Текст книги "Стена"

Автор книги: Марлен Хаусхофер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Я всегда больше всего любила осень, хоть никогда не чувствовала себя осенью особенно хорошо. Днем – постоянная усталость и нервозность, ночью – часами беспокойная полудрема и навязчивые путаные сны. Эта «осенняя болезнь» и в лесу меня не миновала, но я не могла себе позволить особенно носиться с ней, да и не так уж она докучала. Вероятно, к тому же некогда было обращать на нее внимание. Неунывающий Лукс был особенно жизнерадостным, однако посторонний глаз вряд ли заметил бы разницу. Он ведь не унывал почти никогда. Я никогда не видела его в дурном расположении духа долее трех минут кряду. Он просто не мог противиться искушению радоваться жизни. А жизнь в лесу была для него сплошным искушением. Солнце, снег, ветер, дождь – все причина для восторга. Рядом с Луксом невозможно было долго грустить. Даже как-то неловко, что житье со мной приносило ему столько счастья. Не думаю, что взрослые дикие звери счастливы или хотя бы веселы. В собаке эту способность развило совместное существование с человеком. Хотелось бы мне знать, почему мы действуем на собак как наркотик. Судя по всему, манией величия человек обязан собакам. Даже я иногда воображала, что во мне есть что-то особенное, раз Лукс, завидев меня, захлебывается от восторга. Разумеется, ничего-то особенного во мне нет, просто Лукс, как все собаки, испытывал неодолимую потребность в человеке.

Иногда теперь, идучи в одиночку зимним лесом, я, как прежде, беседую с Луксом. Сама не замечаю этого, пока не спохватываюсь и не замолкаю. Поворачиваю голову и пытаюсь схватить взглядом отблеск каштановой шерсти. Но никого на дороге, только голые кусты да мокрые камни. Ничуть не удивительно, что я до сих пор слышу, как трещат у меня за спиной сухие ветки, слышу его легкие шаги. Где же еще скитаться маленькому призраку собаки, как не по моим следам? Привидение это дружелюбное, я не боюсь его. Лукс, веселая и красивая собака, моя собака, наверное, шорох твоих шагов, мерцание твоей шерсти – это все только мое воображение. Пока я есть, ты будешь идти по моему следу, голодный и тоскующий, как голодна и тоскую я сама, идущая по чьему-то незримому следу. Но обоим нам нашей дичи никогда не догнать.

Десятого октября собрала яблоки и разложила их в спальне на одеяле. По утрам уже стало так холодно, что того и гляди – жди заморозков. Пора отправляться за брусникой.

На этот раз я не стала долго осматривать окрестности. С первого взгляда видно, что ничего не изменилось. Только леса оделись в разноцветный убор. Дул ветер, а солнце грело так слабо, что, пока я собирала ягоды, окоченели руки. В хижине я вскипятила чаю, дала Луксу немного мяса, потом засунула ведро с ягодами в рюкзак и спустилась в долину. Из ягод сварила варенье и разложила его по банкам. Оно тоже поможет перезимовать.

Теперь осталось только два дела. Нужно запасти травы Белле на подстилку, а сено до наступления холодов сносить в гараж. Можно не спешить, время еще есть. Я срезала траву серпом и мешала ее с сухими листьями. День спустя она высыхала и я убирала ее на маленький чердак под крышу хлева. Остаток сложила прямо в хлеву, в углу. А потом наконец перетаскала сено в гараж и получила право передохнуть.

И вот я в самом деле сижу на скамейке перед домом, греюсь на неярком солнышке, и никакого вреда от этого нет: я слишком устала, чтобы заниматься самокопанием.

Я сидела совсем тихо, спрятав руки под шаль и подставив лицо теплым лучам. Лукс бегал по кустам, то и дело возвращаясь ко мне – удостовериться, что со мной все в порядке. Жемчужина пообедала под верандой форелью, потом подсела ко мне и принялась намывать свою длинную шерстку. Иногда она прерывалась, глядела на меня, громко мурлыкала, потом снова отдавалась страсти к чистоте. Погода была хорошей, поэтому я до поры до времени выгоняла Беллу на лужайку, но по вечерам давала ей свежего сена: ей теперь не хватало травы с лужайки, она стала жесткой и сухой, а большую ее часть я скосила на подстилку. Белла еще больше округлилась, но мне все было не понять, ждет она теленка или нет. Мои надежды подкреплялись тем, что за все эти месяцы она ни разу не затосковала по быку. И все-таки я ни в чем не была уверена.

Прошли весна, лето и осень, я сделала все, что могла. Вероятно, в этом не было никакого смысла, но я слишком устала, чтобы думать об этом. Все мои животные – со мной, я заботилась о них, как могла. Солнце било в лицо, я закрыла глаза. Но не уснула – слишком устала, чтобы спать. И не шевелилась – всякое движение причиняло боль, а мне хотелось тихо посидеть на солнышке, чтобы ничего не болело и думать тоже не надо было.

Тот день помню хорошо. Вижу блестящие паутинки в дрожащем золотисто-зеленом воздухе между деревьев, около хлева, под елями. Все стало по-новому глубоким и ясным, мне хотелось просидеть целый день, глядя перед собой.

Вечером, когда я возвращалась из хлева в дом, небо затянуло и мне показалось, что потеплело. Ночью спала очень плохо, хоть и устала, но это не раздражало. Я удовлетворенно вытянулась и ждала сна. Однажды мне пришло в голову, что вообще спать – слишком большое расточительство. Под утро домой вернулась Кошка, устроилась у меня в ногах и заурчала. Было уютно и тепло, и спать не хотелось. Но в конце концов я, верно, все же уснула, потому что, когда проснулась, было уже поздно и Лукс бурно рвался на улицу. Шел дождь – к моему удовольствию, ведь так долго было сухо. Ручей почти пересох, форелям приходилось туго. Дождь висел над лесом серой пеленой, выше сгущался в туман. Стало теплее, чем в погожие деньки, но все блестело от сырости. Я знала: этот дождь означает конец осени. За ним придет зима – долгая пора, которой я боюсь. Я медленно пошла в дом затопить печь.

Дождь шел два дня, становилось все холоднее. Двадцать седьмого октября выпал первый снег. Лукс встретил его с радостью, у Кошки испортилось настроение, а Жемчужина с любопытством уставилась на белые хлопья. Я отворила ей дверь, и она осторожно приблизилась к странной белой штуке, скрывшей дорогу. Очень медленно подняла лапку, потрогала снег, испуганно отряхнулась и умчалась в дом. Десятки раз на дню она предпринимала все новые попытки, но так и не смогла ступить в холодную слякоть. Кончилось тем, что она уселась на подоконнике и, по примеру матери, замечталась. Старая Кошка, отважная и многоопытная, очень не любила шлепать по мокрому снегу. Ночью она выбиралась на улицу только по неотложной нужде и немедленно возвращалась. Она – создание в высшей степени чистоплотное, в доме ведет себя аккуратнейшим образом и точно так же воспитала детей. С добычей она равным образом расправляется где-то в лесу. Весьма вероятно, что прежде ей вообще запрещали входить в дом. Жемчужина же всегда приносила форель домой, а Тигр непременно притаскивал всякую жертву к моим ногам, чтобы я погладила его, а уж только потом прикасался к ней. И меня очень радует, что Кошка избавила меня от такого рода знаков внимания и так необыкновенно независима. Случись что – она и без меня обойдется.

У всех моих кошек была и есть привычка после еды ходить вокруг миски и скрести лапами землю. Не знаю, к чему бы это, но они всегда ведут себя именно так. Кошки вообще обожают китайские церемонии и очень обижаются, если нарушишь их таинственные ритуалы. По сравнению с ними Лукс был сущее дитя природы, и, по-моему, они слегка презирали его за это.

Если я сажала одну из кошек на скамейку, она спрыгивала, три раза прохаживалась туда-сюда и садилась потом на то же самое место, куда я ее посадила. Так они утверждают свою свободу и независимость. Мне всегда нравилось следить за ними, а к моей симпатии всегда примешивалось почтительное восхищение. Похоже, с Луксом был тот же случай. Он был привязан к кошкам – они ведь были нашими, особенно ему нравилась Жемчужина: она никогда не шипела и не фыркала на него, но он всегда испытывал по отношению к ней некоторую неуверенность.

Здорово было сидеть тем первым октябрем с Луксом, Жемчужиной и старой Кошкой. Наконец у меня нашлось время и для них.

Зиме удалось продержаться всего несколько дней. Потом подул южный ветер и слизнул с гор свежий снег. Погода была противная, теплая, ветер день и ночь завывал вокруг дома. Спалось плохо, я прислушивалась, как трубят олени, спустившись с гор: пришла пора гона. Лукс нервничал, даже во сне он поскуливал и взлаивал. Наверное, ему снилось, как он раньше ходил на охоту. Обеих кошек тянуло на улицу, в теплый мокрый лес. Я не спала и волновалась за Жемчужину. Олени ревели раскатисто, печально, иногда чуть ли не с отчаяньем. Может, это мне так казалось, в книгах об этом написано совсем по-другому. Там всегда идет речь о яростном вызове, гордости и страсти. Наверное, я просто не способна все это услышать. Я слышу только ужасающее принуждение, заставляющее их слепо мчаться навстречу опасности. Они-то ведь не знают, что в этом году бояться нечего. Во время гона оленина совершенно несъедобна. Так я лежала без сна и думала о маленькой Жемчужине, такой неопытной и уязвимой в своей белой шубке в мире сов, лис и куниц. Надеялась, что южный ветер не задержится и зима принесет нам чуть-чуть покоя. И впрямь, он продержался всего три дня, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы погубить Жемчужину.

Третьего ноября утром она не вернулась домой. Мы с Луксом искали ее, но не нашли. Долго тянулся безутешный день. Держалась теплая погода, это действовало на нервы. Лукс тоже все ходил туда-обратно, с улицы в дом, и беспомощно глядел на меня. Только старая Кошка лежала на постели и спала. Было похоже, что ей Жемчужина вовсе и не нужна. Вечерело; я обиходила корову, сварила картошки, накормила Лукса и Кошку. Как-то вдруг стемнело, от ветра задрожали ставни. Я зажгла лампу, уселась за стол и попыталась читать календарь, но все поглядывала на кошачий лаз. И тут раздался шорох, а потом вползла Жемчужина.

Старая Кошка вскочила, громко замяукала и спрыгнула с кровати. Ее вопль так испугал меня, что я не смогла сразу подняться. Жемчужина медленно двигалась вперед, ползла вслепую, словно у нее были перебиты все косточки. Добравшись до моих ног, попыталась подняться, застонала и тяжело ударилась головой об пол. Из пасти хлынула кровь, она задрожала и вытянулась. Умерла, прежде чем я успела опуститься на колени. Подошел Лукс и, заскулив, отпрянул от своей окровавленной подружки. Я погладила слипшуюся шерстку, и мне показалось, что этого часа я ждала с самого рождения Жемчужины. Завернула ее в платок, а наутро похоронила на лесной поляне. Сухой деревянный пол с жадностью всосал кровь. Правда, пятно выцвело, но совсем от него избавиться мне не удастся никогда. Лукс долго искал Жемчужину, потом, видимо, до него дошло, что она ушла навсегда. Он видел, как она умирала, но не мог понять, в чем тут дело. Старая Кошка исчезла на два дня, потом зажила по-прежнему.

Жемчужину я не забыла. Ее смерть была первой из потерь, что суждены мне в лесу. Думая о ней, я редко вспоминаю, как она сидит, сияя белоснежной шубкой, на скамейке и задумчиво следит за маленькими голубыми мотыльками. Почти всегда я вижу мою бедняжку окровавленной, с полуоткрытыми закатившимися глазами и прикушенным розовым язычком. Тут уж ничего не поделаешь. Сражаться с воспоминаниями смысла нет. Они приходят и уходят, а чем сильнее им сопротивляешься, тем они делаются страшнее.

Я похоронила Жемчужину – и южный ветер стих, словно выполнив свою задачу. Выпал свежий снег, рев оленей стал тише, а через несколько дней смолк вообще. Я делала свое дело и старалась не поддаваться навалившемуся унынию. Наконец-то пришел зимний покой, но не тот, о котором я мечтала. Жертва принесена, и ничто, даже тепло печки и свет лампы не может вернуть в дом уюта. Да уют мне теперь и не был больше нужен, к радости Лукса, я много бродила с ним по лесу. Там было пусто и холодно, все-таки легче, чем обманный уют теплого, ярко освещенного дома.

Стрелять дичь нелегко. Потом приходится заставлять себя есть. Я похудела, как во время сенокоса. Убийство мне всегда внушало отвращение. Должно быть, это у меня от рождения, мне всякий раз, как нужно мясо, приходится себя пересиливать. Я наконец поняла, почему Гуго предоставлял охотиться Луизе и деловым знакомым. Иногда даже думаю: жаль, что Луизы нет в живых, уж с мясом, во всяком случае, проблем бы не было. Но ей всегда нужно было поставить на своем, так она и бедного Гуго довела до погибели. Наверное, она все сидит в трактире за столиком – безжизненная застывшая фигура с накрашенными губами и белокурыми локонами. Она очень любила жизнь и вечно делала все не так, потому что нельзя безнаказанно так любить жизнь в нашем мире. Пока она жила на свете, она была мне совсем чужой, иногда это даже отталкивало меня. А мертвую Луизу я почти полюбила, наверное, потому, что теперь у меня есть время подумать о ней. В сущности, я никогда не знала о ней больше, чем знаю теперь о Белле или Кошке. Разве что Беллу и Кошку любить гораздо легче, чем человека.

Шестого ноября мы с Луксом отправились в дальний поход и пошли по неизведанной тропе. Ориентируюсь я очень плохо. Почти всегда умудряюсь пойти не в ту сторону. Но стоило мне заблудиться, как Лукс счастливо приводил меня домой. Теперь я хожу только проторенными тропками, не то приходится делать зарубки на стволах, чтобы вернуться. Да и не к чему без толку болтаться в лесу. Дичь пробирается прежними тропами, а дорогу к картофельному полю и к лужайке у ручья я найду и с закрытыми глазами. Хоть и не сознаюсь себе самой, но без Лукса я стала пленницей котловины.

В тот день, шестого ноября, прохладным солнечным днем, я могла позволить себе прогулку в новые места. Снег опять стаял, и листья скользким красно-коричневым ковром покрывали тропинки. Я взобралась на невысокую горку, пересекла опасный мокрый лесоспуск, идущий в долину. Дальше началось небольшое ровное плато, густо заросшее буками и елями. Там я отдохнула. Около полудня солнце разогнало туман и согрело мне спину. Лукс пришел по этому поводу в восхищение и восторженно на меня наскакивал. Ему было ясно, что мы идем не на охоту – я не взяла винтовку – и что можно позволить себе некоторые вольности. Лапы у него были грязные и мокрые, он измазал мне песком пальто. Наконец он угомонился и напился из крохотного ручейка, вода в котором, судя по всему, появилась лишь сейчас, когда растаял снег.

Как всегда, идя по лесу с Луксом, я пришла в спокойное и веселое настроение. Мне и хотелось-то дать собаке побегать, а самой отвлечься от бесплодных размышлений. Ходьба по лесу отвлекала меня от себя самой. Хорошо было неспешно шагать, глядеть по сторонам да дышать холодным воздухом. Я пошла вслед за ручейком под гору. Струйка воды превратилась в ниточку, и я пошла прямо по ложу ручья: тропинка совсем заросла, и всякий раз, когда я отводила в сторону ветку, меня окатывало холодным душем. Лукс забеспокоился и принял деловой вид. Он взял след. Беззвучно, ведя носом по земле, он бежал передо мной. Остановился и сделал стойку перед маленькой пещеркой, вымытой водой под берегом и полускрытой кустом орешника. Он был возбужден, но не так радостно, как если бы выследил дичь.

Я раздвинула ветки и увидела в полумраке пещерки тесно прижавшуюся к стене мертвую серну. Взрослое животное, кажущееся теперь, после смерти, странно маленьким и тонким. Я ясно различала белесую паршу, покрывшую лоб и глаза. Одинокое потерянное создание, спустившееся от камнепадов, рододендронов и сосен сюда вниз, чтобы забраться умереть в эту пещерку. Я опустила ветки и прогнала Лукса, склонного приступить к непосредственному осмотру. Он нехотя подчинился и с сомнением последовал за мной под гору. Вдруг я почувствовала себя усталой и захотела домой. Лукс понял, что мертвая серна меня расстроила, и повесил голову. Наша прогулка, начавшись так радостно, кончилась тем, что мы молча дотопали дотуда, где ручеек удивительным образом впадал в знакомый ручей, и вернулись домой ущельем. В темно-зеленом бочаге неподвижно стояла форель, при взгляде на нее меня пробрал озноб. Скалы в ущелье голые и унылые, а солнца в тот день я больше не увидела: когда мы добрались до дому, его давно уж затянуло туманом. На лицо платком легла сырость ущелья.

На елях сидели вороны. Облаянные Луксом, поднялись в воздух и снова сели подальше. Они твердо знали, что лай этот для них безопасен. Вороны не нравились Луксу, он все время их гонял. Позже он кое-как примирился с их присутствием и стал терпимее. Я ничего против ворон не имела, отдавая им скудные кухонные отходы. Иногда, когда я стреляла дичь, их трапезы были богаче. Они в общем-то птицы красивые, с переливающимися перьями, толстыми клювами и блестящими черными глазами. На снегу я частенько нахожу мертвых ворон. А на следующее утро их уже нет. Наверное, их утаскивает лиса. Может, та самая, что смертельно ранила Жемчужину. Я ведь нашла на ней следы зубов, но внутренние повреждения были много хуже. От укусов она оправилась бы.

Однажды, по-моему в первую зиму, я видела, как лиса остановилась у ручья попить. Она была в серо-коричневой зимней шубе с белым морозом. В сонной тишине заснеженного леса она была очень живой. Я могла бы застрелить ее, со мной была винтовка, но не сделала этого. Жемчужина была обречена из-за того, что среди ее предков затесалась суперрафинированная ангорская кошка. Она с самого начала была уготована в жертву лисам, совам и куницам. Так что же, казнить за это красивую, полную жизни лисицу? С Жемчужиной жизнь обошлась несправедливо, но столь же несправедливой она была и к ее жертвам-форелям, так надо ли было включать в этот ряд и лису? Единственное существо в лесу, которое на самом деле может поступать справедливо или несправедливо, – это я. И милосердной могу быть только я. Иногда мечтаю, чтобы бремя решения лежало на ком-нибудь другом. Но я человек, и думать, и поступать могу только как человек. Меня освободит одна смерть. Думая «зима», всегда представляю стоящую у засыпанного снегом ручья лису в шубе с морозом. Одинокий взрослый зверь, идущий предначертанным ему путем. И мне кажется, что в этом видении заключается нечто большее, что это – знак, но понять его смысл мне не дано.

Прогулка, когда мы с Луксом нашли мертвую серну, оказалась последней в том году. Начались снегопады, скоро снегу навалило по щиколотку. Я вела свое маленькое хозяйство и ухаживала за Беллой. Сейчас она давала чуть меньше молока и стала заметно толще. Я начала всерьез надеяться на теленка. Часто лежала без сна и перебирала разные возможности. Если что случится с Беллой, мои шансы выжить существенно уменьшатся. Даже если на свет появится телочка, они останутся незначительными. Я могу надеяться выжить в лесу, только если родится бычок. Тогда я еще верила, что меня в один прекрасный день найдут, но изо всех сил гнала мысли и о прошлом, и об отдаленном будущем и задумывалась лишь о настоящем или о самом насущном – о предстоящей уборке картошки или о сочных альпийских лугах. Мысль о том, чтобы летом перебраться наверх, в горы, занимала меня несколько вечеров подряд. С тех пор как работы на свежем воздухе поубавилось, я стала хуже засыпать и по вечерам (преступно расточая керосин) читала журналы Луизы, календари и детективы. Журналы и романы мне скоро страшно надоели, а календари нравились все больше. Я и сегодня их почитываю.

Все, что мне известно о животноводстве – очень мало! – я почерпнула в календарях. Истории, которые там напечатаны и над которыми я прежде так смеялась, нравятся мне все сильнее, одни – трогательные, другие – жуткие, особенно одна, о том, как король угрей мстит крестьянину, мучающему животных, и в конце концов драматически душит его. Это на самом деле замечательная история, хотя мне очень страшно ее читать. Но тогда, в первую зиму, эти истории не очень-то меня занимали. В журналах Луизы целые страницы занимали рассуждения о масках для лица, норковых манто и коллекционировании фарфора. Некоторые маски представляли собой кашицу из меда и муки, и когда я об этом читала, очень хотелось есть. Больше всего мне нравились замечательные кулинарные рецепты с картинками. Но раз, когда меня особенно мучил голод, я так разозлилась (я всегда отличалась вспыльчивостью), что сожгла все рецепты. Последнее, что я видела, – омар под майонезом, скрючившийся в пламени. Это было очень глупо с моей стороны: рецептов хватило бы на растопку недели на три, а я сожгла их все за один вечер.

Потом я бросила читать и пристрастилась играть в карты. Я успокаивалась за этим занятием, знакомые запачканные карты отвлекали от дум. Тогда я просто боялась той минуты, когда надо гасить свет и ложиться. Вечера напролет этот страх сидел со мной за столом. Кошка к этому времени уже исчезала, а Лукс спал под печкой. Я оставалась совсем одна с картами и страхом. И все же каждый вечер приходилось ложиться. Я едва не падала под стол от усталости, но стоило только улечься в тишине и темноте, как сна – ни в одном глазу, и стаей шершней налетают мысли. Когда же наконец удавалось заснуть, я видела сны, просыпалась в слезах и снова погружалась в кошмар.

До сих пор я спала без сновидений, начиная же с зимы сны меня замучили. В снах я видела только мертвых, даже во сне я знала, что в живых больше никого не осталось. Сны всегда начинались лживо-безобидно, но с самого начала мне было известно, что случится что-то очень худое, и события неудержимо катились к той минуте, когда знакомые лица цепенели, а я со стоном просыпалась. Плакала, пока не усну и снова не полечу к покойным, все глубже, все быстрее, чтобы вновь с криком проснуться. Днем была усталой и безучастной, Лукс предпринимал отчаянные попытки развеселить меня. Даже Кошка, которая всегда казалась мне занятой исключительно своей особой, удостоивала меня сдержанных ласк. Думаю, что без них обоих мне бы первой зимы не пережить.

И хорошо, что приходилось все больше внимания уделять Белле, она стала такой толстой, что появления теленка можно было ждать в любой день. Она неуклюже ворочалась и тяжело дышала, я же каждый день ласково беседовала с ней, чтобы приободрить. В ее красивых глазах застыла напряженная забота, словно она раздумывала о своем положении. А может, я все придумала. Так что жизнь моя делилась на страшные ночи и деловые дни, когда я от усталости едва держалась на ногах.

Шли дни. В середине декабря потеплело, снег растаял. Мы с Луксом каждый день ходили в лес. Спала я после этого лучше, но сны видела по-прежнему. Сообразила, что самообладание, с которым я с первого же дня приняла свое положение, было просто шоком. И вот он прошел, я нормально реагирую на утраты. Донимавшие днем заботы о животных, картошке, сене я принимала как соответствуюпще обстоятельствам и потому посильные. Я знала, что справлюсь, и была готова работать. Просыпающиеся же ночью страхи казались совершенно бесплодными, страх за минувшее и мертвое, за то, чего я не могу оживить и чему темной ночью не могу сопротивляться. Похоже, я оказывала себе медвежью услугу, изо всех сил не желая разбираться с прошлым. Но тогда я этого еще не знала. Приближалось Рождество, и я боялась его.

Двадцать четвертого декабря был тихий пасмурный день. Утром мы с Луксом пошли в лес, я радовалась, что хоть снега нет. Неразумно, но тогда казалось, что легче пережить Рождество без снега. Пока мы шагали привычными тропами, на землю с неба очень тихо и медленно спустились первые снежинки. Похоже, и погода против меня. Лукс никак не мог взять в толк, отчего я не радуюсь слетающим с серо-белого неба снежинкам. Я попробовала развеселиться ради него, но не получилось, и он топал рядом, огорченно повесив голову. Выглянув в полдень в окно, я увидела, что деревья побелели, а под вечер, по дороге в хлев, обнаружила, что лес превратился в настоящий рождественский лес, а снег сухо поскрипывает под ногами. Зажигая лампу, я вдруг поняла, что так больше нельзя. Меня охватило дикое желание все бросить и предоставить событиям развиваться своим чередом. Я устала мчаться все дальше и мечтала остановиться. Села за стол и больше не сопротивлялась. Ощутила, как отпускает судорога, сводившая мышцы, а сердце начинает биться спокойно и размеренно. Казалось, помогло само решение сдаться. Я очень ясно припомнила минувшее и попыталась быть беспристрастной, ничего не приукрашивать и ничего не чернить.

Очень тяжело быть беспристрастной к собственному прошлому. В той далекой жизни Рождество было красивым таинственным праздником, до тех пор пока я была маленькой и верила в чудеса. Позже Рождество стало веселым праздником, когда все дарили мне подарки, а я воображала себя центром вселенной. Ни на минуточку не задумывалась, чтó значит этот праздник для родителей или деда с бабушкой. Прежнее очарование пообтрепалось, прелести становилось все меньше. Потом, пока маленькими были мои дочки, праздник вновь приобрел прежнее очарование, но ненадолго: дети мои не были склонны так, как я, верить в тайны и чудеса. Ну, а потом Рождество вновь стало веселым праздником, дочки получали подарки и воображали, что все это только ради них. Да так оно и было. Прошло еще немного времени, и из праздника Рождество превратилось в день, когда все по привычке дарят друг другу то, что все равно рано или поздно пришлось бы купить. И Рождество умерло для меня тогда, а не двадцать четвертого декабря в лесу. Я поняла, что боюсь его с тех пор, как мои дети перестали быть детьми. Не было у меня сил оживить умирающий праздник. И вот в конце довольно длинной череды сочельников я сижу одна в лесу с коровой, кошкой и собакой, и нет у меня ничего из того, что сорок лет было моей жизнью. Снег лежит на елях, в печке трещит огонь, и все так, как и должно было быть с самого начала. Только нет больше дочек, и чуда тоже не случилось… Никогда больше не нужно будет бегать по магазинам и покупать никчемные вещи. Не будет огромной наряженной елки, медленно засыхающей в натопленной комнате вместо того, чтобы расти и зеленеть в лесу, не будет мерцания свечек, золотых ангелочков и отрадных песен.

Когда я была маленькой, мы всегда пели: «О детки, спешите…» Она осталась моей заветной рождественской песней, хотя последнее время ее почему-то почти не пели. Детки, куда вы делись, заманенные сбившимися с пути в каменное ничто? Может статься, я – единственная на свете, кто помнит старую песенку. Хорошо задуманное пошло вкривь и вкось и плохо кончилось. Я не имею права жаловаться, я столь же виновна или невиновна, как и мертвые. Так много у людей было праздников, и всегда находился кто-нибудь, с кем умирало воспоминание о празднике. Со мной умрет праздник всех деток. В будущем заснеженный лес будет только заснеженным лесом, а ясли в хлеву – просто яслями в хлеву.

Я встала и вышла за порог. Свет лампы падал на дорожку, снег на маленьких елочках желтовато поблескивал. Хотелось бы мне, чтобы глаза мои позабыли, чтó эта картина так долго значила для них. Что-то совсем новое ждало впереди, только мне не разглядеть, ведь в голове – старый хлам, а глазам уже не переучиться. Старое я потеряла, а нового не нашла, оно скрыто от меня, но знаю – оно есть. Непонятно, почему при этой мысли меня наполнила очень слабая, робкая радость. На душе впервые за много недель стало чуть-чуть легче.

Надев башмаки, я еще раз сходила в хлев. Белла легла и заснула. Хлев наполняло ее теплое чистое дыхание. От тяжелого спящего тела исходили нежность и терпение. Проведав ее, побрела по снегу в дом. Из-за куста выскочил вышедший вместе со мной Лукс, и я заперла за нами дверь. Лукс вскочил на лавку и положил голову мне на колени. Я заговорила с ним и увидела, что он счастлив. В последние беспросветные недели он заслужил мое внимание. Он понял, что я вновь с ним и отвечаю на сопение, повизгивание и лизанье рук. Лукс был очень доволен. Наконец он устал и крепко уснул. Он чувствовал себя в безопасности, ведь его человек вернулся к нему, вернулся из чужого мира, куда он не мог за ним последовать. Я разложила карты и больше не боялась. Какой бы ни была ночь, я приму ее и не стану отбиваться.

В десять я осторожно подвинула Лукса, сложила карты и легла. Долго лежала вытянувшись в темноте и сонно глядела на розовый отблеск огня на темном полу. Мысли текли свободно, страшно мне так и не стало. Блики огня на полу прекратили свой танец, голова от обуревавших мыслей слегка шла кругом. Я поняла наконец, что все было неправильно и как можно было бы сделать лучше. Сейчас я была очень мудрой, но мудрость запоздала, да даже если бы я мудрой родилась, я ничего не смогла бы поделать с лишенным мудрости миром. Я думала о мертвых, мне их было очень жалко, не потому, что они умерли, а потому, что в жизни у них у всех было так мало радости. Я думала обо всех, кого знала, мне хотелось о них думать; они будут со мной до самой смерти. Чтобы мирно жить, надо им всем найти в моей новой жизни надежное место. Я уснула и нырнула к моим мертвым, и все было по-другому, чем в прежних снах. Я не боялась, просто было грустно, эта грусть наполнила меня до краев. Проснулась оттого, что Кошка прыгнула на постель и прижалась ко мне. Я хотела ее погладить, но снова уснула и крепко проспала до утра. Проснулась усталой, но веселой, словно завершила тяжкий труд.

С этого дня сны постепенно начали отпускать меня, они бледнели, я занялась повседневными делами. Прежде всего заметила, что дров осталось мало. Погода стояла пасмурная и не слишком холодная, я решила улучить момент и заняться дровами. Перетащила по снегу бревна и взялась их пилить. Меня тянуло работать, к тому же было неизвестно, что станет с погодой. Может, я заболею, а не то ударят холода и помешают мне пилить. Скоро я стерла руки до пузырей, но пузыри через некоторое время превратились в мозоли и перестали болеть.

Напилив достаточно дров, принялась их колоть. Однажды, отвлекшись, ударила себя топором по колену. Неглубоко, но было много крови, и мне стало ясно, какую нужно соблюдать осторожность. Всякий, кто живет в лесу один, должен быть осторожен, если хочет выжить. Далось это нелегко, но я научилась быть осторожной. Рану на колене по правилам полагалось бы зашить, от нее остался широкий бугристый шрам, который ноет к перемене погоды. Зато в остальном мне очень везло. Все раны заживали быстро, не гноясь. Сперва у меня был пластырь, теперь я их просто завязываю тряпочкой, они заживают и так.

Ни разу за всю зиму я не заболела. Прежде я постоянно простужалась, теперь же все как рукой сняло. И это притом, что беречься особо я не могла и часто приходила домой без сил и промокшая насквозь. Головные боли, раньше нередко мучившие меня, с начала лета не давали о себе знать. Голова болела, только если по ней попадало отлетевшим поленом. Ясное дело, очень часто по вечерам ноют все кости и мышцы, особенно после колки дров или когда потаскаю сено из ущелья. Я вообще-то не была особенно сильной, зато жилистой и выносливой. Постепенно до меня дошло, что своими руками я могу сделать все. Руки – удивительные орудия. Иногда я представляла, что если бы у Лукса вдруг выросли руки, то он вскоре начал бы думать и говорить.