Текст книги "Приключения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава XL

После завтрака мы, в самом отличном настроении, взяли мой челнок и поехали за реку ловить рыбу и обед с собой захватили; очень хорошо провели время, осмотрели плот, нашли, что он в полном порядке, и домой вернулись поздно, к самому ужину; смотрим – все ходят такие перепуганные, встревоженные, что совсем ничего не соображают; нам велели, как только мы поужинаем, в ту же минуту идти спать, а почему – не сказали, и про новое письмо – ни слова; да мы и не нуждались, потому что и так всё знали не хуже ихнего; а как только мы поднялись на лестницу и тётя Салли повернулась к нам спиной, мы сейчас же юркнули в погреб, к шкафу, нагрузились провизией на целый обед, перенесли всё это к себе в комнату и легли, а около половины двенадцатого опять встали; Том надел платье, которое стащил у тёти Салли, и хотел было нести провизию, но вдруг говорит:

– А где же масло?

– Я положил кусок на маисовую лепёшку, – говорю.

– Значит, там и оставил – масла здесь нет.

– Можем обойтись и без масла, – говорю.

– А с маслом ещё лучше, – говорит Том. – Ступай-ка ты в погреб да принеси его. А потом спустись по громоотводу и приходи скорей. Я набью соломой Джимово платье – будто это его переодетая мать, – а как только ты вернёшься, я проблею овцой, и мы убежим все вместе.

И он ушёл, а я спустился в погреб. Кусок масла, примерно с большой кулак, лежал там, где я его оставил; я захватил его вместе с лепёшкой, задул свечу и стал осторожно подниматься по лестнице. Благополучно добрался доверху, гляжу – идёт тётя Салли со свечкой в руке; я скорей сунул масло в шляпу, а шляпу нахлобучил на голову; тут она меня увидела и спрашивает:

– Ты был в погребе?

– Да, тётя.

– Что ты там делал?

– Ничего.

– Как ничего?

– Да так, ничего.

– Что это тебе вздумалось таскаться туда по ночам?

– Не знаю, тётя.

– Не знаешь? Ты мне так не отвечай, Том, мне нужно знать, что ты там делал!

– Ничего я там не делал, тётя Салли, вот, ей-богу, ничего не делал!

Ну, думаю, теперь она меня отпустит; да в обыкновенное время и отпустила бы, только уж очень много у нас в доме творилось странного, так что она стала бояться всего мало-мальски подозрительного, даже пустяков, и потому очень решительно сказала:

– Ступай сию минуту в гостиную и сиди там, пока я не приду. Ты что-то, кажется, суёшь нос куда не следует! Смотри, я тебя выведу на чистую воду, не беспокойся!

Она ушла, а я отворил дверь в гостиную и вошёл. Ой, а там полно народу! Пятнадцать фермеров – и все до одного с ружьями.

Мне даже нехорошо сделалось; я плюхнулся на стул и сижу. Они тоже расселись по всей комнате; кое-кто разговаривал потихоньку, и все сидели как на иголках, всем было не по себе, хотя они старались этого не показывать; только я-то видел, потому что они то снимут шляпы, то наденут, то почешут в затылке, и пересаживаются всё время с места на место, и перебирают пуговицы… Мне тоже было не по себе, только шляпу я всё-таки не снял.

Мне захотелось, чтобы тётя Салли поскорей пришла и разделалась со мной – отколотила бы меня, что ли, если ей вздумается, – и тогда я побегу к Тому и скажу ему, что мы перестарались: такое осиное гнездо растревожили, что моё почтение! И дурака валять больше нечего, надо поживей удирать вместе с Джимом, пока эти молодчики до нас не добрались.

Наконец тётя пришла и давай меня расспрашивать; только я ни на один вопрос не мог ответить как следует, совсем ничего не соображал, потому что фермеры ужасно волновались: одни хотели сейчас же идти на бандитов, говорили, что до полуночи осталось всего несколько минут, а другие уговаривали подождать, пока бандит не заблеет овцой; да ещё тут тётя Салли пристала со своими расспросами, а я весь дрожу и едва стою на ногах от страха; а в комнате делалось всё жарче и жарче, и масло у меня под шляпой начало таять и потекло по шее и по вискам; и когда один фермер сказал, что «надо сейчас же идти в хибарку, засесть там и сцапать их, как только они явятся», – я чуть не свалился; а тут масло потекло у меня по лбу. Тётя Салли как увидела, побелела вся, точно простыня, и говорит:

– Господи помилуй! Что такое с ребёнком! Наверное, воспаление мозгов, вон они уже и текут из него!

Все подошли поглядеть, а она сорвала с меня шляпу, а масло и вывалилось вместе с хлебом; тут она схватила меня, обняла и говорит:

– Ну и напугал же ты меня! Ещё слава богу, что не хуже, я и этому рада; последнее время нам что-то не везёт, – того и жди, что опять беда случится. А я, как увидела у тебя эту штуку, ну, думаю, не жилец он у нас: оно по цвету точь-в-точь такое, как должны быть мозги, если… Ах ты господи, ну что же ты мне не сказал, зачем ты ходил в погреб, я бы и не беспокоилась! А теперь ступай спать, и чтобы я тебя до утра не видела!

Я в одну секунду взлетел наверх, в другую – спустился по громоотводу и, спотыкаясь в темноте, помчался к сарайчику. Я даже говорить не мог – до того разволновался, но всё-таки одним духом выпалил Тому, что надо убираться поживей, ни минуты терять нельзя – в доме полно людей и все с ружьями!

Глаза у него так и засверкали, и он сказал:

– Да что ты! Быть не может! Вот это здорово! Ну, Гек, если бы пришлось опять начинать всё сначала, я бы человек двести собрал, не меньше. Эх, если бы можно было отложить немножко!

– Скорей, – говорю, – скорей! Где Джим?

– Да вот же он, рядом; протяни руку – и дотронешься до него. Он уже переодет, и всё готово. Теперь давайте выберемся отсюда и заблеем.

Но тут мы услышали топот – фермеры подошли к двери, потом начали громыхать замком, а один и сказал.

– Я же вам говорил, что рано выходить; их ещё нет – сами видите, дверь на замке. Вот что: я запру вас тут, а вы сидите в темноте, подстерегите их и перестреляйте всех, когда явятся; а остальные пускай тут будут: рассыпьтесь кругом и слушайте, не идут ли они.

Несколько человек вошли в хибарку, но только в темноте они нас не увидели и чуть не наступили на нас, когда мы полезли под кровать. Мы благополучно вылезли в подкоп, быстро, но без шума: Джим первый, за ним я, а Том за мной – это он так распорядился. Теперь мы были в пристройке и слышали, как они топают во дворе, совсем рядом. Мы тихонько подкрались к двери, но Том остановил нас и стал глядеть в щёлку, только ничего не мог разобрать – очень было темно; Том сказал шёпотом, что будет прислушиваться, и как только шаги затихнут, он нас толкнёт локтем: тогда пускай Джим выбирается первым, а он выйдет последним. Он приложил ухо к щели и стал слушать – слушал, слушал, а кругом всё время шаги, но в конце концов он нас толкнул, мы выскочили из сарая, нагнулись пониже и, затаив дыхание, совсем бесшумно стали красться к забору, один за другим, вереницей, как индейцы; добрались до забора благополучно, и мы с Джимом перелезли, а Том зацепился штаниной за щепку в верхней перекладине и слышит – подходят; он рванулся – щепка отломилась и затрещала, и когда Том спрыгнул и побежал за нами, кто-то крикнул:

– Кто там? Отвечай, а то стрелять буду!

Но мы ничего не ответили, а припустились бегом и давай улепётывать вовсю. Они бросились за нами; потом – трах! трах! трах! – и пули просвистели у нас над головой. Слышим – кричат:

– Вот они! К реке побежали! За ними, ребята, спустите собак!

Слышим – гонятся за нами вовсю. Нам-то слышно было, потому что все они в сапогах и орут, а мы были босиком и не орали. Мы побежали к лесопилке, а как только они стали нагонять, мы свернули в кусты и пропустили их мимо себя, а потом опять побежали за ними. Сначала всех собак заперли, чтобы они не спугнули бандитов, а теперь кто-то их выпустил; слышим – они тоже бегут за нами, а лают так, будто их целый миллион. Только собаки-то были свои; мы остановились, подождали их, а когда они увидали, что это мы и ничего тут интересного для них нет, они повиляли хвостами и побежали дальше, туда, где были шум и топот; а мы опять пустились за ними следом, да так и бежали почти до самой лесопилки, а там свернули и пробрались через кусты к тому месту, где был привязан мой челнок, прыгнули в него и давай изо всех сил грести к середине реки, только старались не шуметь. Потом мы повернули не спеша к тому островку, где был спрятан мой плот; и долго ещё слышно было, как собаки лают друг на друга и мечутся взад и вперёд по берегу; но как только мы отплыли подальше, шум сделался тише, а там и совсем замер. А когда мы влезли на плот, я сказал:

– Ну, Джим, теперь ты опять свободный человек и больше уж никогда рабом не будешь!

– Да ещё как хорошо всё вышло-то, Гек! И придумано было хорошо, а сделано ещё того лучше, никому другому не придумать, чтобы так было хорошо и так заковыристо!

Мы все радовались не знаю как, а больше всех радовался Том Сойер, потому что у него в ноге засела пуля.

Когда мы с Джимом про это услышали, то сразу перестали веселиться. Тому было очень больно, и кровь сильно текла; мы уложили его в шалаше, разорвали рубашку герцога и хотели перевязать ему ногу, но он сказал:

– Дайте-ка сюда тряпки, это я и сам сумею. Не задерживайтесь, дурака валять некогда! Раз побег удался великолепно, то отвязывайте плот и беритесь за вёсла! Ребята, мы устроили побег замечательно, просто шикарно. Хотелось бы мне, чтобы Людовик Шестнадцатый попал нам в руки, тогда в его биографии не было бы написано: «Потомок Людовика Святого отправляется на небеса!» Нет, сэр, мы бы его переправили через границу, вот что мы сделали бы, да ещё как ловко! Беритесь за вёсла, беритесь за вёсла!

Но мы с Джимом посоветовались и стали думать. Подумали с минуту, а потом я сказал:

– Говори ты, Джим.

Он сказал:

– Ну вот, по-моему, выходит так. Если б это был мистер Том и мы его освободили, а кого-нибудь из нас подстрелили, разве он сказал бы: «Валяйте спасайте меня, плюньте на всяких там докторов для раненого!» – разве это похоже на мистера Тома? Разве он так скажет? Да никогда в жизни! Ну, а Джим разве скажет так? Нет, сэр, я и с места не сдвинусь, пока доктора тут не будет, хоть сорок лет просижу!

Я всегда знал, что душа у него хорошая, и так и ждал, что он это самое скажет; теперь всё было в порядке, и я объявил Тому, что иду за доктором. Он поднял из-за этого страшный шум, а мы с Джимом стояли на своём и никак не уступали. Он хотел было сам ползти отвязывать плот, да мы его не пустили. Тогда он начал ругаться с нами, только это нисколько не помогло.

А когда он увидел, что я отвязываю челнок, то сказал:

– Ну ладно, уж если тебе так хочется ехать, я тебе скажу, что надо делать, когда приедешь в город. Запри дверь, свяжи доктора по рукам и по ногам, надень ему на глаза повязку, и пусть поклянётся молчать, как могила, а потом сунь ему в руку кошелёк, полный золота, и веди его не прямо, а в темноте, по задворкам; привези его сюда в челноке – опять-таки не прямо, а путайся подольше среди островков; да не забудь обыскать его и отбери мелок, а отдашь после, когда переправишь обратно в город, а то он наставит мелом крестов, чтобы можно было найти наш плот. Всегда так делается.

Я сказал, что всё исполню, как он велит, и уехал в челноке, а Джиму велел спрятаться в лесу, как только увидит доктора, и сидеть до тех пор, пока доктор не уедет.

Глава XLI

Доктор, когда я его разбудил, оказался старичком, таким приятным и добрым с виду. Я рассказал ему, что мы с братом вчера охотились на Испанском острове, нашли там плот и остались на нём ночевать, а около полуночи брат, должно быть, толкнул во сне ружьё, оно выстрелило, и пуля попала ему в ногу; так вот мы просим доктора поехать туда и перевязать рану, только ничего никому не говорить, потому что мы хотим вернуться домой нынче вечером, а наши родные ещё ничего не знают.

– А кто ваши родные? – спрашивает он.

– Фелпсы, они живут за городом.

– Ах, вот как! – говорит он; потом помолчал немного и спрашивает: – Так как же это, вы говорите, его ранило?

– Ему что-то приснилось, – говорю, – и ружьё выстрелило.

– Странный сон, – говорит доктор.

Он зажёг фонарь, собрал, что нужно, в сумку, и мы отправились. Только когда доктор увидел мой челнок, он ему не понравился: для одного, говорит, ещё туда-сюда, а двоих не выдержит.

Я ему говорю:

– Да вы не бойтесь, сэр, он нас и троих отлично выдержал.

– Как это – троих?

– Так: меня и Сида, а ещё… а ещё ружья, вот я что хотел сказать.

– Ах, так, – говорит он.

Он всё-таки поставил ногу на борт, попробовал челнок, а потом покачал головой и сказал, что постарается найти что-нибудь поосновательнее. Только все другие лодки были на цепи, на замке, и он взял мой челнок, а мне велел подождать, пока он не вернётся, или поискать другую лодку, а то, если я хочу, пойти домой и подготовить родных к такому сюрпризу. Я сказал, что нет, не хочу, потом объяснил ему, как найти плот, и он уехал.

И тут мне пришла в голову одна мысль. А что, думаю, может ли он вылечить Тома так сразу – как говорится, не успеет овца хвостом махнуть? Вдруг ему на это понадобится дня три, четыре? Как мне тогда быть? Сидеть тут, дожидаться, пока он всем разболтает? Нет, сэр! Я знаю, что сделаю. Подожду его, а если он вернётся и скажет, что ему ещё раз нужно туда съездить, я тоже с ним отправлюсь, – всё равно, хотя бы вплавь, а там мы его возьмём да и свяжем, оставим на плоту и поплывём по реке; а когда Тому он будет больше не нужен, дадим ему, сколько это стоит, или всё, что у нас есть, и высадим на берег.

Я забрался на брёвна – хотел выспаться; а когда проснулся солнце стояло высоко у меня над головой. Я вскочил и скорей к доктору, но у него дома мне сказали, что он уехал к больному ещё ночью и до сих пор не возвращался. Ну, думаю, значит, дела Тома плохи, надо поскорей переправляться на остров. Иду от доктора – и только повернул за угол, чуть-чуть не угодил головой в живот дяде Сайласу!

– Том, это ты? Где же ты был всё это время, негодный мальчишка? – говорит он.

– Нигде я не был, – говорю, – просто мы ловили беглого негра вместе с Сидом.

– А куда же вы всё-таки пропали? – говорит он. – Твоя тётка очень беспокоилась.

– Зря она беспокоилась, – говорю, – ничего с нами не случилось. Мы побежали за людьми и за собаками, только они нас обогнали, и мы их потеряли из виду, а потом нам показалось, будто они уже за рекой; мы взяли челнок и переправились на ту сторону, но только никого там не нашли и поехали против течения; сначала всё держались около берега, а потом устали и захотели спать; тогда мы привязали челнок и легли и только час назад проснулись и переправились сюда. Сид пошёл на почту – узнать, нет ли чего нового, а я вот только разыщу чего-нибудь нам поесть, и потом мы вернёмся домой.

Мы вместе с дядей Сайласом зашли на почту «за Сидом», но, как я и полагал, его там не оказалось; старик получил какое-то письмо; потом мы подождали ещё немножко, но Сид так и не пришёл; тогда старик сказал: «Поедем-ка домой, Сид вернётся пешком или на лодке, когда ему надоест шататься, а мы поедем на лошади!» Мне он так и не позволил остаться и подождать Сида: говорит, это ни к чему, надо скорей домой, пускай тётя Салли увидит, что с нами ничего не случилось.

Когда мы вернулись домой, тётя Салли до того обрадовалась мне – и смеялась, и плакала, и обнимала меня, и даже принималась колотить, только совсем не больно; обещала и Сиду тоже задать, когда он вернётся.

А в доме было полным-полно гостей: все фермеры с жёнами у нас обедали, и такой трескотни я ещё никогда не слыхал. Хуже всех была старуха Гочкис, язык у неё молол без умолку.

– Ну, – говорит, – сестра Фелпс, видела я этот сарай и думаю, что ваш негр полоумный. Говорю сестре Демрел: «А что я говорила, сестра Демрел? Ведь он полоумный, – так и сказала, этими самыми словами: вы все меня слыхали, – он полоумный, говорю, по всему видать. Взять хоть этот самый жёрнов, – и не говорите мне лучше! Чтобы человек в здравом уме да стал царапать всякую чушь на жёрнове? С чего бы это? – говорю. Здесь такой-то разорвал своё сердце, а здесь такой-то утомлялся тридцать семь лет и прочее, побочный сын какого-то Людовика… забыла, как его фамилия… ну просто чушь! Совсем рехнулся, говорю. Так с самого начала и сказала, и потом говорила, и сейчас говорю, и всегда буду говорить: этот негр совсем полоумный, чистый Навуходоносор[28]28
  Навуходоносор – вавилонский царь. По библейскому преданию, был поражен безумием.


[Закрыть], говорю…

– А лестница-то из тряпок, сестра Гочкис! – перебила старуха Демрел.

– Ну для чего она ему понадобилась, скажите на милость?

– Вот это самое я и говорила сию минуту сестре Оттербек, она вам может подтвердить. «А верёвочная-то лестница?» – говорит. А я говорю: «Вот именно, на что она ему», говорю. А сестра Оттербек и говорит…

– А как же всё-таки этот жёрнов туда попал? И кто прокопал эту самую дыру? И кто…

– Вот это самое я и говорю, брат Пенрод! Я только что сказала… передайте-ка мне блюдце с патокой… только что я сказала сестре Данлеп, вот только сию минуту! «Как же это они ухитрились втащить туда жёрнов?» – говорю. «И ведь без всякой помощи, заметьте, никто не помогал! Вот именно!..» – «Да что вы, говорю, как можно, чтобы без помощи, говорю, кто-нибудь да помогал, говорю, да ещё и не один помогал, говорю; этому негру человек двадцать помогали, говорю; доведись до меня, я бы всех негров тут перепорола, до единого, а уж разузнала бы, кто это сделал, говорю; да мало того…»

– Вы говорите – человек двадцать! Да тут и сорок не управились бы. Вы только посмотрите: и пилы понаделаны из ножей, и всякая штука, а ведь столько со всем этим возни! Ведь такой пилой ножку у кровати отпилить – и то десятерым надо целую неделю возиться. А негра-то на кровати видели? Из соломы сделан. А видели вы…

– И не говорите, брат Хайтауэр! Я вот только что сказала это самое брату Фелпсу. Он говорит: «Ну, что вы думаете, сестра Гочкис?» – «Насчёт чего это?» – говорю. «Насчёт этой самой ножки: как это так её перепилили?» – говорит. «Что думаю? Не сама же она отвалилась, говорю, кто-нибудь её да отпилил, говорю. Вот моё мнение, а там думайте, что хотите, говорю, а только моё мнение вот такое, а если кто думает по-другому, и пускай его думает, говорю, вот и всё». Говорю сестре Данлеп: «Вот как, говорю…»

– Да этих самых негров тут, должно быть, полон дом собрался, и не меньше месяца им надо было по ночам работать, чтобы со всем этим управиться, сестра Фелпс. Взять хоть эту рубашку – вся сплошь покрыта тайными африканскими письменами, и всё до последнего значка написано кровью! Должно быть, целая шайка тут орудовала, да ещё сколько времени! Я бы двух долларов не пожалел, чтобы мне всё это разобрали и прочли; а тех негров, которые писали, я бы отстегал как следует…

– Вы говорите – ему помогали, брат Марплз? Ещё бы ему не помогали! Пожили бы у нас в доме это время, сами увидели бы. А сколько всего они у нас потаскали, – ну всё тащили, что только под руку подвернётся! И ведь заметьте себе – мы сторожили всё время. Эту самую рубашку стянули прямо с верёвки. А ту простыню, из которой у них сделана верёвочная лестница, они уж я и не помню сколько раз таскали! А муку, свечи, а подсвечники, а ложки, а старую сковородку – где это мне теперь всё упомнить? А моё новое ситцевое платье! Мы ведь мы с Сайласом и Том с Сидом день и ночь за ними следили, я вам уже говорила, да так ничего и не выследили. И вдруг в самую последнюю минуту – нате вам! – проскользнули у нас под носом и провели нас, да и не нас одних, а ещё и целую шайку бандитов с индейской территории, и преспокойно удрали с этим самым негром, – а ведь за ними по пятам гнались шестнадцать человек и двадцать две собаки! Разве черти какие-нибудь могли бы так ловко управиться, да и то едва ли. По-моему, это и были черти; ведь вы знаете наших собак – очень хорошие собаки, лучше ни у кого нет, – так они даже и на след напасть не могли ни единого раза! Вот и объясните мне кто-нибудь, в чём тут дело, если можете!

– Да, это, знаете ли…

– Боже ты мой, вот уж никогда…

– Помилуй господи, не хотел бы я быть…

– Домашние воры, а ещё и…

– Я бы в таком доме побоялась жить, упаси меня бог!

– Побоялись бы жить! Я и сама боялась – и спать ложиться и вставать боялась, не смела ни сесть, ни лечь, сестра Риджуэй! Как они только не украли… можете себе представить, так меня трясло от страха вчера, когда стало подходить к полуночи! Вот вам бог свидетель, я уже начала бояться, как бы они детей не украли. Вот до чего дошла, последний рассудок потеряла! Сейчас, днём, всё это кажется довольно глупо, а тогда думаю: как это мои бедные Том с Сидом спят там наверху одни в комнате? И, господь свидетель, до того растревожилась, что потихоньку пробралась наверх и заперла их на ключ! Взяла да и заперла. И всякий бы на моём месте запер. Потому что, вы знаете, когда вот так боишься – чем дальше, тем хуже, час от часу становится не легче, в голове всё путается, – вот и делаешь бог знает какие глупости! Думаешь: а если бы я была мальчиком да оставалась бы там одна в комнате, а дверь не заперта…

Она замолчала и как будто задумалась, а потом медленно повернулась в мою сторону и взглянула на меня; ну, тут я встал и вышел прогуляться. Говорю себе: «Я, пожалуй, лучше сумею объяснить, почему сегодня утром нас не оказалось в комнате, если отойду в сторонку и подумаю, как тут быть». Так я и сделал. Но далеко уйти я не посмел, а то, думаю, ещё пошлёт кого-нибудь за мной. Потом, попозже, когда гости разошлись, я к ней пришёл и говорю, что нас с Сидом разбудили стрельба и шум; нам захотелось поглядеть, что делается, а дверь была заперта, вот мы и спустились по громоотводу, оба ушиблись немножко и больше никогда этого делать не будем. Ну, а дальше я ей рассказал всё то, что рассказывал дяде Сайласу; а она сказала, что прощает нас, да, может, особенно и прощать нечего – другого от мальчишек ждать не приходится, все они озорники порядочные, насколько ей известно; и раз ничего плохого из этого не вышло, то надо не беспокоиться и не сердиться на то, что было и прошло, а благодарить бога за то, что мы живы и здоровы и никуда не пропали. Она поцеловала меня, погладила по голове, а потом задумалась и стала какая-то скучная – и вдруг как вздрогнет, будто испугалась:

– Господи помилуй, ночь на дворе, а Сида всё ещё нету! Куда он мог пропасть?

Вижу, случай подходящий, я вскочил и говорю:

– Я сбегаю в город, разыщу его.

– Нет уж, пожалуйста, – говорит. – Оставайся, где ты есть. Довольно и того, что один пропал. Если он к ужину не вернётся, поедет твой дядя.

Ну, к ужину он, конечно, не вернулся, и дядя уехал в город сейчас же после ужина.

Часам к десяти дядя вернулся, немножко встревоженный – он даже и следов Тома не отыскал. Тётя Салли – та очень встревожилась, а дядя сказал, что пока ещё рано горевать: «Мальчишки – они и есть мальчишки; вот увидишь, и этот утром явится живой и здоровый». Пришлось ей на этом успокоиться. Но она сказала, что не будет ложиться, подождёт его всё-таки и свечу гасить не будет, чтобы ему было видно. А потом, когда я лёг в постель, она тоже пошла со мной и захватила свою свечку, укрыла меня и ухаживала за мной, как родная мать; мне даже совестно стало, я и в глаза ей смотреть не мог; а она села ко мне на кровать и долго со мной разговаривала: всё твердила, какой хороший мальчик наш Сид, и никак не могла про него наговориться и то и дело спрашивала меня, как я думаю: не заблудился ли он, не ранен ли, а может, утонул, может быть, лежит в эту самую минуту где-нибудь раненый или убитый, а она даже не знает, где он… И тут у неё слёзы закапали, а я ей всё повторяю, что ничего с Сидом не случилось и к утру он, наверно, вернётся домой; а она меня то погладит по руке, а то поцелует, велит повторить это ещё раз и ещё, потому что ей от этого легче, уж очень она беспокоится. А когда она уходила, то посмотрела мне в глаза так пристально, ласково и говорит:

– Дверь я не стану запирать, Том. Конечно, есть и окно и громоотвод, только ты ведь послушаешься – не уйдёшь? Ради меня!

Уж как мне хотелось удрать, посмотреть, что делается с Томом, я так и собирался сделать, но после этого я не мог уйти, даже за полцарства.

Тётя Салли всё не шла у меня из головы, и Том тоже, так что я спал очень плохо. Два раза я спускался ночью по громоотводу, обходил дом кругом и видел, что она всё сидит у окна, смотрит на дорогу и плачет, а возле неё свечка; мне очень хотелось что-нибудь для неё сделать, только ничего нельзя было; дай, думаю, хоть поклянусь, что никогда больше не буду её огорчать. А в третий раз я проснулся уже на рассвете, спустился вниз; гляжу – а тётя Салли всё сидит там, и свечка у неё догорает, а она уронила свою седую голову на руку – и спит.