Текст книги "Приключения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава XXXVI

В ту ночь, как только все уснули, мы спустились во двор по громоотводу, затворились в сарайчике, высыпали на пол кучу гнилушек и принялись за работу. Мы расчистили себе место, футов в пять или шесть, вдоль нижнего бревна. Том сказал, что это будет как раз за кроватью Джима, под неё мы и подведём подкоп, а когда кончим работу, никто даже не узнает, что там есть дыра, потому, что одеяло у Джима висит чуть не до самой земли, и только если его приподнимешь и заглянешь под кровать, тогда будет видно. Мы копали и копали ножами чуть не до полуночи, устали, как собаки, и руки себе натёрли до волдырей, а толку было мало. Наконец я говорю:

– Знаешь, Том Сойер, это не на тридцать семь лет работа, а, пожалуй, и на все тридцать восемь.

Он ничего не ответил, только вздохнул, а после того скоро бросил копать. Вижу, задумался и думал довольно долго; потом говорит:

– Не стоит и стараться, Гек; ничего не выйдет. Если бы мы были узники, ну тогда ещё так, потому что времени у них сколько угодно, торопиться некуда; да и копать пришлось бы пять минут в день, пока сменяют часовых, так что волдырей на руках не было бы; вот мы и копали бы себе год за годом, и всё было бы правильно – так, как полагается. А теперь нам дурака валять некогда, надо поскорей, времени лишнего у нас нет. Если мы ещё одну ночь так прокопаем, придётся на неделю бросать работу, пока волдыри не пройдут, – раньше, пожалуй, мы и ножа в руки взять не сможем.

– Так что же нам делать, Том?

– Я тебе скажу что. Может, это и неправильно, и нехорошо, и против нравственности, и нас за это осудят, если узнают, но только другого способа всё равно нет: будем копать мотыгами, а вообразим, будто это ножи.

– Вот это дело! – говорю. – Ну, Том Сойер, голова у тебя и раньше здорово работала, а теперь ещё лучше. Мотыги – это вещь, а что нехорошо и против нравственности, так мне на это ровным счётом наплевать. Когда мне вздумается украсть негра, или арбуз, или учебник из воскресной школы, я разбираться не стану, как там по правилам полагается делать, лишь бы было сделано. Что мне нужно – так это негр, или арбуз, или учебник; если мотыгой ловчее, так я мотыгой и откопаю этого негра, или там арбуз, или учебник; а твои авторитеты пускай думают, что хотят, я за них и дохлой крысы не дам.

– Ну что ж, – говорит, – в таком деле можно и вообразить что-нибудь, и мотыгу пустить в ход; а если бы не это, я и сам был бы против, не позволил бы себе нарушать правила: что полагается, то полагается, а что нет – то нет; и если кто знает, как надо, тому нельзя действовать без разбору, как попало. Это тебе можно откапывать Джима мотыгой, просто так, ничего не воображая, потому что ты ровно ничего не смыслишь; а мне нельзя, потому что я знаю, как полагается. Дай сюда нож!

У него был ножик, но я всё-таки подал ему свой. Он швырнул его на землю и говорит:

– Дай сюда нож!

Я сначала не знал, что делать, потом сообразил. Порылся в куче старья, разыскал кирку и подаю ему, а он схватил и давай копать и ни слова мне не говорит.

Он и всегда был такой привередник. Всё у него по правилам. Я взял тогда лопату, и мы с ним давай орудовать то киркой, то лопатой, так что только комья летели. Копали мы, должно быть, полчаса – больше не могли, очень устали, и то получилась порядочная дыра. Я поднялся к себе наверх, подошёл к окну и вижу: Том старается вовсю – хочет влезть по громоотводу, только ничего у него не получается с волдырями на руках. В конце концов он сказал:

– Ничего не выходит, никак не могу влезть. Как по-твоему, что мне делать? Может, придумаешь что-нибудь?

– Да, – говорю, – только это, пожалуй, против правил. Ступай по лестнице, а вообрази, будто это громоотвод.

Так он и сделал.

На другой день Том стащил в большом доме оловянную ложку и медный подсвечник, чтобы наделать Джиму перьев, и ещё шесть сальных свечей; а я всё слонялся вокруг негритянских хижин, поджидая удобного случая, и стащил три жестяные тарелки. Том сказал, что этого мало, а я ответил, что всё равно никто этих тарелок не увидит, потому что, когда Джим выбросит их в окно, они упадут в бурьян около собачьей конуры, мы их тогда подберём, – и пускай он опять на них пишет. Том успокоился и сказал:

– Теперь надо подумать, как переправить вещи Джиму.

– Протащим их в дыру, – говорю, – когда кончим копать.

Он только посмотрел на меня с презрением и выразился в таком роде, что будто бы отродясь не слыхал про такое идиотство, а потом опять стал думать. И в конце концов сказал, что наметил два-три способа, только останавливаться на каком-нибудь из них пока нет надобности. Сказал, что сначала надо поговорить с Джимом.

В этот вечер мы спустились по громоотводу в начале одиннадцатого, захватили с собой одну свечку, постояли под окошком у Джима и услышали, что он храпит; тогда мы бросили свечку в окно, но он не проснулся. Мы начали копать киркой и лопатой, и часа через два с половиной вся работа была кончена. Мы влезли под кровать к Джиму, а там и в хибарку, пошарили ощупью, нашли свечку, зажгли её и сначала постояли около Джима, поглядели, какой он, – оказалось, что крепкий и здоровый с виду, – а потом стали будить его потихоньку. Он так нам обрадовался, что чуть не заплакал, называл нас «голубчиками» и всякими ласковыми именами, потом захотел, чтобы мы сейчас же принесли откуда-нибудь зубило, сняли цепь у него с ноги и убежали бы вместе с ним, не теряя ни минуты. Но Том доказал ему, что это будет не по правилам, сел к нему на кровать и рассказал, какие у нас планы и как мы всё это переменим в один миг, если поднимется тревога; и что бояться ему нечего – мы его освободим обязательно.

Тогда Джим согласился и сказал: пускай всё так и будет. И мы ещё долго с ним сидели; сначала толковали про старые времена, а после Том стал его про всё расспрашивать, и когда узнал, что дядя Сайлас приходит чуть ли не каждый день и молится вместе с ним, а тётя Салли забегает узнать, хорошо ли ему тут и сыт ли он, – добрей и быть нельзя! – то сказал:

– Ну, теперь я знаю, как это устроить. Мы тебе кое-что будем посылать с ними.

Я ему говорю:

– Вот это ты напрасно, про такое идиотство я отроду не слыхал!

Но он даже не обратил внимания на мои слова, и продолжал рассказывать дальше. Он и всегда был такой, если что задумает. Он сказал Джиму, что мы доставим ему пирог с лестницей и другие крупные вещи через Ната – того негра, который носит ему еду, а ему надо только глядеть в оба, ничему не удивляться и только стараться, чтобы Нат не видел, как он их достанет. А вещи помельче мы будем класть дяде в карманы, и Джиму надо только будет их оттуда незаметно вытащить; будем также привязывать к тесёмкам тёткиного фартука или класть ей в карман, когда подвернётся случай. Сказал ему также, какие это будут вещи и для чего они. А ещё Том научил его, как вести дневник на рубашке, и всему, чему следует. Всё ему рассказал. Джим никак не мог понять, зачем всё это надо, но решил, что нам лучше знать, раз мы белые; в общем, он остался доволен и сказал, что так всё и сделает, как Том велел.

У Джима было много табаку и трубок из маисовых початков, так что мы очень неплохо провели время; потом вылезли обратно в дыру и пошли спать, только руки у нас были все ободранные. Том очень радовался, говорил, что ещё никогда у него не было такой весёлой игры и такой богатой пищи для ума; и если бы только он узнал, как это сделать, он бы всю жизнь в неё играл, а потом завещал бы нашим детям освободить Джима, потому что Джим, конечно, со временем привыкнет и ему всё больше и больше будет здесь нравиться. Он сказал, что это дело можно растянуть лет на восемьдесят и поставить рекорд. И тогда все, кто в нём участвовал, прославятся, и мы тоже прославимся.

Утром мы пошли к поленнице и изрубили подсвечник топором на мелкие части, и Том положил их вместе с ложкой к себе в карман. Потом мы пошли к негритянским хижинам, и, пока я разговорами отводил негру глаза, Том засунул кусок подсвечника в маисовую лепёшку, которая лежала в миске для Джима, а после того мы проводили Ната к Джиму, чтобы посмотреть, что получится. И получилось замечательно: Джим откусил кусок лепёшки и чуть не обломал все зубы – лучше и быть не могло. Том Сойер сам так сказал. Джим и виду не подал, сказал, что это, должно быть, камешек или ещё что-нибудь попалось в хлебе – это бывает, знаете ли, – только после этого он никогда ничего не кусал так прямо, а сначала всегда возьмёт и потыкает вилкой местах в трёх-четырёх.

И вот стоим мы в темноте, как вдруг из-под Джимовой кровати выскакивают две собаки, а там ещё и ещё, пока не набралось штук одиннадцать, так что прямо-таки негде было повернуться. Ей-богу, мы забыли запереть дверь в пристройке! А негр Нат как заорёт: «Ведьмы!» – повалился на пол среди собак и стонет, точно помирать собрался. Том распахнул дверь настежь и выкинул на двор кусок мяса из Джимовой миски; собаки бросились за мясом, а Том в одну секунду выбежал, тут же вернулся и захлопнул дверь, – и я понял, что дверь в сарайчик он тоже успел прикрыть, – а потом стал обрабатывать негра – всё уговаривал его, утешал и расспрашивал, уж не померещилось ли ему что-нибудь. Негр встал, поморгал глазами и говорит:

– Мистер Сид, вы небось скажете, что я дурак; только помереть мне на этом самом месте, если я своими глазами не видел целый мильон собак, или чертей, или я уж не знаю кого! Ей-богу, видел! Мистер Сид, я их чувствовал, – да, сэр! – они по мне ходили, по всему телу. Ну, попадись только мне в руки какая-нибудь ведьма, пускай хоть бы один-единственный разок, – уж я бы ей показал! А лучше оставили бы они меня в покое, больше я ничего не прошу.

Том сказал:

– Ладно, я тебе скажу, что я думаю. Почему они сюда прибегают всякий раз, когда этот беглый негр завтракает? Потому что есть хотят – вот почему. Ты им испеки заколдованный пирог – вот что тебе надо сделать.

– Господи, мистер Сид, да как же я испеку такой пирог? Я и не знаю, как его печь. Даже и не слыхивал отродясь про такие пироги.

– Ну что ж, тогда придётся мне самому печь.

– Неужто испечёте, голубчик? Испеките, да я вам за это что угодно – в ножки поклонюсь, вот как!

– Ладно уж, испеку, раз это для тебя: ты ведь к нам хорошо относился, беглого негра нам показал. Только уж смотри будь поосторожней. Когда мы придём, ты повернись к нам спиной, и боже тебя упаси глядеть, что мы будем класть в миску! И когда Джим будет вынимать пирог, тоже не гляди – мало ли что может случиться, я почём знаю! А главное, не трогай ничего заколдованного.

– Не трогать? Да господь с вами, мистер Сид! Я и пальцем ни до чего не дотронусь, хоть озолоти меня!

Глава XXXVII

Это дело мы уладили; потом пошли на задний двор, к мусорной куче, где валялись старые сапоги, тряпки, битые бутылки, дырявые кастрюльки и прочий хлам, покопались в нём и разыскали старый жестяной таз, заткнули получше дырки, чтобы испечь в нём пирог, спустились в погреб и насыпали полный таз муки, а оттуда пошли завтракать. По дороге нам попалось два обойных гвоздя, и Том сказал, что они пригодятся узнику – выцарапать ими на стене темницы своё имя и свои злоключения; один гвоздь мы положили в карман фартука тёти Салли, который висел на стуле, а другой заткнули за ленту на шляпе дяди Сайласа, что лежала на конторке: от детей мы слышали, что папа с мамой собираются сегодня утром пойти к беглому негру. Потом мы сели за стол, и Том опустил оловянную ложку в дядин карман. Только тёти Салли ещё не было – пришлось её дожидаться. А когда она сошла к завтраку, то была вся красная и сердитая и едва дождалась молитвы; одной рукой она разливала кофе, а другой всё время стукала напёрстком по голове того из ребят, который подвёртывался под руку, а потом и говорит:

– Я искала-искала, весь дом перевернула и просто ума не приложу, куда могла деваться твоя другая рубашка!

Сердце у меня упало и запуталось в кишках, и кусок маисовой лепёшки стал поперёк горла; я закашлялся, кусок у меня выскочил, полетел через стол и угодил в глаз одному из ребятишек, так что он завертелся, как червяк на крючке, и заорал во всё горло; а Том даже весь посинел от страха. И с четверть минуты или около того наше положение было незавидное, и я бы свою долю продал за полцены, если бы нашёлся покупатель. Но после этого мы скоро успокоились – это только от неожиданности нас как будто вышибло из колеи. Дядя Сайлас сказал:

– Удивительное дело, я и сам ничего не понимаю. Отлично помню, что я её снял, потому что…

– Потому что на тебе надета одна рубашка, а не две. Тебя послушай только! Вот я так действительно знаю, что ты её снял, лучше тебя знаю, потому что вчера она сушилась на верёвке – я своими глазами её видела. А теперь рубашка пропала, вот тебе и всё! Будешь теперь носить красную фланелевую фуфайку, пока я не выберу время сшить тебе новую. За два года это уж третью рубашку тебе приходится шить. Горят они на тебе, что ли? Просто не понимаю, что ты с ними делаешь, только и знай – шей тебе рубашки! В твои годы пора бы научиться беречь вещи!

– Знаю, Салли, я уж стараюсь беречь, как только можно. Но тут не я один виноват – ты же знаешь, что я их только и вижу, пока они на мне, а ведь не мог же я сам с себя потерять рубашку!

– Ну, это уж не твоя вина, Сайлас: было бы можно, так ты бы её потерял, я думаю. Ведь не только эта рубашка пропала. И ложка тоже пропала, да и это ещё не всё. Было десять ложек, а теперь стало всего девять. Ну, рубашку, я думаю, телёнок сжевал, но ложку-то он не мог проглотить, это уж верно.

– А ещё что пропало, Салли?

– Полдюжины свечей пропало – вот что пропало! Может, крысы их съели? Я думаю, что это они; удивительно, как они весь дом ещё не изгрызли! Ты всё собираешься заделать дыры и никак не можешь собраться; будь они похитрей, так спали бы у тебя на голове, а ты бы ничего не почуял. Но ведь не крысы же стащили ложку, уж это-то я знаю!

– Ну, Салли, виноват, сознаюсь, – это моя оплошность. Завтра же обязательно заделаю все дыры!

– Куда так спешить, и в будущем году ещё успеется. Матильда Энджелина Араминта Фелпс!

Трах! – напёрсток стукнул, и девочка вытащила руку из сахарницы и смирно уселась на месте. Вдруг прибегает негритянка и говорит:

– Миссис Салли, у нас простыня пропала!

– Простыня пропала! Ах ты господи!

– Я сегодня же заткну все дыры, – говорит дядя Сайлас, а сам, видно, расстроился.

– Замолчи ты, пожалуйста! Крысы, что ли, стянули простыню! Как же это она пропала, Лиза?

– Ей-богу, не знаю, миссис Салли. Вчера висела на верёвке, а теперь пропала: нет её там.

– Ну, должно быть, светопреставление начинается. Ничего подобного не видывала, сколько живу на свете! Рубашка, простыня, ложка и полдюжины свечей…

– Миссис, – вбегает молодая мулатка, – медный подсвечник куда-то девался!

– Убирайся вон отсюда, дрянь этакая! А то как запущу в тебя кофейником!..

Тётя Салли просто вся кипела. Вижу – надо удирать при первой возможности; улизну, думаю, потихоньку и буду сидеть в лесу, пока гроза не пройдёт. А тётя Салли развоевалась, просто удержу нет, зато все остальные притихли и присмирели; и вдруг дядя Сайлас выуживает из кармана эту самую ложку, и вид у него довольно глупый. Тётя Салли всплеснула руками и замолчала, разинув рот, – а мне захотелось убраться куда-нибудь подальше, – но ненадолго, потому что она сейчас же сказала:

– Ну, так я и думала! Значит, она всё время была у тебя в кармане; надо полагать, и всё остальное тоже там. Как она туда попала?

– Право, не знаю, Салли, – говорит дядя, вроде как бы оправдываясь, – а не то я бы тебе сказал. Перед завтраком я сидел и читал «Деяния апостолов», главу семнадцатую, и, должно быть, нечаянно положил в карман ложку вместо Евангелия… наверно, так, потому что Евангелия у меня в кармане нет. Сейчас пойду посмотрю: если Евангелие там лежит, значит, я положил его не в карман, а на стол и взял ложку, а после того…

– Ради бога, замолчи! Дайте мне покой! Убирайтесь отсюда все, все до единого, и не подходите ко мне, пока я не успокоюсь!

Я бы её услышал, даже если бы она шептала про себя, а не кричала так, и встал бы и послушался, даже если бы лежал мёртвый. Когда мы проходили через гостиную, старик взял свою шляпу, и гвоздь упал на пол; тогда он просто подобрал его, положил на каминную полку и вышел – и даже ничего не сказал. Том всё это видел, вспомнил про ложку и сказал:

– Нет, с ним никаких вещей посылать нельзя, он ненадёжен. – Потом прибавил: – А всё-таки он нам здорово помог с этой ложкой, сам того не зная, и мы ему тоже поможем – и опять-таки он знать не будет: давай заткнём эти крысиные норы!

Внизу, в погребе, оказалась пропасть крысиных нор, и мы возились целый час, зато уж все заделали как следует, прочно и аккуратно. Потом слышим на лестнице шаги – мы скорей потушили свечку и спрятались; смотрим – идёт наш старик со свечкой в одной руке и с целой охапкой всякой всячины в другой, и такой рассеянный – тычется, как во сне. Сначала сунулся к одной норе, потом к другой – все по очереди обошёл. Потом задумался и стоял, должно быть, минут пять, обирая сало со свечки; потом повернулся и побрёл к лестнице, еле-еле, будто сонный, а сам говорит: «Хоть убей, не помню, когда я это сделал! Вот надо было бы сказать ей, что зря она из-за крыс меня ругала. Ну да уж ладно, пускай! Всё равно никакого толку не выйдет», – и стал подниматься по лестнице, а сам бормочет что-то. А за ним и мы ушли. Очень хороший был старик! Он и сейчас такой!

Том очень беспокоился, как же нам быть с ложкой, сказал, что без ложки нам никак нельзя, и стал думать. Сообразил всё как следует, а потом сказал мне, что делать. Вот мы всё и вертелись около корзины с ложками, пока не увидели, что тётя Салли идёт; тогда Том стал пересчитывать ложки и класть их рядом с корзинкой; я спрятал одну в рукав, а Том и говорит:

– Знаете, тётя Салли, а всё-таки ложек только девять.

Она говорит:

– Ступай играть и не приставай ко мне! Мне лучше знать, я сама их считала.

– Я тоже два раза пересчитал, тётя, и всё-таки получается девять.

Она, видно, из себя выходит, но, конечно, стала считать, да всякий на её месте стал бы.

– Бог знает, что такое! И правда, всего девять! – говорит она. – А, да пропади они совсем, придётся считать ещё раз!

Я подсунул ей ту ложку, что была у меня в рукаве, она пересчитала и говорит:

– Вот ещё напасть – опять их десять!

А сама и сердится, и не знает, что делать. А Том говорит:

– Нет, тётя, не может быть, чтобы было десять.

– Что ж ты, болван, не видел, как я считала?

– Видел, да только…

– Ну ладно, я ещё раз сочту.

Я опять стянул одну, и опять получилось девять, как и в тот раз. Ну, она прямо рвала и метала, даже вся дрожит – до того взбеленилась. А сама всё считает и считает и уж до того запуталась, что корзину стала считать вместе с ложками, и оттого три раза у неё получилось правильно, а другие три раза – неправильно. Тут она как схватит корзинку и шварк её в угол – кошку чуть не убила; потом велела нам убираться и не мешать ей, а если мы до обеда ещё раз попадёмся ей на глаза, она нас выдерет. Мы взяли эту лишнюю ложку да и сунули ей в карман, пока она нас отчитывала, и Джим получил ложку вместе с гвоздём, всё как следует, ещё до обеда. Мы остались очень довольны и Том сказал, что для такого дела стоило потрудиться, потому что ей теперь этих ложек ни за что не сосчитать, хоть убей, – всё будет сбиваться; и правильно сочтёт, да себе не поверит; а ещё денька три посчитает – у неё и совсем голова кругом пойдёт, тогда она бросит считать эти ложки да ещё пристукнет на месте всякого, кто только попросит их сосчитать.

Вечером мы опять повесили ту простыню на верёвку и украли другую, у тёти Салли из шкафа, и два дня подряд только тем и занимались: то повесим, то опять, стащим, пока она не сбилась со счёта и не сказала, что ей наплевать, сколько у неё простынь, – не губить же из-за них свою душу! Считать она больше ни за что на свете не станет, лучше умрёт.

Так что насчёт рубашки, простыни, ложки и свечей нам нечего было беспокоиться – обошлось: тут и телёнок помог, и крысы, и путаница в счёте; ну а с подсвечником тоже как-нибудь дело обойдётся, это не важно.

Зато с пирогом была возня: мы с ним просто замучились. Мы его месили в лесу и пекли там же; в конце концов всё сделали, и довольно прилично, но не в один день; мы извели три полных таза муки, пока его состряпали, обожгли себе все руки, и глаза разъело дымом; нам, понимаете ли, нужна была одна только корка, а она никак не держалась, всё проваливалась. Но в конце концов мы всё-таки придумали, как надо сделать: положить в пирог лестницу да так и запечь вместе. Вот на другую ночь мы уселись вместе с Джимом, порвали всю простыню на узенькие полоски и свили их вместе, и ещё до рассвета получилась у нас замечательная верёвка, хоть человека на ней вешай. Мы вообразили, будто делали её девять месяцев.

А перед обедом мы отнесли её в лес, но только в пирог она не влезла. Если б понадобилось, этой верёвки хватило бы на сорок пирогов, раз мы её сделали из целой простыни; осталось бы и на суп, и на колбасы, и на что угодно. Целый обед можно было приготовить. Но нам это было ни к чему. Нам было нужно ровно столько, сколько могло влезть в пирог, а остальное мы выбросили. В умывальном тазу мы никаких пирогов не пекли – боялись, что замазка отвалится; зато у дяди Сайласа оказалась замечательная медная грелка с длинной деревянной ручкой, он ею очень дорожил, потому что какой-то там благородный предок привёз её из Англии вместе с Вильгельмом Завоевателем[26]26
  Вильгельм Завоеватель – норманнский герцог, который в 1066 г. высадился на остров Британия и завоевал его; к колонизации Америки он, естественно, никакого отношения не имел.


[Закрыть] на «Мейфлауэре»[27]27
  «Мейфлауэр» (Майский цветок) – судно, которое в 1620 г. привезло к берегам Америки сто поселенцев, основавших первую колонию «Новая Англия».


[Закрыть] или ещё на каком-то из первых кораблей и спрятал на чердаке вместе со всяким старьём и другими ценными вещами; и не то чтобы они дорого стоили – они вовсе ничего не стоили, а просто были ему дороги как память; так вот мы её стащили потихоньку и отнесли в лес; но только сначала пироги в ней тоже не удавались – мы не умели их печь, а зато в последний раз здорово получилось. Мы взяли грелку, обмазали её внутри тестом, поставили на уголья, запихали туда верёвку, опять обмазали сверху тестом, накрыли крышкой и засыпали горячими угольями, а сами стояли шагах в пяти и держали её за длинную ручку, так что было и не жарко и удобно, и через четверть часа испёкся пирог, да такой, что одно загляденье. Только тому, кто стал бы есть этот пирог, надо было бы сначала запасти пачек сто зубочисток, да и живот бы у него заболел от этой верёвочной лестницы – небось скрючило бы в три погибели! Не скоро запросил бы еды, я-то уж знаю!

Нат не стал смотреть, как мы клали заколдованный пирог Джиму в миску, а в самый низ, под провизию, мы сунули три жестяные тарелки, и Джим всё это получил в полном порядке; а как только остался один, разломал пирог и спрятал верёвочную лестницу к себе в тюфяк, а потом нацарапал какие-то каракули на тарелке и выбросил её в окно.