Текст книги "Один день в октябре (СИ)"

Автор книги: Маруся Хмельная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Маруся Хмельная
Один день в октябре

Пролог

Золотая пыль веков медленно кружилась в луче холодного света, падающего из ниоткуда. Здесь, в пространстве между мирами, где время текло иными реками, царила вечная тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц.

Магдайлер отложил в сторону тяжелый фолиант, его пальцы, длинные и бледные, на миг задержались на потертом переплете. Еще одна история, прочитанная до конца, еще одна жизнь, изученная и отложенная в копилку опыта. Эти книги были его памятью, его якорем в мире, что постепенно утрачивал для него краски и вкус.

Он был колдуном, существом, перешагнувшим порог человеческого бытия, но за это заплатившим постепенным угасанием. Реальность становилась для него блеклой гравюрой, лишенной запахов, вкусов и жгучих эмоций.

Чтобы не раствориться окончательно в безвоздушном пространстве собственного бессмертия, ему требовалось подпитываться ощущениями чужих жизней. Его слуги, тени, скользящие по шумным мирам смертных, добывали для него сосуды.

Сосудом становился человек, в момент наивысших проявлений злости, гнева, отчаяния. Момент, когда человек перестает себя контролировать.

В этот миг слуги набрасывали незримую петлю связи, и Магдайлер получал ключ. На двадцать четыре часа он мог вселиться в сосуд, прожить день этого человека, вдохнуть аромат утреннего кофе, ощутить на губах соленый вкус слез или сладость поцелуя, прочувствовать гнев, радость, усталость. Эти острые, подлинные ощущения были для него глотком воздуха для утопающего.

К нему приблизилась одна из таких теней, беззвучно скользя по мраморному полу. В протянутых руках слуга держал добытый сосуд.

Слуга мысленно передал ему картину, момент, когда он поймал душу. Золотая осень, листья разных оттенков охры, мужчина, ругающийся с женщиной у автомобиля, рядом с которым стоит мальчик, прижавшийся в испуге к пожилому водителю.

Мужчина был очень зол, его аура переливалась всеми оттенками гнева – от ярко-алого до почти черного. Накопленная за какое-то время эмоция прорвалась, как лава из вулкана, забрызгивая всех вокруг.

То, что было плохо для него и окружающих, сослужило службу для древнего мага.

Магдайлер кивнул, принимая дар. Он предпочитал переселяться в мужчин; их опыт был ему ближе, их мир понятнее. Женские тела, пару раз за долгие века, становились для него досадной случайностью, словно ему подали не тот бокал вина. Неприятно, но не смертельно.

Он сомкнул пальцы на прохладной поверхности сферы, готовясь к привычному переходу. Он должен был словить ауру мужчины и слиться с ней. Но вместо этого его сознание пронзила чужая боль, острая и пронзительная, как ледяная игла. Он увидел не мужчину, а женщину. Ту, что стояла напротив злящегося мужчины.

Золотистые волосы, спадающие на влажные от слез щеки, огромные глаза, полные такого отчаяния, что оно обжигало даже через призму магии. Он услышал обрывки крика – не гневного, а сдавленного, полного безнадежности. И почувствовал, как ее агония, подобно черной вспышке, перекрыла собой другой импульс – мужской гнев. Он оказался слабее женского отчаяния. Слуга ошибся.

Досада, острая и стремительная, клюнула его внутри. Но процесс был уже необратим. Он мысленно вздохнул, принимая неизбежное. Всего лишь день. Всего лишь неудачный опыт.

Мир поплыл, распался на миллионы сверкающих частиц. Его сущность, невесомая и бестелесная, устремилась по тоннелю света навстречу новому якорю.

Первыми пришли ощущения. Тяжесть в груди, словно на сердце лежал холодный камень. Запахи, тактильные ощущения, резкий звонок будильника над ухом. Он медленно открыл чужие глаза.

Магдайлер никогда не вмешивался в чужую жизнь, он проживал ее так, как прожило бы это тело. Он получал сведения из бессознательной памяти и мышления, не контактируя с сознанием человека. На следующий день тот просыпался и помнил день так, словно он прожил его сам. Словно в тумане, смутно, без деталей, как рутинный день, в котором ничего особо не произошло, поэтому и не стоит его помнить.

Сейчас память девушки подсказала, что он должен встать, умыться и собираться на работу. Что он и собирался сделать. Он теперь знал, как ее зовут – Виталина.

Он сделал глубокий вдох, привыкая к новым легким, к иному ритму сердца. И только собрался сделать шаг, чтобы начать свой бесстрастный день наблюдений, как изнутри, из самых потаенных глубин этого сознания, донесся испуганный, мысленный вопль, от которого застыла кровь в жилах: «Что происходит?!»

Глава 1

Виталина. День накануне.

Октябрьский воздух, прозрачный и холодноватый, обжигал щеки, когда я вышла из такси. Утро начиналось с привычной, тягучей тревоги, что копилась где-то под сердцем.

С утра был тяжелый разговор с мужем. Он стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел в окно. Воздух в гостиной был густым и тяжелым, словно перед грозой.

– Мы должны поговорить, – произнес он, не оборачиваясь.

Его голос был ровным, лишенным эмоций, как лезвие ножа.

Артем, собиравшийся в школу, почуяв неладное, молча проскользнул на выход.

– Опять? – спросила я, и голос мой дрогнул. – Сергей, мы уже проходили это.

– И пройдем снова, пока ты не поймешь. Этот брак себя исчерпал. Я ухожу.

Он, наконец, повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, почти отрешенным. В его глазах я не увидела ни злобы, ни боли – лишь ледяное равнодушие. И это было страшнее любого крика.

– А Артем? – дрогнул мой голос. – Ты же знаешь, что после развода он… Ты пропадешь. Как твой отец когда-то, как мой… Он останется без отца.

Я вспомнила свою детскую боль, я была любимой папиной дочкой, росла в счастье и беззаботности, до момента… развода родителей. Отец разошелся не только с мамой, он вычеркнул из жизни нас обеих. А я плакала ночами в подушку, не понимая, чем заслужила такое и почему меня бросил любимый папа.

У Сергея была похожая ситуация. И я не понимала, как он может сейчас поступить так с сыном. Бросить его, как бросили когда-то его. Почему он не борется за наши отношения, ведь мы когда-то так любили друг друга? Кризисы бывают у всех… но можно же побороться ради ребенка? Ведь уйти проще всего.

– Я буду видеться с ребенком и помогать материально, – отрезал он. – Но жить здесь, в этой атмосфере вечного напряжения, я больше не могу. И не хочу.

Он говорил четко, хладнокровно, подбирая слова, которые ранили больнее всего. Каждая фраза была очередным гвоздем в крышку гроба нашей общей жизни.

Я слушала его, и внутри все медленно рушилось. Стены, которые я так старательно выстраивала ради сына, ради призрака нормальной семьи, рассыпались в прах.

– Поговорим вечером, – сглотнула я и трусливо выбежала из дома.

Я шла на работу, и золотые листья, такие прекрасные в своем предсмертном уборе, шуршали под ногами, словно шепча о тленности всего сущего. И моего мира в том числе.

Еще до офиса меня настиг звонок матери. Я видела ее лицо на аватарке экрана телефона – строгое, с вечно поджатыми губами, – и сердце сжалось в комок.

– Виталина, ты почему вчера не перезвонила? – ее голос, острый и требовательный, впился в ухо. – Шофер уже увез Артема в школу? Почему мне постоянно надо напоминать, что воспитанием ребенка нужно заниматься самой, а не перепоручать его первому встречному?

Я прижала телефон к плечу, поправляя сумку на плече. «Первый встречный» – это дядя Миша, который возит Артема уже три года и знает о его школьных делах больше, чем его собственный отец.

– Мама, все в порядке. Миша уже заехал за ним. У нас совещание утром, я не могу…

– Ты никогда не можешь, – перебила она, и в голосе зазвенела знакомая нота упрека. – А Сергей что? Я же говорила, что брак с богатым, вечно занятым человеком, ничего хорошего не сулит. Ты не сможешь его удержать.

Слова, точно отточенные иглы, впивались в самое уязвимое. Она всегда знала, куда кольнуть. Я пробормотала что-то невнятное и положила трубку, чувствуя себя побежденной, униженной. И все это – за десять минут до рабочего дня.

В офисе царила своя особая атмосфера, пахнущая кофе и подковерными интригами. Не успела я сесть за стол, как к моему столу подкатился Алексей, мой вечный соперник в борьбе за внимание начальства. Его улыбка была отполирована до блеска, но глаза оставались холодными.

– Виталина, доброе утро! – начал он со сладковатой интонацией. – Ты смотрела финальные цифры по проекту «Аквилон»? Кажется, там небольшая ошибка в твоих расчетах. Я уже набросал исправления, посмотри, чтобы завтра на презентации не было неловкости.

Он протянул мне распечатку. Я одним взглядом оценила «исправления» – он просто приписал себе мои последние наработки, слегка изменив формулировки. Горький комок подкатил к горлу. Опять. Бороться с ним было все равно что биться головой о стену – стена оставалась невредимой, а у меня лишь раскалывалась голова.

– Спасибо, я изучу, – выдавила я, забирая листок.

Он удовлетворенно кивнул и удалился, оставив меня наедине с чувством глухой, бессильной ярости.

Вечером, когда машина дяди Миши подъехала к дому, я увидела Сергея, стоящего на подъездной аллее. Он что-то говорил по телефону, и его лицо было искажено раздражением.

Когда я забирала Артема из машины, дядя Миша, как всегда, встретил меня своим спокойным, добрым взглядом.

– Все в порядке, Виталина Викторовна, – сказал он тихо, пока Артем копался в рюкзаке. – В школе получил пятерку по истории. Рассказывал всю дорогу про египетских фараонов.

Я кивнула, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой. В его взгляде я читала не просто участие, а какое-то глубокое понимание, почти жалость. И это было невыносимо.

Сергей отключил звонок и резко подошел к нам. Его утренняя сдержанность испарилась, уступив место накопленному за день гневу. Проигнорировав сына, он набросился на меня:

– Я просил подготовить тебя бумаги о разделе имущества для развода. Почему ты этого не сделала? Почему тянешь, чего ждешь? Я же сказал, что все кончено, Виталина. Я ждал, когда ты наконец включишь голову и поймешь, что мы уже два года как не семья. Но ты упорно продолжаешь эту жалкую пародию.

– Сергей, пожалуйста, не здесь, – тихо попросила я, кивая в сторону Артема, который замер у машины, широко раскрыв глаза.

– А где? – его голос взвился, заставив мальчика вздрогнуть. – Дома, где ты будешь молчать и плакать? Я сыт по горло этими спектаклями! Ты цепляешься за этот брак не ради сына, как ты любишь повторять, а из-за своих страхов. Тебе страшно остаться одной, страшно потерять тот уровень жизни, который я обеспечиваю. Ты используешь Артема как щит, и это отвратительно.

Каждое его слово било точно в цель, словно он читал мои самые потаенные мысли и выворачивал их наружу, придавая им самый уродливый смысл.

Щеки пылали от стыда, а в глазах стояли предательские слезы. Я видела, как Артем, испуганный, сделал шаг в сторону дяди Миши, ища у него защиты. И этот маленький жест стал последней каплей.

Волна отчаяния, горячая и удушающая, накатила на меня. Он прав? Неужели я и впрямь такая – эгоистичная, расчетливая, готовая ради комфорта обречь и себя, и сына на эту медленную агонию?

В горле встал ком, мир поплыл перед глазами. Мне показалось, что земля уходит из-под ног, и единственным спасением было бы провалиться сквозь нее, исчезнуть, лишь бы не видеть боли в глазах сына и ненависти в глазах мужа.

В ушах зазвенела оглушительная тишина, и в этот миг мне показалось, что единственным выходом, единственным способом остановить эту невыносимую боль, было бы просто перестать существовать.

И в тот самый миг, когда дно, казалось, было уже достигнуто, я почувствовала странный, пронизывающий до костей озноб. Он пробежал по коже, проник внутрь и… вытянул из меня всю боль. Всю тяжесть. Осталась лишь пустота, странная и звенящая. Словно кто-то выключил звук и выдернул вилку из розетки моих эмоций.

Я сделала прерывистый вдох и оглянулась. Вдали мелькнула и растворилась спина незнакомого мужчины в длинном темном пальто. Жуткое ощущение неестественного спокойствия осталось со мной до самого вечера.

Вечер я провела как в тумане, механически укладывая Артема, отвечая на его тихие вопросы. Легла в постель с одной мыслью: это просто нервы. Переутомление. Завтра все вернется на круги своя, и боль снова накроет с головой.

Утро пришло, но «на круги своя» ничего не вернулось. Я проснулась от звука будильника и поняла, что не могу пошевелиться. Не просто не хочу, а именно не могу. Не чувствую свое тело.

Я была заперта внутри, бессильным наблюдателем, пока кто-то чужой поднимал мои веки и смотрел на мир моими глазами. Паника, слепая и всепоглощающая, сдавила горло.

Я пыталась крикнуть, но голос не слушался. И тогда, сквозь нарастающий ужас, я почувствовала присутствие. Чужое, холодное, незнакомое.

И из самой глубины этой захваченной крепости, что когда-то была мной, вырвался беззвучный, отчаянный вопль:

– Что происходит?!

Глава 2

Магдайлер

Первое, что я ощутил, – это хлопок. Резкий, оглушительный, от которого вздрогнули перепонки. Позже я понял, что это был звук будильника.

В моем мире тишина была абсолютной, и этот ежедневный утренний адский механизм стал моим первым посвящением в мир Виталины. Я лежал, прислушиваясь к отзвукам, затихавшим в комнате, и пытался отделить свои ощущения от ее.

Мягкость ткани пижамы на коже, тяжесть одеяла, тусклый утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Все это было чужим, но до странности ярким, словно кто-то выкрутил регулятор контрастности реальности.

Я медленно поднялся с кровати, позволив мышечной памяти этого тела вести меня. Ноги сами понесли в ванную, руки нашли зубную щетку и пасту. Я смотрел в зеркало на отражение Виталины.

Утреннее лицо, помятое сном, с тенью давней усталости под глазами. Я видел в этих глазах историю, прочитанную мной вчера – историю отчаяния, которое привело меня сюда.

И пока я наблюдал, пытаясь привыкнуть к этому новому облику, изнутри, из самых глубин сознания, которое должно было спать, донесся тихий, но отчетливый мысленный вопль, полный ужаса.

– Что происходит?! Кто ты?! – прозвучало в тишине моего разума. – Убирайся из моего тела!

Это невозможно! Сознание сосуда не уснуло! Вторая, куда более серьезная ошибка.

Досада, острая и холодная, на мгновение затмила все остальные чувства. Теперь мой бесстрастный день наблюдений превращался в нелепый диалог с пленницей тела.

– Успокойся, – мысленно произнес я, направляя импульс в ту точку, откуда исходил страх. – Мое имя Магдайлер. Я здесь по ошибке, и пробуду лишь одни сутки. Я не причиню тебе вреда.

– Вреда?! – ее внутренний голос взвизгнул истерично. – Ты украл мое тело!

– Я не ворую, я беру во временное пользование, – поправил я, следуя взглядом за руками, которые наливали воду в чайник. – Мои слуги… ловят сосуды, чья душа в миг наивысших проявлений эмоций ослабляет контроль над телом. Твой миг отчаяния был перехвачен. Обычно сознание сосудов на это время засыпает.

– Значит, это твои люди… тот мужчина в темном пальто? – в ее тоне проступило осознание, смешанное с новым страхом.

– Вероятно, – подтвердил я, сосредоточившись на тактильных ощущениях: гладкая поверхность кружки, обжигающий пар от только что заваренного чая.

Вкус был горьковатым и насыщенным. Я закрыл глаза на секунду, наслаждаясь простотой этого чувства.

– Мне нужны эти ощущения. Без них я растворяюсь в небытии. Я проживу твой день так, как прожила бы его ты. Ничего не изменяя.

– Как я? – она фыркнула с горькой иронией. – Ты даже не знаешь, как я живу.

– Тогда направляй меня, – предложил я, надевая на это тело привычную по мышечной памяти одежду – черные брюки, мягкий свитер. – Я буду твоей тенью, а ты моим гидом. Двадцать четыре часа, и я исчезну.

На работе все оказалось еще скучнее и одновременно напряженнее, чем я предполагал. Воздух был пропитан запахом бумаги, свежей краски из ремонтируемого кабинета и скрытой враждой.

Мужчина по имени Алексей, чья улыбка напоминала оскал, подкатил к столу с бумагой в руках.

– Это Алексей, – тут же прошептала внутри Виталина. – Не спорь с ним. Просто возьми и сделай вид, что согласен. Иначе потом будет хуже.

Я послушно протянул руку и взял распечатку. Мои глаза, привыкшие к сложнейшим магическим трактатам, мгновенно выхватили суть – жалкая попытка присвоить чужие идеи. Во мне всколыхнулось глухое раздражение. За тысячелетия я видел подобных интриганов в императорских дворах, и их судьбы редко бывали счастливыми. Но я сдержался, следуя ее правилам.

– Он пользуется твоей слабостью, – констатировал я мысленно, откладывая листок в сторону.

– Когда свою жизнь будешь жить, а не чужую, тогда будешь поступать как хочешь! – парировала она, и в ее мысленном голосе слышались слезы бессилия.

Позже раздался звонок ее матери. Я поднес аппарат к уху, и в ту же секунду на меня обрушился поток упреков, критики и манипуляций. Голос женщины был острым и безжалостным.

Я молча слушал, чувствуя, как тело Виталины инстинктивно сжимается, плечи опускаются, дыхание становится поверхностным. Это была древняя, выученная реакция на боль.

– Она всегда так, – тихо сказала Виталина. – Просто попрощайся, когда она сделает паузу. Скажи, что тебя зовут.

Я так и поступил.

– Ты позволяешь ей нарушать твои границы, – заметил я, ощущая во рту привкус ее унижения.

– А что я должна сделать? Накричать на собственную мать? – в ее тоне вновь вспыхнул огонь раздражения.

– Иногда молчание – та же форма крика, но беззвучная, – ответил я, возвращаясь к монотонной работе.

Когда рабочий день наконец подошел к концу, я, следуя мышечной памяти, направился к месту, где обычно останавливалась машина дяди Миши с Артемом. На душе было тяжело от этой бессмысленной суеты, и я с нетерпением ждал момента, когда можно будет остаться в тишине.

Машина, темный седан, уже стояла на месте. Пассажирская дверь распахнулась, и из нее выпрыгнул Артем. Увидев меня, его лицо, обычно немного замкнутое, озарилось редкой улыбкой.

– Мама! – крикнул он, подбегая. – Смотри, что мы с дядей Мишей сделали!

Он протянул мне сложенный из яркой цветной бумаги кораблик. Работа была старательной, но видно, что сделана детской рукой – где-то за края вылез клей, а парус был приклеен чуть криво.

– Он весь день про него говорил, – прозвучал внутри голос Виталины, смягченный и теплый. – Спроси, не хочет ли он запустить его в субботу в пруду в парке.

– Это прекрасно, Артем, – сказал я ее голосом, принимая подарок. Я ощутил шершавую поверхность бумаги под пальцами. – Ты не хочешь запустить его в субботу в пруду в парке?

Глаза мальчика засияли еще ярче.

– Правда? А дядя Миша нам поможет, правда? – он обернулся к водителю, который вышел из машины и стоял рядом, наблюдая за нами с тем самым спокойным, добрым выражением лица, которое я уже успел отметить.

– Конечно, помогу, Артем, – мягко сказал дядя Миша. Его взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло что-то вроде одобрения или легкого удивления. – Вода там спокойная, как раз для флотилии.

В его присутствии была какая-то прочная, несуетная надежность. Он не лез с советами, не пытался учить жизни, он просто был тут. Стоял, как скала, о которую можно было опереться в бушующем море семейных бурь.

Артем неосознанно придвинулся к нему ближе, ищу защиту не от чего-то конкретного, а от общей гнетущей атмосферы своего дома.

– Он ему как второй отец, – с горькой ноткой в мысленном голосе констатировала Виталина. – Настоящий... в отличие от...

Ее мысль оборвалась, но я понял. Я видел, как мальчик тянется к этому молчаливому мужчине, как он расцветает от его простого внимания. И видел ту пропасть, что лежала между ним и его собственным отцом.

– Пойдем домой, сынок, – сказал я, кладя руку на плечо Артема. – Папа уже ждет.

Улыбка на лице мальчика померкла, сменившись настороженностью. Он кивнул и молча поплелся к дому. Взгляд дяди Миши, встретившийся с моим, был красноречивее любых слов. В нем читалась та же грусть и понимание, что и у Виталины.

Вечером дома нас ждал Сергей. Его холодность сейчас была заряжена тихим, но ядовитым раздражением. Пока Артем неуклюже показывал ему свой бумажный кораблик, Сергей лишь мельком взглянул на него и кивнул.

– Поставь на полку, не разбрасывай тут, – равнодушно бросил он, возвращаясь к экрану телефона.

Я видел, как сгорбились плечики мальчика, и почувствовал, как сжалось от боли сердце Виталины внутри меня.

– Он разговаривает с ним, как с помехой, – мысленно прошептала она, и в ее голосе не было уже злости, лишь бесконечная усталость и горечь.

– Да, – согласился я, наблюдая, как Артем несет свой кораблик в комнату, стараясь идти как можно тише. – Он разговаривает так со всеми, кто слабее его. И ты позволяешь ему определять твою самоценность и самоценность вашего сына.

На этот раз она не стала спорить. Я лишь ощутил глухую, тягучую волну ее отчаяния, в которой тонули все остальные чувства.

Когда Артем ушел, мы остались с мужем Виталины вдвоем. Он говорил о бытовых мелочах, о счетах, о графике Артема, и каждое его слово было отточенным упреком.

Я молча стоял на кухне, готовя ужин, и слушал его, следуя указаниям Виталины:

– Не смотри на него, иначе он разозлится. Просто кивай. Сейчас он успокоится.

– Он разговаривает с тобой, как с непослушным подчиненным, – не удержался я от комментария, наблюдая, как его фигура в дверном проеме излучает презрительное превосходство.

– А у тебя есть рецепт, как его переделать? – ядовито спросила она.

– Нет. Но у меня есть рецепт, как не позволять другому человеку определять твою ценность.

Она не ответила, но я почувствовал, как ее внутреннее смятение затихло, сменившись тяжелой, тягучей думой.

Когда я наконец лег в кровать, тело гудело от усталости. Это был не физический труд, а постоянное, изматывающее напряжение, в котором существовала Виталина. Ее жизнь была похожа на клетку, где дверцу клетки она держала в руках сама, боясь разжать пальцы.

Я чувствовал, как связь с этим миром начала ослабевать. Двадцать четыре часа подходили к концу. Я собрался с мыслями, чтобы попрощаться, оставить ей какой-то совет, как и договорились.

Но ничего не произошло.

Я не ощутил привычного толчка, не увидел светящегося тоннеля, ведущего домой. Вместо этого зазвонил будильник. Тот самый, оглушительный и раздражающий.

Я открыл глаза и увидел все ту же спальню. Услышал все тот же утренний шум города за окном.

И тут же из глубины сознания, пробиваясь сквозь нарастающую во мне тревогу, донесся испуганный, растерянный голос Виталины:

– Что… почему ты все еще здесь?

Тишина в моем разуме была красноречивее любых слов. Ошибка была не просто в выборе сосуда. Ошибка была в самом дне. И теперь мы оба оказались в ловушке.