Текст книги "Приключения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава XIX

Прошло два или три дня и две или три ночи; можно, пожалуй, сказать, что они проплыли, – так спокойно, гладко и приятно они шли. Вот как мы проводили время. Река здесь была необъятной ширины, такая громадина – местами шириной мили в полторы. Мы плыли по ночам, а днём отдыхали и прятались. Бывало, как только ночь подходит к концу, мы останавливаемся и привязываем плот – почти всегда там, где нет течения, под отмелью, потом нарежем ивовых и тополёвых веток и спрячем плот под ними. После того закинем удочки и лезем в реку, чтобы освежиться немножко, а потом сядем на песчаное дно, где вода по колено, и смотрим, как светает. Нигде ни звука, полная тишина, весь мир точно уснул, редко-редко заквакает где-нибудь лягушка. Первое, что видишь, если смотреть вдаль над рекой, – это тёмная полоса: лес на другой стороне реки, а больше сначала ничего не разберёшь; потом светлеет край неба, а там светлая полоска расплывается всё шире и шире, и река, если смотреть вдаль, уже не чёрная, а серая; видишь, как далеко-далеко плывут по ней небольшие чёрные пятна – это шаланды и всякие другие суда, и длинные чёрные полосы – это плоты; иногда слышится скрип вёсел в уключинах или неясный говор, – когда так тихо, звук доносится издалека; мало-помалу становится видна и рябь на воде, и по этой ряби узнаёшь, что тут быстрое течение разбивается о корягу, оттого в этом месте и рябит; потом видишь, как клубится туман над водой, краснеет небо на востоке, краснеет река, и можно уже разглядеть далеко-далеко, на том берегу, бревенчатый домик на опушке леса, – должно быть, сторожка при лесном складе, а сколочен домик кое-как, щели такие, что кошка пролезет; потом поднимается мягкий ветерок и веет тебе в лицо прохладой и свежестью и запахом леса и цветов, а иногда и кое-чем похуже, потому что на берегу валяется дохлая рыба и от неё здорово несёт тухлятиной; а вот и светлый день, и всё вокруг словно смеётся на солнце; и певчие птицы заливаются вовсю!

Теперь уже лёгкий дымок от костра совсем незаметен, и мы снимаем с удочки рыбу и готовим себе горячий завтрак. А после того отдыхаем и любуемся на речной простор; отдыхаем, отдыхаем, а там, глядишь, и заснём. Проснёмся после и смотрим – что же нас разбудило? И иной раз видишь – поднимается против течения и пыхтит пароход, далеко у противоположного берега – только и можно разобрать, кормовое у него колесо или боковое; и после того целый час ничего не слышно и не видно: настоящая водная пустыня. Потом видишь, как далеко-далеко по реке тянется плот и какой-нибудь разиня колет на плоту дрова, – они всегда норовят колоть дрова на плоту, – видишь, как сверкает опускающийся топор, но ничего не слышишь; видишь, как опять поднимается топор, и только когда он занесён над головой, слышится: «Трах!» – так много времени нужно, чтобы звук долетел по воде. Вот так мы и проводили день, валяясь на травке и прислушиваясь к тишине. Один раз был густой туман, и на плоту и лодках, проходивших мимо, колотили в сковороды, чтобы пароход не наскочил на них. Одна шаланда, а может, и плот, проплыла так близко, что мы слышали говор, смех и брань, – хорошо слышали, а видеть не видели, так что мороз по коже продирал: похоже было, будто это духи разговаривают. Джим так и решил, что это духи, а я с ним не согласился:

– Ну нет, духи так не станут говорить: «Чёрт бы побрал этот проклятый туман!» Мы отчаливали, как только стемнеет; выведем плот на середину реки, бросим вёсла, он и плывёт по течению, как ему вздумается. Потом закурим трубки, спустим ноги в воду и разговариваем обо всём на свете. Мы всё время ходили голышом, и днём и ночью, если нас не допекали москиты; в новой одежде, которую подарили мне родные Бака, я чувствовал себя как-то неловко, оттого что она была очень хорошая, да я и вообще не охотник наряжаться.

Случалось, что на всей реке долго-долго не было никого, кроме нас. Вдали, у того берега, виднелись отмели и островки, да кое-где мелькнёт иной раз огонёк – свеча в окне какой-нибудь хибарки, а иной раз и на воде увидишь искорку-другую – на плоту или на шаланде, или услышишь, как там поют или играют на скрипке. Хорошо нам жилось на плоту! Бывало, всё небо над головой усеяно звёздами, и мы лежим на спине, глядим на них и спорим: что они – сотворены или сами собой народились? Джим думал, что сотворены; а я – что сами народились: уж очень много понадобилось бы времени, чтобы наделать столько звёзд. Джим сказал, может, их луна мечет, как лягушка икру; что ж, это было похоже на правду, я и спорить с ним не стал; я видал, сколько у лягушки бывает икры, так что, разумеется, это вещь возможная. Мы следили и за падучими звёздами, как они чертят небо и летят вниз. Джим думал, что это те звёзды, которые испортились и выкинуты из гнезда.

Один или два раза в ночь мы видели, как мимо в темноте проходил пароход, время от времени рассыпая из трубы тучи искр; они дождём падали в реку, и это было очень красиво; потом пароход скрывался за поворотом, огни мигали ещё раз и гасли, шум замирал, и на реке опять становилось тихо; потом до вас докатывались и волны – долго спустя после того, как пройдёт пароход, – и покачивали плот, а потом бог знает сколько времени ничего не было слышно, кроме кваканья лягушек.

После полуночи жители в домах на берегу укладывались спать, и часа на два или на три становилось совсем темно – в окнах домишек ни огонька. Эти огоньки служили нам вместо часов: как покажется первый огонёк, значит, утро близко, и мы начинаем искать место, где бы спрятаться и привязать плот.

Как-то утром, перед зарёй, я нашёл пустой челнок, перебрался через перекат на берег – он был от острова всего в двухстах ярдах – и поднялся вверх по речке среди кипарисового леса на милю или около того – посмотреть, не наберу ли я там ягод. Как раз в том месте, где через речку шёл коровий брод, смотрю – по тропке к броду бегут опрометью какие-то двое мужчин. Я так и думал, что мне крышка; бывало, если за кем-нибудь гонятся, мне всегда кажется, что это или за мной, или за Джимом. Я хотел было удрать от них поскорей, да они со мной поравнялись, окликнули меня и стали просить, чтобы я их спас, – говорят, они ничего такого не делали, потому за ними и гонятся с собаками. Они собрались уже прыгнуть ко мне в челнок, только я им сказал:

– Погодите, не прыгайте. Я ещё не слышу ни лошадей, ни собак; у вас есть время пробраться сквозь кусты и пройти немножко дальше вверх по речке, – вот тогда лезьте в воду и ступайте вброд ко мне, это собьёт собак со следа.

Они так и сделали; и как только они влезли ко мне в челнок, я сейчас же пустился обратно к нашему островку, а минут через пять или десять мы услышали издали крики и собачий лай. Мы слышали, как погоня прискакала к речке, но не видели её: верховые, должно быть, потоптались на берегу, поискали, а потом стало плохо слышно – мы отъезжали всё дальше и дальше; а когда лес остался позади и мы выбрались на большую реку, всё было уже тихо; тогда мы подгребли к островку, спрятались в тополёвых зарослях, и опасность миновала.

Одному из бродяг было на вид лет семьдесят, а может, и больше, он был лысый и с седыми баками. На нём была старая, рваная шляпа, синяя грязная шерстяная рубаха, рваные холщовые штаны, заправленные в высокие сапоги, и подтяжки домашней вязки, – нет, подтяжка у него была всего-навсего одна. На руке старик нёс ещё долгополую старую хламиду из синей холстины, с медными пуговицами, а кроме того, оба они волокли тяжёлые, битком набитые ковровые саквояжи.

Другому бродяге было лет тридцать, и одет он был тоже неважно. После завтрака мы все легли отдохнуть, и из разговора первым делом выяснилось, что оба эти молодчика друг друга совсем не знают.

– Из-за чего у вас вышли неприятности? – спросил лысый у того, что помоложе.

– Да вот, продавал я одно снадобье, для того чтобы счищать винный камень с зубов, – счищать-то оно, положим, счищает, но только и эмаль вместе с ним сходит, – и задержался на один вечер дольше, чем следует; и только-только собрался улизнуть, как повстречал вас на окраине города и вы мне сказали, что за вами погоня, и попросили вам помочь. А я ответил, что у меня тоже неприятности, и предложил удирать вместе. Вот и вся моя история… А у вас что было?

– Я тут около недели проповедовал трезвость, и все женщины мною нахвалиться не могли – и старухи и молоденькие, – потому что пьяницам я таки задал жару, могу вам сказать; я набирал каждый вечер долларов пять, а то и шесть – по десять центов с носа, дети и негры бесплатно, – и дело у меня шло всё лучше да лучше, как вдруг вчера вечером кто-то пустил слух, что я и сам потихоньку прикладываюсь к бутылочке. Один негр разбудил меня нынче утром и сказал, что здешний народ собирается потихоньку и скоро они сюда явятся с собаками и лошадьми, дадут мне полчаса, чтобы я отошёл подальше, а там пустятся за мной в погоню; и если поймают, то вымажут в дёгте, обваляют в пуху и перьях и прокатят на шесте. Я не стал дожидаться завтрака – что-то аппетит пропал.

– Старина, – сказал молодой человек, – мы с вами, пожалуй, могли бы объединиться и орудовать вместе… Как по-вашему?

– Я не прочь. А вы чем промышляете главным образом?

– По ремеслу я наборщик; случается, торгую патентованными лекарствами, выступаю на сцене, – я, знаете ли, трагик; при случае занимаюсь внушением мыслей, угадываю характер по руке, для разнообразия даю уроки пения и географии; бывает, и лекцию прочту, – да мало ли что ещё! Берусь за всё, что ни подвернётся, лишь бы не работать. А вы по какой части?

– В своё время я много занимался врачеванием. Исцелял возложением рук паралич, раковые опухоли и прочее – это мне всего лучше удавалось; могу недурно гадать, если разузнаю от кого-нибудь всю подноготную. Проповедую тоже, обращаю в христианство; ну, и молитвенные собрания по моей части.

Довольно долго они оба молчали, потом молодой человек вздохнул и сказал:

– Увы!

– Это вы насчёт чего? – спросил лысый.

– Подумать только, что я довёл себя до такой жизни и унизился до такого общества! – И он принялся тереть уголок глаза тряпкой.

– Скажите, пожалуйста, чем же это общество для вас плохо? – спрашивает лысый этак свысока и надувшись.

– Да, для меня оно достаточно хорошо, ничего другого я не заслужил, кто виноват в том, что я пал так низко, когда стоял так высоко! Никто, кроме меня самого. Я вас не виню, господа, вовсе нет; я никого не виню. Я всё это заслужил. Пусть равнодушный свет доконает меня; я знаю одно – где-нибудь я найду себе могилу. Пускай свет довершит своё дело, пускай отнимет у меня всё – моих близких, моё достояние, всё, всё решительно, но этого он отнять не сможет! Когда-нибудь я лягу в могилу, забуду обо всём, и моё бедное, разбитое сердце наконец успокоится.

А сам всё трёт глаза тряпкой.

– А, подите вы с вашим разбитым сердцем! – говорит ему лысый. – Чего вы нам тычете под нос ваше разбитое сердце? Мы-то тут при чём?

– Да, я знаю, что вы тут ни при чём. Я не виню вас, господа, я сам так низко пал – да, сам довёл себя до этого. Мне и следует страдать – по справедливости следует, я вовсе не жалуюсь.

– Откуда же это вы так низко пали? Значит, было откуда падать?

– Вы мне не поверите… люди никогда мне не верят… но довольно об этом… не стоит! Тайна моего рождения…

– Тайна вашего рождения? Это вы про что?

– Господа, – очень торжественно начал молодой, – я вам открою мою тайну, я чувствую к вам доверие! По происхождению я – герцог!

Джим вытаращил глаза, услышав это; да и я, должно быть, тоже. А лысый сказал:

– Да что вы! Быть не может!

– Да, да! Мой прадед, старший сын герцога Бриджуотерского, в конце прошлого века бежал в Америку, чтобы дышать чистым воздухом свободы. Он женился тут и умер, оставив единственного сына; и почти в то же время умер его отец. Второй сын покойного герцога захватил титул и поместье, а малолетний наследник остался в забвении. Я прямой потомок малолетнего герцога, я законный герцог Бриджуотерский, но вот я здесь – одинокий, лишённый сана, гонимый людьми, презираемый холодным светом, в рубище, измученный, с разбитым сердцем, принуждён якшаться с какими-то жуликами на плоту!

Джиму стало очень его жалко, и мне тоже. Мы попробовали его утешить, но он сказал, что это бесполезно, – утешить его невозможно; но если мы согласны признать его за герцога, это будет для него всего дороже и отраднее. Мы сказали, что согласны, пусть только он нас научит, как это сделать. Он сказал, что мы всегда должны обращаться к нему с поклоном и называть его «ваша светлость», «милорд» или «ваша милость», но если даже назовём его просто «Бриджуотер», он не обидится, потому что это титул, а не фамилия; и кто-нибудь из нас должен подавать ему кушанье за обедом и вообще оказывать разные услуги, какие потребуются.

Ну, всё это было нетрудно, и мы согласились. За обедом Джим прислуживал герцогу стоя и всё время спрашивал: «Не хочет ли ваша светлость того или другого?» – и всякий мог сразу заметить, что герцогу это очень нравится.

Зато старик надулся – совсем перестал разговаривать, и заметно было, что вся эта возня с герцогом ему очень не по вкусу. Видно было, что он чем-то расстроен. Вот немного погодя, после обеда, он и говорит:

– Послушайте-ка, герцог, мне, конечно, вас очень жалко, но только не вы один претерпели такие несчастья.

– Да?

– Да, не вы один. Не вас одного судьба жестоко низвергла с высоты.

– Увы!

– Да, не у вас одного имеется тайна рождения.

И старик тоже начинает рыдать, честное слово.

– Постойте! Что это вы?

– Герцог, можете вы сохранить мою тайну? – говорит старик, а сам всё рыдает.

– До самой смерти! – Герцог взял старика за руку, пожал её и говорит:

– Расскажите же мне тайну вашей жизни!

– Ваша светлость, я покойный дофин!

Ну, уж тут мы оба с Джимом вытаращили глаза. А герцог говорит:

– Вы… кто вы такой?

– Да, мой друг, это истинная правда – вы видите перед собой несчастного, без вести пропавшего дофина Людовика Семнадцатого, сына Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты[15]15
  Сын казнённого в 1793 г., во время французской буржуазной революции, короля Людовика XVI, наследный принц Шарль (Людовик XVII; 1785-1795) не царствовал; он был арестован якобинцами и умер от болезни в тюрьме. После реставрации Бурбонов (1815) были предприняты бесплодные попытки разыскать его труп в общей могиле, где он был похоронен. Отсюда легенда о «без вести пропавшем дофине».


[Закрыть].

– Вы! В ваши-то годы! Да нет! Вы, верно, покойный Карл Великий[16]16
  Карл Великий – французский король (768–814).


[Закрыть], вам самое меньшее лет шестьсот-семьсот.

– Всё это от несчастий, герцог, всё от несчастий! Несчастья породили эти седые волосы и эту преждевременную плешь. Да, джентльмены, вы видите перед собой законного короля Франции, в синей холстине и в нищете, изгнанника, страждущего и презираемого всеми!

И тут он разрыдался, да так, что мы с Джимом прямо не знали, что делать, – до того нам было его жалко. Принялись было утешать его, как раньше утешали герцога, но он сказал, что это ни к чему, одна только смерть положит всему конец и успокоит его, хотя иногда ему всё-таки делается как-то легче, если с ним обращаются соответственно его сану: становятся перед ним на одно колено, называют «ваше величество», за столом подают ему первому и не садятся в его присутствии, пока он не позволит.

Ну вот мы с Джимом и начали звать его «величеством», подавали ему то одно, то другое и не садились, пока он сам не велит. Это ему очень помогло – он скоро совсем развеселился и утешился.

Зато герцог обиделся, так как, видно, был не очень-то доволен таким оборотом дела; но всё-таки король обращался с ним по-дружески и даже рассказал, что его папаша-король был очень хорошего мнения о прадедушке герцога и вообще обо всех герцогах Бриджуотерских и часто приглашал их во дворец; однако герцог долго ещё дулся, пока наконец король не сказал ему:

– Похоже, что нам с вами долго придётся просидеть на этом плоту, герцог, так что какой вам смысл обижаться? Только хуже будет. Я ведь не виноват, что не родился герцогом, и вы не виноваты, что не родились королём, – зачем же расстраиваться? Надо всегда пользоваться случаем и устраиваться получше – вот я про что говорю, такое у меня правило. Неплохо, что мы с вами сюда попали, – еды тут много, жизнь привольная. Будет вам, герцог, давайте вашу руку, и помиримся!

Герцог пожал ему руку, и мы с Джимом очень этому обрадовались. Вся неловкость сразу пропала, и нам стало гораздо легче, потому что нет ничего хуже, как ссориться на плоту; самое главное, когда плывёшь на плоту, – это чтобы все были довольны, не ссорились и не злились друг на друга.

Я довольно скоро сообразил, что эти бродяги никакие не герцог и не король, а просто-напросто обманщики и мошенники самого последнего разбора. Но только я ничего им не сказал, даже и виду не подал, а помалкивал, и всё. Это всего лучше – так и врагов не наживёшь, и в беду не попадёшь. Хотят, чтобы мы их звали королями и герцогами, ну и пускай себе, лишь бы между собой не ссорились; даже и Джиму говорить про это не стоило, так что я ему ничего и не сказал.

Если я не научился от отца ничему хорошему, зато научился ладить с такими, как он: самое разумное – это не мешать им, пускай делают, что хотят.

Глава XX

Они стали нам задавать разные вопросы – всё допытывались, для чего мы так укрыли плот и почему стоим днём, вместо того чтобы плыть дальше, – может, Джим беглый? Я им сказал:

– Господь с вами! Да разве беглый негр побежит на Юг?

Они согласились, что не побежит. Мне надо было как-нибудь вывернуться, и я начал рассказывать:

– Мои родные жили в округе Пайк, в штате Миссури, там я и родился, только все они умерли, кроме меня, папаши и брата Айка. Папаша решил всё бросить и переехать на житьё к дяде Бену; у него маленькая ферма в сорока четырёх милях ниже Нового Орлеана. Папаша совсем обеднел, и долгов у него тоже было порядком, так что, когда он окончательно со всеми рассчитался, у него осталось всего-навсего шестнадцать долларов да наш негр Джим. С такими деньгами никак нельзя было доехать за тысячу четыреста миль, хотя бы и третьим классом. Ну, а когда река поднялась, папаше вдруг повезло: он поймал этот самый плот, и мы решили добраться на нём до Орлеана. Только папашино счастье недолго продержалось – ночью пароход наскочил на передний конец плота, и мы все попрыгали в воду и нырнули под колёса; мы-то с Джимом ничего – выплыли, а пьяный папаша и братец Айк, которому было всего четыре года, – они оба так и потонули. Ну, следующие дня два у нас было много хлопот, потому что всякие люди подплывали к нам в лодках и хотели забрать у меня Джима, говорили, что он, должно быть, беглый негр. Теперь мы днём всё больше стоим, а ночью нас никто не трогает.

Герцог сказал:

– Предоставьте это мне – я найду какой-нибудь способ, чтобы нам плыть днём, если понадобится. Я всё обдумаю и решу, как это устроить. На сегодня пускай всё останется так, как есть: мы, разумеется, не собираемся плыть днём мимо города – нам от этого может не поздоровиться.

К вечеру нахмурилось: похоже было, что собирается дождь; зарницы то и дело вспыхивали на краю неба, и листья затрепетали – сразу было видно, что идёт гроза. Герцог и король отправились с ревизией в шалаш – поглядеть, какие у нас там постели. У меня был соломенный тюфяк – лучше, чем у Джима; он спал на маисовом, а в маисовом тюфяке всегда попадаются кочерыжки и больно колют бока, а когда перевёртываешься, то маисовая солома шуршит, словно катаешься по куче сухих листьев, и шум такой, что поневоле просыпаешься. Так вот, герцог решил, что он возьмёт себе мой тюфяк, но король ему не позволил. Он заметил:

– Мне кажется, вы бы сами должны были понять, что мой сан выше и потому мне не подобает спать на маисовом тюфяке. Ваша светлость возьмёт себе маисовый тюфяк.

Мы с Джимом опять было испугались, думали – вдруг они снова поссорятся, и очень обрадовались, когда герцог сказал:

– Моя судьба быть втоптанным в грязь железной пятой деспотизма. Несчастья сокрушили мой некогда гордый дух: я уступаю и покоряюсь – таков мой жребий. Я один на всём свете и обречён страдать; что ж, я и это перенесу.

Мы двинулись в путь, как только совсем стемнело. Король велел нам держаться поближе к середине реки и не зажигать фонаря, пока мы не проплывём мимо города. Скоро мы завидели маленькую кучку огней – это и был город – и в темноте благополучно проскользнули мимо него. Проплыв ещё три четверти мили, мы вывесили наш сигнальный фонарь, а часам к десяти поднялся ветер, полил дождь, загремел гром, и молния засверкала вовсю; а король велел нам обоим стоять на вахте, пока гроза не пройдёт. Потом они с герцогом забрались в шалаш и улеглись спать. Я должен был сторожить после полуночи, только я всё равно не лёг бы, даже если бы у меня была постель, потому что не каждый день приходится видеть такую грозу.

Господи, как бушевал ветер! И каждую секунду или две вспыхивала такая молния, что становились видны белые гребешки волн на полмили кругом, и острова – словно пыльные сквозь сетку дождя, и деревья, которые гнулись от ветра; а потом как трахнет – бум! бум! бах! тра-та-та-та-та! – гром ударит, раскатится и затихнет, а потом – р-раз! – опять вспыхнет молния, и опять удар грома. Меня несколько раз чуть не смыло волной с плота, но я разделся догола, и теперь мне всё было нипочём. Насчёт коряг нам беспокоиться тоже не приходилось: молния то и дело сверкала и освещала всё кругом, так что коряги нам довольно хорошо были видны, и мы всегда успевали повернуть плот в ту или другую сторону и обойти их.

У меня, видите ли, была ночная вахта, но только к этому времени мне здорово захотелось спать, и Джим сказал, что посторожит за меня первую половину ночи; на этот счёт он всегда был молодец, говорить нечего. Я заполз в шалаш, но герцог с королём так развалились и раскинули ноги, что мне некуда было деваться; я лёг перед шалашом, – на дождь я не обращал никакого внимания, потому что было тепло и волны теперь были уже не такие высокие. Часов около двух, однако, опять поднялось волнение, и Джим хотел было меня разбудить, а потом передумал; ему показалось, что волны стали ниже и беды от них не будет; но он ошибся, потому что вдруг нахлынула высоченная волна и смыла меня за борт. Джим чуть не помер со смеху. Уж очень он был смешливый, другого такого негра я в жизни не видывал.

Я стал на вахту, а Джим улёгся и захрапел; скоро гроза совсем прошла, и как только в домиках на берегу зажёгся первый огонёк, я разбудил Джима, и мы с ним ввели плот в укромное место на дневную стоянку.

После завтрака король достал старую, замызганную колоду карт, и они с герцогом уселись играть в покер по пяти центов за партию. А когда им надоело играть, они принялись «составлять план кампании», как это у них называлось. Герцог порылся в своём саквояже, вытащил целую кипу маленьких печатных афиш и стал читать нам вслух. В одной афише говорилось, что «знаменитый доктор Арман де Монтальбан из Парижа прочтёт лекцию «О науке френологии» – там-то и там-то, такого числа, такого-то месяца, вход десять центов, – и будет «составлять определения характера за двадцать пять центов с человека». Герцог сказал, что он и есть этот самый доктор. В другой афише он именовался «всемирно известным трагиком, исполнителем шекспировских пьес, Гарриком Младшим из лондонского театра «Друри-Лейн». В остальных афишах он под другими фамилиями тоже проделывал разные удивительные вещи: например, отыскивал воду и золото с помощью орехового прута, снимал заклятия и так далее. В конце концов он сказал:

– А всё-таки трагическая муза мне всего милей. Вам не приходилось выступать на сцене, ваше величество?

– Нет, – говорит король.

– Ну, так придётся, ваше бывшее величество, и не дальше чем через три дня, – говорит герцог. – В первом же подходящем городе мы снимем зал и представим поединок из «Ричарда Третьего» и сцену на балконе из «Ромео и Джульетты». Как вам это нравится?

– Я, конечно, стою за всякое прибыльное дело, но только, знаете ли, я ведь ничего не смыслю в актёрской игре, да и видеть актёров мне почти не приходилось. Когда мой папа приглашал их во дворец, я был ещё совсем мальчишкой. А вы думаете, вам удастся меня научить?

– Ещё бы! Это легче лёгкого.

– Ну, тогда ладно. У меня давно уже руки чешутся – хочется попробовать что-нибудь новенькое. Давайте сейчас же и начнём.

Тут герцог рассказал ему всё, что полагается: кто такой был Ромео и кто такая Джульетта, и прибавил, что сам он привык играть Ромео, так что королю придётся быть Джульеттой.

– Так ведь если Джульетта совсем молоденькая, не покажется ли всё-таки странно, что у неё такая лысина и седые баки?

– Ну что вы! Не беспокойтесь – этим деревенским олухам и в голову не придёт усомниться. А потом, вы же будете в костюме, это совсем другое дело: Джульетта на балконе, вышла перед сном полюбоваться на луну, она в ночной рубашке и чепчике с оборками. А вот и костюмы для этих ролей.

Он вытащил два-три костюма из занавесочного ситца и сказал, что это средневековые доспехи для Ричарда Третьего и его противника, и ещё длинную ночную рубашку из белого коленкора и чепец с оборками. Король успокоился. Тогда герцог достал свою книжку и начал читать роли самым внушительным и торжественным голосом; расхаживая по плоту, он показывал, как это надо играть; потом отдал королю книжку и велел ему выучить роль наизусть.

Милями тремя ниже излучины стоял какой-то маленький городишко, и после обеда герцог сказал, что он придумал одну штуку и теперь мы можем плыть и днём, нисколько не опасаясь за Джима; надо только съездить в город и всё подготовить. Король решил тоже поехать и посмотреть, не подвернётся ли что-нибудь подходящее. У нас вышел весь кофе, поэтому Джим сказал, чтоб и я поехал с ними и купил.

Когда мы добрались до города, там всё словно вымерло. На улицах было пусто и совсем тихо, будто в воскресенье. Мы разыскали где-то на задворках больного негра, который грелся на солнышке, и узнали от него, что весь город, кроме больных да старых и малых, отправился за две мили в лес, на молитвенное собрание. Король спросил, как туда пройти, и сказал, что постарается выколотить из этого молитвенного собрания всё, что можно, и мне тоже позволил пойти с ним.

Герцог сказал, что ему нужно в типографию. Мы её скоро нашли в маленьком помещении над плотничьей мастерской; все плотники и наборщики ушли на молитвенное собрание и даже двери не заперли.

Помещение было грязное, заваленное всяким хламом, на стенах везде были чернильные пятна и объявления насчёт беглых негров и продажных лошадей. Герцог снял пиджак и сказал, что больше ему ничего не нужно. Тогда мы с королём отправились на молитвенное собрание.

Мы попали туда часа через полтора, мокрые хоть выжми, потому что день был ужасно жаркий. Там собралось не меньше тысячи человек со всей округи, многие приехали миль за двадцать.

В лесу было полным-полно лошадей, запряжённых в повозки и привязанных где придётся; они жевали овёс из кормушек и били копытами, отгоняя мух. Под навесами, сооружёнными из кольев и покрытыми зелёными ветвями, продавались имбирные пряники, лимонад, целые горы арбузов, молодой кукурузы и прочей зелени.

Проповеди слушали под такими же навесами, только они были побольше и битком набиты народом. Скамейки там были сколочены из горбылей, с нижней, круглой, стороны в них провертели дыры и вбили туда палки вместо ножек. Спинок у скамей не было. Для проповедников под каждым навесом устроили высокий помост.

Женщины были в соломенных шляпках, некоторые – в полушерстяных платьях, другие – в бумажных, а кто помоложе – в ситцевых. Кое-кто из молодых людей пришёл босиком, а ребятишки бегали в одних холщовых рубашках. Старухи вязали, молодёжь потихоньку перемигивалась.

Под первым навесом, к которому мы подошли, проповедник читал молитву. Прочтёт две строчки, и все подхватят их хором, и выходило очень торжественно – сколько было народу и все пели с таким воодушевлением; потом проповедник прочтёт следующие две строчки, а хор их повторит, и так далее. Молящиеся воодушевлялись всё больше и больше и пели всё громче и громче, и под конец некоторые застонали, а другие завопили. Тут проповедник начал проповедовать, и тоже не как-нибудь, а с увлечением: сначала перегнулся на одну сторону помоста, потом на другую, потом наклонился вперёд, двигая руками и всем туловищем и выкрикивая каждое слово во всё горло. Время от времени он поднимал кверху раскрытую Библию и повёртывал её то в одну сторону, то в другую, выкрикивая: «Вот медный змий в пустыне! Воззрите на него и исцелитесь!» И все откликались: «Слава тебе, боже! А-а-минь!»

Потом он стал проповедовать дальше, а слушатели кто рыдал, кто плакал, кто восклицал «аминь».

– Придите на скамью, кающиеся! Придите, омрачённые грехом! (Аминь!) Придите, больные и страждущие! (Аминь!) Придите, хромые, слепые и увечные! (Аминь!) Придите, нуждающиеся и обременённые, погрязшие в стыде! (А-аминь!) Придите, все усталые, измученные и обиженные! Придите, падшие духом! Придите, сокрушённые сердцем! Придите в рубище, не омытые от греха! Хлынули воды очищения! Врата райские открылись перед вами! Войдите в них и успокойтесь! (А-аминь! Аллилуйя, аллилуйя, слава тебе!) И так далее.

Из-за криков и рыданий уже нельзя было разобрать, что говорит проповедник. То там, то здесь люди поднимались со своих мест и изо всех сил старались пробиться к скамье кающихся, заливаясь слезами; а когда все кающиеся собрались к передним скамейкам, они начали петь, выкликать и бросаться плашмя на солому, как полоумные.

Не успел я опомниться, как король тоже присоединился к кающимся и кричал громче всех, а потом полез на помост. Проповедник попросил его поговорить с народом, и король изъявил согласие. Он рассказал, что был пиратом, тридцать лет был пиратом и плавал в Индийском океане, но этой весной большую часть его шайки перебили в стычке, вот он и приехал на родину набрать новых людей, да, слава богу, его обокрали вчера ночью и высадили с парохода без единого цента в кармане, и он очень этому рад; лучше этого с ним ничего не могло случиться, потому что он стал теперь новым человеком и счастлив первый раз в жизни. Как он ни беден, он постарается опять добраться до Индийского океана и всю свою жизнь положит на то, чтобы обращать пиратов на путь истины; ему это легче, чем кому-либо другому, потому что все пиратские шайки на Индийском океане он знает наперечёт; и хотя без денег он доберётся туда не скоро, всё же он туда попадёт непременно и каждый раз, обратив пирата, будет говорить: «Не благодарите меня, я этого не заслужил, всё это сделали добрые жители Поквилла, братья и благодетели рода человеческого, и их добрый проповедник, верный друг всякого пирата».

И тут он залился слезами, а вместе с ним заплакали и все прочие. Потом кто-то крикнул:

– Устроим для него сбор, устроим сбор!

Человек десять сорвались было с места, но кто-то сказал: