюремный срок. Мир вокруг не изменился ни на йоту. Он остался прежним – серым, безразличным и безнадежным.

Я ждал. И снова пришел звук будильника. Один и тот же день начинался вновь, словно заевшая пластинка.

Я открыл глаза. За окном плыли все те же золотые, безразличные к нам листья.

– Ничего, – мысленно констатировал я, обращаясь к безучастной Виталине. – Абсолютно ничего. Бездействие – не выход. Это просто иная форма капитуляции. Нам нужен четвертый путь. И он должен быть иным.

Глава 6

Виталина

Я проснулась в тишине. Но она была уже не та, что вчера – гробовая и безжизненная, а другая, звенящая отзвуками невысказанных мыслей.

Я лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь, когда прозвенит будильник, и вдруг осознала, что больше не могу. Не могу молчать, не могу кричать, не могу притворяться бездушной куклой. Вчерашняя пустота, оставшаяся после дня-тени, была страшнее любой ссоры.

Я видела, как мой сын угасал в метре от меня, и это было невыносимее всех унижений от Сергея и матери вместе взятых.

– Магдайлер, – позвала я мысленно, и мой внутренний голос прозвучал тихо, но уже без прежней истерики. – Я ошиблась. Во всем. Мы искали ошибку везде, кроме одного места.

– Где? – его ответ был мгновенным, как всегда, лишенным эмоций, но теперь я различала в нем легкую искру интереса.

– В Артеме. Во мне и в Артеме. Все эти дни мы либо сражались с другими, либо отступали, а он оставался на обочине. Он – главная причина, по которой я держусь за этот кошмар. Но я забывала его самого, живого мальчика, ради призрака «полной семьи».

Я чувствовала, как мое сознание, сжавшееся в комок страха, понемногу расправляется. Это было похоже на то, как немеющая рука постепенно отходит – сначала легкое, почти неосязаемое покалывание, потом робкое возвращение чувствительности. Я не могла пошевелиться, но ощущала свое присутствие в этом теле острее, чем прежде.

– И что ты предлагаешь? – спросил Магдайлер.

– Сегодня мы живем для Артема. Только для него. Не формально, не «как надо», а по-настоящему. Все остальное не имеет значения.

– Рискованная стратегия. Игнорирование проблем редко приводит к их разрешению.

– Но постоянное внимание к ним не привело нас ни к чему, кроме новых ран! – парировала я, и в голосе снова зазвенели старые нотки отчаяния, но я тут же взяла себя в руки. – Пожалуйста. Я должна попробовать.

Последовала короткая пауза, после которой я почувствовала странное, едва уловимое ощущение – словно кто-то внутри меня отступил на шаг, уступая пространство.

– Как скажешь, – произнес он. – Я следую твоим указаниям.

И день начался иначе. Не с автоматического приготовления завтрака, а с того, что я попросила Магдайлера зайти в комнату к сыну до того, как прозвенит его будильник.

Он сел на край кровати, и я, используя его присутствие как щит, заговорила с Артемом своим внутренним голосом, а Магдайлер аккуратно повторял мои слова вслух.

– Сынок, просыпайся. Сегодня мы идем в парк после школы. Хочешь, покормим уток?

Артем открыл сонные глаза, и в них мелькнуло недоверие, быстро сменившееся настороженной надеждой.

– Правда? – прошептал он.

– Правда, – ответил за меня Магдайлер, и в его голосе, к моему удивлению, прозвучала мягкость, которую я ему не приказывала.

За завтраком Артем обычно сидел, уткнувшись в телефон. Я заставила его отложить и через Магдайлера расспрашивала Артема о его сне, о том, чего он ждет от дня. Сын сначала отвечал односложно, но постепенно разговорился, его глаза загорелись.

Он рассказывал о динозаврах, о задаче по математике, которую наконец-то понял. Я слушала, и что-то теплое и живое, давно забытое, шевельнулось внутри меня, пробиваясь сквозь лед отчаяния.

На работе Магдайлер, следуя моему приказу, проигнорировал и Алексея с его папкой, и звонок матери.

Он просто выполнял минимальные обязанности, а все его внимание было обращено внутрь, на меня и на наши общие мысли об Артеме. Мы строили планы, я вспоминала смешные случаи. Впервые за много лет я чувствовала не тяжесть, а легкое, почти птичье биение надежды под сердцем.

Когда мы подошли к машине дяди Миши, Артем выскочил оттуда, как пробка, его лицо сияло.

– Мама! Мы правда идем в парк?

– Правда, – улыбнулся Магдайлер, и на этот раз я впервые с его появления почувствовала, как уголки губ дрогнули. У меня. Это была моя улыбка, робкая и неуверенная, но моя.

Дядя Миша вышел из машины и некоторое время молча наблюдал за нами. Его взгляд, обычно печальный, сегодня был светлым и одобряющим.

– Вы сегодня… совсем другая, Виталина Степановна, – осторожно заметил он.

– Просто хороший день, – ответил за нас Магдайлер, а я подумала, что, возможно, это и есть тот самый «хороший день», которого мне так не хватало.

Мы провели в парке чудесные два часа. Артем бегал, смеялся, кормил уток, а я, запертая внутри, чувствовала каждую его эмоцию, как свою собственную.

Я ловила его радость, его беззаботный смех, и они наполняли меня, как живая вода. В эти мгновения я забыла о Сергее, о работе, о матери. Существовал только мой сын и странное, согласие-единство с моим невольным спутником.

Но рай не может длиться вечно. Дома нас ждал Сергей. Он стоял на пороге гостиной, и его лицо было темнее тучи. Он видел наши мокрые от дождя куртки, слышал остатки смеха Артема, и в его глазах бушевала буря.

– Весь день телефоны отключены, дела заброшены, а вы тут… развлекаетесь, – его голос был тихим и шипел, как раскаленный металл, опущенный в воду.

Я внутренне сжалась, но Магдайлер, следуя нашему уговору, сохранял спокойствие.

– Я провела время с сыном. В этом нет ничего предосудительного.

– Предосудительного? – Сергей засмеялся, и это был ужасный, беззвучный смех. – Я тут ломаю голову, как обеспечить семью, а ты устраиваешь пикники! Ты думаешь, я не вижу, как ты настраиваешь его против меня? Создаешь свой уютный мирок, куда мне нет хода? Запомни, я его отец! И я не позволю тебе его украсть у меня!

Его слова обрушились на нас лавиной. Он был не в себе от ревности и злости, видя нашу с Артемом близость.

Ссора, что последовала за этим, была страшнее всех предыдущих, ибо рождена она была не равнодушием, а искаженной, уродливой любовью. Артем, только что такой счастливый, плакал в своей комнате, прижав ухо к двери.

Я легла спать разбитая. Мы снова проиграли. Снова петля. И все же, когда утром раздался ненавистный звук будильника, я не просто услышала его. Я почувствовала, как моя рука, моя собственная рука, дернулась, чтобы выключить его, прежде чем Магдайлер успел что-либо сделать.

Он замер внутри меня, и я ощутила волну его изумления.

– Интересно, – произнес он, и в его мысленном голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. – Ты только что совершила самостоятельное движение. Ошибка была не в фокусе на ребенке. Ошибка была в том, что мы игнорировали все остальное. Но сам фокус… он был верным. Мы на верном пути, Виталина. Ты на верном пути.

Я лежала с закрытыми глазами, слушая, как за окном шумит дождь, и впервые за все эти странные сутки по моей щеке скатилась моя собственная, та, которую я чувствовала, горькая и в то же время полная надежды слеза.