355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марлис Штайнер » Гитлер » Текст книги (страница 5)
Гитлер
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 02:35

Текст книги "Гитлер"


Автор книги: Марлис Штайнер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

На следующее лето Гитлер предпринял новую поездку по местам ушедшего детства, на сей раз – в Гафельд, где написал свою первую школу, и в Фишльхам, откуда привез рисунки замковой мельницы. Возможно, эти ностальгические путешествия доказывают, что он считал свое детство счастливым периодом, особенно в сравнении с венским одиночеством. Его ничто не держало в этом городе, за исключением немногих знакомств в Маннергейме да еще молоденькой служанки Марии Ринке, с которой он изредка встречался, когда жил на Земпергассе. Впрочем, о природе их отношений нам ничего не известно.

Единственным, что мешало ему покинуть австрийскую столицу, был страх перед военной администрацией, так как он не явился в предписанный срок на призывной пункт. Но с тех пор минуло уже три года, и Адольф, очевидно, надеялся, что сможет пересечь границу с рейхом без осложнений. Итак, 24 мая 1913 года – а не 1912-го, как написано в «Майн Кампф», – он попал в Германию, страну, которую считал своей. Его сопровождал торговый служащий Йозеф Гауслер, также бывший житель Маннергейма. Они поселились в Мюнхене, в доме номер 34 по Шляйсхаймерштрассе, у портного по имени Йозеф Попп, причем Гитлер представился чертежником-архитектором. Квартирная плата составила шесть марок за двоих. В феврале 1914 года Гауслер решил перебраться в другую комнату, расположенную на той же площадке, и Гитлер стал платить за свою пять марок. Образ жизни его мало изменился. Он сидел дома и писал акварели, иногда работал маслом, как всегда используя как источник вдохновения почтовые открытки. Многие знаменитые художники не брезговали фотографиями в качестве моделей, это известный факт, но люди, наделенные талантом, всегда изменяют и перевоссоздают готовые образы, чего никак нельзя сказать о работах Гитлера. Впрочем, сам он всегда относился к ним лишь как к средству заработать на хлеб и тратил на каждую не больше двух-трех дней. Продавал он свои произведения через галерею Штуффле, что на Максимилианплац, а также самостоятельно, в магазинах и ресторанах. Сюжетами служили: Хофбраухаус, церкви, старая ратуша, Фельдхернхалле, государственный театр, старые дворики и рынки. Зато архитектурные рисунки он бережно хранил, считая их своей «главной ценностью». Гостей он не принимал; газеты, как и в Вене, читал в кафе; судя по всему, ни с кем особенно не общался.

Этой спокойной одинокой жизни пришел конец, когда Адольфу неожиданно пришло уведомление, предписывающее явиться в судебную полицию. Австрийские военные власти все-таки разыскали его и вызвали в Линц. Мюнхенские полицейские доставили его в австрийское консульство, где Гитлер сыграл под дурачка, изобразив из себя человека абсолютно честного, но больного. После обмена письмами и телеграммами ему было позволено отправиться в Зальцбург, расположенный недалеко от границы. Он прибыл туда 5 февраля 1914 года и был признан негодным к военной службе в связи со слабым здоровьем. Можно легко представить себе, с каким облегчением Гитлер вернулся в баварскую столицу. В этом немецком городе он с самого начала чувствовал себя комфортно. Местный диалект напоминал ему годы юности, проведенные в Пассау, ему нравилась атмосфера Мюнхена, проникнутая одновременно первобытной силой и творческим вдохновением. Тот, кто не видел Мюнхена, любил повторять он, не знает ни Германии, ни немецкого искусства. Здесь же Гитлер, судя по всему, обрел некое подобие внутреннего покоя, ощущение, что он попал к себе домой. И нет ничего удивительного в том, что, когда придет пора доказать Германии свою любовь и восхищение, он запишется в баварский полк.

Глава вторая
Европейский кризис
Национал-социализм и Германия

Вопрос, который мы задавали себе тысячу раз и еще будем задавать, звучит так: почему национал-социализм развился и укоренился именно в Германии, а не где-либо еще? Как страна Гёте и Бетховена, Маркса и Эйнштейна могла пасть так низко, совершить такое количество преступлений – или проявить к ним такую терпимость? Каковы те особенности, которые привели немцев к политике разрушения, хотя другие европейские страны, переживавшие возникновение сходных идей и проблем, не поддались искушению, а если и поддались, как Италия, то в гораздо менее радикальной форме?

Здесь нет необходимости (да и возможности) пересказывать историю Второго рейха. Разумеется, можно попытаться классифицировать теории, объясняющие причины «немецкого сдвига»: одни из них подчеркивают роль личности, вторые настаивают на значении социально-экономических факторов, наконец, третьи уделяют особое внимание идеологии. При этом ни одна из них не пренебрегает заключениями других, разве что отдает приоритет собственному подходу. Учитывая чрезвычайно высокую сложность вопроса, эти отчасти редукционистские теории позволяют сделать его более понятным, но зачастую навязывают его решению собственную логику, акцентируя те факторы, которые служат им подтверждением, и пренебрегая или замалчивая те, что идут с ними вразрез. Но для действующих лиц истории все эти вещи были гораздо менее очевидными.

Прежде всего следует считать абсолютно антиисторичными попытки искать корни национал-социализма в немецком «национальном характере», который ничуть не изменился со времен германцев, описанных еще Тацитом, либо в знаменитом протесте Лютера, метко названном Эдмоном Вермеем «немецким делом». Согласиться с подобной теорией значило бы попасть в ловушку, поставленную немецкими националистами, в том числе нацистами и Гитлером: озабоченные необходимостью легитимизировать свое существование, они охотно именовали себя наследниками всех великих исторических деятелей своей страны, от Лютера до Фридриха II Прусского и Бисмарка. При этом нельзя не поразиться, как много зарубежных историков и аналитиков увидели в национал-социализме логичное завершение немецкой истории.

Роль личности

В толковании немецкой истории, ориентированном на доминирующую роль личности, можно различить несколько фаз. Вначале возникла тенденция взвалить всю вину на одного Гитлера: во-первых, он не был немцем, во-вторых, был настоящим исчадием ада, наконец, его появление на арене немецкой истории случайно (точно так же можно заявить, что итальянский фашизм – всего лишь случайное отклонение). После яростных нападок эта теория уступила место более тонкому анализу: исследователи задались вопросом о преемственности власти в Германии, в том числе между Бисмарком и Гитлером, что повлекло за собой переоценку деятельности первого, сопровождающуюся острой критикой его внутренней политики, гораздо более суровой, чем по отношению к проводимой им внешнеполитической линии. Также подверглась пересмотру и фигура Вильгельма II, до той поры почти не привлекавшая внимания историков, особенно немецких. Необходимо отметить, что специалисты, принадлежащие к разным течениям – «персоналистскому», социоструктуралистскому и идеологическому, – сходятся в одном, а именно: все они утверждают, что ключевым для вскрытия корней такого явления, как национал-социализм, следует считать период правления Вильгельма. Именно в годы Второго рейха (1871–1918) получили развитие факторы, подготовившие для него почву. Британский исследователь К. Дж. Рёль набросал пугающий портрет последнего германского императора. Этот испуг вызван тем, что целый ряд черт его характера и режима его «личного правления» до странности напоминают Гитлера и стиль его отношений с ближайшим окружением. Если правда, как утверждает Рёль, что Вильгельм II стал олицетворением политической культуры своего времени, являясь одновременно монархом «милостию Божией» и выскочкой, средневековым шевалье в сияющих доспехах и «богом из машины» современной технологии, создателем немецкого военного флота и юнкером [9]9
  Юнкер – крупный помещик в Германии.


[Закрыть]
-реакционером, изредка выступая еще и как «социалистический император», то основания для испуга действительно есть. Ибо Вильгельм был в первую очередь таким, каким его желало видеть большинство немцев-современников. Как и общество, которым он правил, Вильгельм сочетал в себе блеск и бестолковость, агрессию и неуверенность в себе. Черты, подмеченные Рёлем, выдают определенную интеллектуальную и нравственную незрелость, неумение соответствовать собственному положению, недоверие к окружающим и глубокое убеждение, что именно он – единственный хозяин Германии. Но, что еще хуже, монарх видел мир не таким, каков он есть, а таким, каким он хотел его видеть, проявлял безграничную жестокость к врагам (в частности, к русским) и питал глубочайшее презрение к женщинам, роль которых, по его мнению, должна сводиться к домашним хлопотам, воспитанию детей и стремлению угождать мужу. Сам он не любил общества женщин, чувствовал себя с ними скованно; друзьями и семьей ему служил полк. При этом Рёль с большим доверием относится к версии о подавленной гомосексуальности Вильгельма, приводя для ее подтверждения множество свидетельств. В этой «королевской механике» все зависело от доверия всемогущего монарха, министры были скорее исполнителями, чем советниками или ответственными политиками, а окружение суверена всячески поддерживало в нем сознание собственного превосходства и право на вседозволенность. Если в 1860-е годы Бисмарк, как считают ряд исследователей, установил в Пруссии режим, противоречащий духу времени (что спорно), монархия образца Вильгельма с ее креном в абсолютизм являла собой вопиющий анахронизм, особенно с учетом наступления эпохи промышленного прогресса и демократизации.

Образ, созданный Рёлем, порой грешит преувеличениями. Многие аспекты жизни Второго рейха остались вне поля зрения исследователя, сконцентрировавшего внимание на кайзере и его ближайшем окружении. Следовало бы более пристально присмотреться к реальной «интеграционной» роли придворного церемониала в утратившем стабильность обществе, чтобы понять, что ни правительство, ни рейхстаг (наделенный ограниченными полномочиями) не могли служить символами объединения. На самом деле анализ Рёля направлен на выявление общих черт кайзера и фюрера при полном отрицании социологистского подхода, удостоенного автором ярлыка «новой ортодоксии».

Социально-экономические проблемы

Социоструктуральная история, порывая с политической, дипломатической или идеологической историографией, видит причины немецкого «заскока» в неспособности буржуазии исполнять политические функции, соответствующие ее экономическому положению. Вместо того чтобы по примеру Великобритании или Франции «обуржуазиться», Германия осталась на «индустриально-феодальной» стадии. Таким образом, запоздание с формированием национального государства совпало с неспособностью буржуазии взять политическую власть в свои руки.

Взамен демократизации в Германии укреплялась автократическая система, а давление новых общественных сил было направлено на достижение экспансионистских целей. Искать причину «особого пути» (Sonderweg)следует в расхождении между быстрой модернизацией и сохранением у власти доиндустриальных элит. Этот «особый путь» и привел Германию к социал-империализму. Эта теория, уже явственно выраженная в трудах Фрица Фишера, посвященных целям немецких войн, видит свою задачу в том, чтобы установить структурную преемственность между Бисмарком и Гитлером. Для немецкой историографии, занятой поиском истоков национал-социализма, она знаменовала важный этап. С тех пор гипотезы о манипуляции или «инструментализации» националистических, расистских и империалистических идеологий со стороны бывших элит, стремившихся сохранить выгодный им статус-кво, неоднократно подвергались критике: они не только пренебрегают ролью отдельных людей, но и слишком упрощают чрезвычайно сложные социально-экономические факторы, в частности переоценивая значение «социал-империалистических» мотивов, практически ничем не подтвержденных. Выпячивая сверх всякой меры роль старых элит, то есть весьма ограниченного социального круга, эта школа преуменьшает значение влияния других групп, также являвшихся носителями националистических, расистских и империалистических идеологий, и оказываемого ими на правительство давления. Вот почему теория «особого немецкого пути» подверглась столь суровой критике, в том числе со стороны английских историков Дэвида Блэкберна и Джеффа Или. Прежде всего они напоминают нам, что каждый случай следует рассматривать в отдельности и не существует никаких поведенческих моделей европейской буржуазии разных стран. Даже ссылки на «классовое сознание» буржуазии представляются им ошибочными. Быть либералом и стремиться к достижению целей либерализма в рамках сегодняшней парламентской демократии – не то же самое, что подразумевалось под этими понятиями в прошлом. Блэкберн и Или указывают, что в XIX веке немалое число французских и английских либералов высказывались в пользу избирательного ценза; всеобщее избирательное право было введено лишь в 1918 году в Великобритании и распространялось исключительно на мужчин. Революции «сверху», свидетельством которых стали реформы в Пруссии, Баварии и Австрии, вовсе не ущемляли интересов буржуазии. С другой стороны, буржуазия была готова пойти на уступки во всех странах, если чего она и боялась, то как раз революции. Если предприниматели, профессура, интеллигенция, чиновничество или служащие приспосабливались к власти элит, они вовсе не «предавали» интересов своего «класса» и не заслуживали обвинения в дурном исполнении своего «исторического долга». Европейская буржуазия, полагают Блэкберн и Или, в основном была озабочена созданием условий, способствующих расцвету буржуазной культуры, под которой понимались равенство перед законом, свобода печати и собраний и невмешательство государства в частную сферу. И она добилась этих прав и в Германии тоже, в результате чего здесь, так же как в Великобритании и особенно во Франции, стало возможным слияние аристократии и крупной буржуазии. Одним словом, два английских историка упрекают сторонников теории «особого пути» в том, что те пишут «историю не того, что реально произошло», а того, что, перефразируя знаменитое высказывание Ранке, должно было бы произойти. В частности, бездоказательным остается тезис об альянсе между правительственными элитами и «национальными ассоциациями», такими как Колониальная лига (основана в 1887 году), Пангерманская лига (1891), Лига за восточные походы (1894), Военно-морская лига (1898) и Оборонительная лига (1912). На самом деле речь шла о создании организаций, вышедших из «гражданского общества» и им же вдохновляемых. Гораздо чаще, нежели согласие, они демонстрировали несогласие с правительственной политикой, которая далеко не отвечала их ожиданиям.

Поэтому тезис о реализации националистических или империалистических идей со стороны власть имущих нуждается в нюансировке. Необходимо также проводить более четкое различие между элитами в разные периоды времени. В нередких случаях именно давление «новых правых» – консервативно настроенной радикальной части националистов-популистов – ставило под угрозу, а то и вовсе подрывало исполнение умеренных планов, предложенных правительственными инстанциями. В годы правления Вильгельма эти «национальные ассоциации» действовали как своего рода «национальная оппозиция». Перечисленные выше лиги представляли собой организации нового типа, нечто среднее между партией и группой давления, и сочетали стремление к достижению нередко реакционных целей (идеологии социального дарвинизма и шовинизма) с методами прямой демократии. Во многих отношениях их можно рассматривать как предтечу фашистских или нацистских движений. Поэтому следовало бы проводить различие между разными «правыми» – старыми, либеральными и новыми, наиболее радикальными. Отметим, что подобный же феномен имел место и во Франции. Однако в Германии либеральная ветвь правых пережила медленный закат, как во время Второго рейха, так и в годы Веймарской республики. Избиратели – или те, кто не находил в существовавших партиях «своего» представителя, – переметнулись на сторону национальных ассоциаций, представленных новыми правыми с их смешанной идеологией. Они выступали против «политики знати», против левых сил, но также и против любых форм парламентаризма.

Роль идей

Третья школа рассматривает расцвет национал-социализма и приход к власти Гитлера в контексте радикализации идей. Действительно, некоторые идеи, получившие развитие в XIX–XX веках, оказали на Гитлера и его мировоззрение решающее воздействие. Об обстановке, окружавшей Гитлера в Австрии, мы уже говорили. Теперь остановимся на том, что он нашел в Германии.

Интеллектуальная жизнь Европы около 1900 года

Австро-Венгерская империя была не единственным государством, переживавшим внутренние кризисы. И хотя национальные конфликты достигли здесь особенной остроты, в других странах также наблюдался подъем национализма, антисемитизма, антиклерикализма на фоне растущего отвержения либерализма. Не всегда эта волна протеста, волнений и недовольства вызывалась одними и теми же причинами, а сами эти явления не всегда протекали одновременно. Однако экономические и социальные потрясения, вызванные промышленной революцией или модернизацией, давали о себе знать повсеместно.

Именно на этом фундаменте строятся теории, объявляющие фашизм явлением общего характера. Однако ни марксистское (фашизм – агент капитализма, а национал-социализм – его наиболее радикальная форма), ни либеральное (фашизм – диктатура модернизации) толкования так и не дают действительно удовлетворительного ответа на поставленный вопрос. Либо к тому моменту, когда проявился феномен фашизма, эволюция капитализма и модернизации в затронутых ими странах пребывала на разных стадиях, либо фашизм вообще не получил развития в других капиталистических странах, находившихся в том же положении. Но в любом случае социально-экономические изменения происходили отнюдь не в одном и том же ритме. Они были ускорены, заторможены или усугублены революциями, войнами и политической культурой, своей у каждой из стран. То же самое относится и к формам выражения социального протеста – иногда приобретающего вид терроризма и покушений, иногда находящего более организованные и легальные пути. Однако повсюду возникали новые стержневые идеи, отмеченные печатью иррациональных ценностей, культом инстинкта и эмоций. Речь шла о ревизии рационализма, научного духа и индивидуализма. Ценности, унаследованные от века Просвещения и революции 1789 года, постепенно вытеснялись системами, основанными на новых социальных науках – дарвиновской биологии, психосоциологии, бергсоновской и ницшеанской философии, политической социологии и обновленной историографии (Тэн, Ренан, Зибель или Трайтшке).

Мы не можем здесь подробно останавливаться на расцвете этих новых идеологий, зачастую довольно туманных, но имевших аналогии в других европейских странах. Сравнительных исследований, посвященных этой теме, пока не существует или они находятся в зачаточной стадии.

К примеру, во Франции во второй половине XIX века делалось несколько попыток опровержения марксизма, рассматривавшегося как типично немецкая идеология, пропагандируемая могущественной Социал-демократической партией. Это не помешало распространению большого числа идей, основанных на историческом материализме, в частности тех, что содержали призыв к восстанию против буржуазного мира с его посредственностью и конформизмом, но главным образом с его практикой парламентской демократии, и его либерализмом, как политическим, так и экономическим. На французских социалистов гораздо большее, нежели Маркс, влияние оказали другие мыслители, например Бланки и Прудон. В бурлении умов, охватившем тогда Европу, Франция занимала первое место. Сочинения Гобино («Опыт о неравенстве человеческих рас»), антрополога Ваше де Лапужа («Социальный отбор»), Эдуарда Дрюмона («Еврейская Франция. Очерк современной истории»), Гюстава Лебона («Психология народов и масс»), а также статьи Барреса произвели глубокое впечатление на националистов, антисемитов и синдикалистов всей Европы. «Париж, вне всяких сомнений, стал духовной столицей европейских правых». В Италии идеи Лебона, Барреса, Морраса и Дрюмона разделяли писатель Энрико Коррадини (будущий министр в правительстве Муссолини), поэты Джозуэ Кардуччи, Габриеле д’Аннунцио, Джованни Папини и Арденго Соффичи, социологи Парето и Микельс. В Германии особое внимание привлекли к себе Гобино и Ваше де Лапуж. Именно во Франции впервые произошло слияние национализма с социальным радикализмом – в рамках такого массового движения, как буланжизм. Лебон, отлично сознававший размах нового явления, разработал первые «рецепты» манипулирования толпой. Гитлер немало почерпнул из них. Однако эти идеи, заслужившие со стороны многих современников название «французской идеологии», не добились у себя на родине такого успеха, какой ждал их в Италии и Германии. «Дело Дрейфуса», расколовшее интеллигенцию пополам, вместе с тем сыграло роль катализатора и заставило мобилизоваться защитников прежних ценностей, унаследованных от Великой революции, – республиканских и либеральных. Несмотря на относительный успех «националистического социализма» – лозунг, брошенный Барресом 12 мая 1898 года; несмотря на существование структурированного массового движения – Лиги патриотов Деруледа, превращенной в настоящую боевую организацию; несмотря на появление «Аксьон франсез», которую немецкий историк наградил эпитетом «профашистская»; несмотря на Антисемитскую лигу Франции; несмотря на расцвет «желтых синдикатов»; несмотря на нападки на демократию, исходившие не только со стороны новых правых, но и со стороны некоторых левых сил, – несмотря на все это якобинская традиция и парламентская система сумели собраться и выстоять. «Аксьон франсез» стала единственным возникшим на волне «дела Дрейфуса» и кризисов конца века движением, порвавшим с режимом и его идейными основами. Если в конце концов индивидуализм, гуманизм и демократия победили, то только потому, что Франция была одной из стран, где эти ценности уже зародились и она уже прошла политическую учебу, испробовав на себе некоторые формы цезаризма в годы Второй империи. В то же время модернизация шла здесь гораздо более постепенно, чем в Германии, следовательно, социальные конфликты проявлялись с меньшей остротой. К тому же во Франции имелись правые либералы, которые не собирались так легко сдаваться перед силами и идеями, приведшими Италию и Германию к фашизму и национал-социализму. Особенно важную роль сыграла Партия радикалов, способствовавшая интеграции мелкой буржуазии и среднего класса в политическую систему.

Некоторые из этих соображений могут быть применимы к Великобритании, также не избежавшей влияния расистских, антисемитских, националистских и империалистских идей. Однако здесь индустриализация началась раньше, и движения социального протеста просто не успели достигнуть опасного размаха: элиты вовремя пошли на уступки в области политической и экономической системы. Некоторые историки отмечают корреляцию между внутренней и внешней политикой Великобритании, которая социальной конфронтации и войне предпочла поиск компромиссов и путь реформ. Знаменитое умиротворение (appeasement)может служить лучшей иллюстрацией победившего по ту сторону Ла-Манша прагматизма, нацеленного в первую очередь на защиту «британских интересов».

Германская идеология

Условия возникновения и стиль властного режима, пренебрегающего политическим либерализмом, по мнению Фрица Штерна, привели Германию к агрессивному поведению во внешней политике. И Бисмарк, и Вильгельм II сочли бы абсолютно немыслимым, если бы у них в стране появилось хоть что-то напоминающее «законную оппозицию». Однако вся их силовая и героическая риторика была, возможно, лишь способом маскировки собственной слабости, ибо элиты постоянно подвергались (или верили, что подвергаются) всевозможному давлению: юнкеры опасались буржуазии, буржуазия – рабочих, и те и другие вместе – внешней угрозы.

Что касается расцвета «германской идеологии», то он одновременно предшествовал и развивался параллельно с националистическими идеологиями, зародившимися в других странах. Наиболее раннее проявление национализма лежит в области культуры. Германия добилась национального единства только в 1871 году, причем движущей силой национального чувства служил язык – не будем забывать, что аристократия и образованный слой предпочитали говорить по-французски, следовательно, именно это «культурное порабощение» и требовало слома.

Прежде чем стать государством-нацией, Германия должна была осознать свое культурное единство, то есть стать нацией одной культуры. Эту миссию взяли на себя поэты, пробуждавшие национальное сознание, рассеянное по множеству мелких центров. На этот «разрыв» сетовал Гёльдерлин; Шиллер задавался вопросом, а где же она, его Германия: «Я не могу найти эту страну. Там, где начинается интеллектуальная Германия, кончается Германия политическая». Гёте писал, что нет такого города и такой страны, про которую можно было бы сказать: вот Германия. Понадобился шок наполеоновских завоеваний, чтобы национализм приобрел политические черты. Впрочем, с самого начала имела место некоторая двойственность: если восторженные поклонники Наполеона мечтали внедрить идеи 1789 года, то другие видели в нем захватчика и носителя чуждой и враждебной идеологии. Такие мыслители, как Ян, Арндт и Фихте, вкладывали в понятие «народ» более героическое содержание. Поверхностному рационализму французов следовало противопоставить глубину немецкой души и немецкого духа (Geist).Первые проявления идеологии volkisch(национализма расистского толка, хотя принятый перевод не вполне передает смысловую наполненность понятия) датируются началом XIX века, и именно она стала ядром нацистской доктрины. В силу отсутствия политиков и публицистов, в также достаточно мощных организаций, эта идеология пребывала в латентном состоянии до конца века. Между тем революции 1848 года и первая волна индустриализации способствовали скорее распространению либеральных идей. Но вскоре стремление к созданию государства-нации выступило на первый план. История его формирования, начиная с частичной экономической интеграции (образование таможенного союза – Zollverein) и ряда войн, хорошо известна. Однако, как только Второй рейх стал реальностью (1871), многие и многие немцы испытали глубокое разочарование. Во-первых, это государство оставило за своими границами слишком большое число немцев, в частности в Австро-Венгерской империи. Во-вторых, оно больше напоминало конфедерацию, чем федеративное государство, оставляя за землями право решения многих вопросов (хотя Пруссия получила определенные преимущества). Дробление и структурный дисбаланс усугубляло неравномерное экономическое развитие регионов. Начавшийся в 1873 году спад усилил эти диспропорции и послужил укреплению лагеря консерваторов и ослаблению либералов, во всяком случае на уровне рейха (на региональном и локальном уровнях это проявлялось в меньшей степени). С другой стороны, кризис благоприятствовал росту двух партий, которые Бисмарк считал «врагами рейха», повинными в пропаганде идей интернационализма – Социал-демократической и Центра (католической партии), – и против которых боролся, с первой – при помощи антисоциалистических законов, против второй – объявлением «культурной войны». Тем не менее Центр, представлявший католиков (треть населения), сумел в течение довольно долгого времени играть важную политическую роль, обеспечивая рейхстагу неустойчивое равновесие между различными течениями. Однако в период с 1874 по 1912 год он потерял часть голосов рабочих, отвернувшихся от него, в том числе вследствие его альянса с консерваторами в 1879 году. Начиная с 1912 года крупнейшей партией Германии стали социал-демократы. Ни разу не войдя в правительство, они образовали своего рода государство в государстве, со своей особой культурой и маргинальной общественной жизнью, хотя к правящему режиму относились терпимо. Именно из их рядов вышли реформисты.

Причины появления второго дыхания немецкой идеологии и возникновения расистских и империалистских идей следует искать в географическом, политическом и социальном развале рейха. Служа выражением агрессивного национализма, они в то же время выступали инструментом определенных групп давления, преследующих вполне конкретные цели – объединить «отсталую» (Плесснер) и разобщенную нацию.

В своем немецком варианте образца XIX века национализм отличается главным образом тем, что акцентирует (не без пафоса) понятие Volk– «народ», развивающийся в естественной среде и служащий выражением составляющих его живых сил. Благодаря своей принадлежности к народу, отдельный индивидуум оказывается связан одновременно с природой и с «высшей реальностью». Внутри подобного пантеистического понимания природы, унаследованного от романтизма, народ выступает как историческое единство, уходящее корнями в далекое прошлое. Пропагандисты идеи Volkговорили о качествах, «внутренне присущих» германцам, и противопоставляли средневековое общество промышленной и городской цивилизации. Мифическое Средневековье, с его жесткой иерархией и сельским укладом жизни, символизировало единство народа с землей.

Огромное количество мифов, связанных с историей Священной империи, оставили свои следы в коллективном воображении, укрепляя осознание идеи национального единства. В своей книге «Германский дух» Ганс Кон напоминает о судьбе последнего из Гогенштауфенов, императора Конрадина, обезглавленного в Неаполе в 1268 году. Тогда началось «великое междуцарствие», «ужасный период», на протяжении которого рейх, лишенный императорской власти, раскололся под действием центробежных сил, тогда как соседние государства, за исключением Италии, переживали пору консолидации и формирования современных политических целостностей. Катастрофа разразилась внезапно, сто лет спустя после того, как дед Конрадина Фридрих Барбаросса довел немецкий престиж до апогея. Память о нем околдовывала немцев еще много веков. Родилась легенда (на самом деле ее героем был его внук, Фридрих II Гогенштауфен), согласно которой он спит внутри горы Унтерберг, близ Зальцбурга (по другой версии, Киффхаузер в Тюрингии). Император, хоть и спящий, остается хранителем своего народа и придет ему на помощь в случае опасности. Миф об имперской миссии глубоко укоренился в коллективной памяти. Часто он связывался с понятием Wahlkaiser– народного императора, выходца из народа и народного избранника. Помнили они и Теодориха Великого, короля остготов, верный помощник которого Тотила погиб в битве 552 года. Книгой Феликса Дана «Битва за Рим» (1867) зачитывались поколения немцев. В некоторых частных архивах, сохранивших документы, относящиеся к последним дням Третьего рейха, есть и такие, в которых упоминается об этом последнем сражении готов. (Некоторые верные приспешники фюрера пытались отсидеться в туннелях соляных копей, чтобы сражаться до последнего дыхания, а сам Гитлер выражал желание быть похороненным на Унтерберге. Кружащие вокруг могилы вороны служили бы напоминанием того, что заколдованный герой ждет пробуждения к новой славе.) Кон отмечает также, что перенос политического центра Германии из Швабии (юго-восток) в Пруссию породил и другие мифы, в том числе миф о спартанском образе жизни, чувстве долга и железной воле Фридриха Великого. Это он превратил маленькую бедную страну в могучее военное государство – но к этой теме мы еще вернемся. Тот факт, что он одновременно был сторонником Просвещения, что при его дворе жил Вольтер и что многие беженцы-гугеноты обрели под его крылом новую родину, ни в малейшей степени не запечатлелся в селективной памяти фюрера; его восхищение вызывала культурная аура короля-солдата.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю