Текст книги "Приключения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

– Пускай он сам обойдёт всех со шляпой!

Все согласились на это, и проповедник тоже.

И вот король пошёл в обход со шляпой, утирая слёзы, а по дороге благословлял всех, благодарил и расхваливал за то, что они так добры к бедным пиратам в далёких морях; и самые хорошенькие девушки то и дело вставали с места и со слезами на глазах просили позволения поцеловать его – просто так, на память, а он всегда соглашался и некоторых обнимал и целовал раз пять-шесть подряд; все его приглашали погостить у них в городе ещё недельку, звали его пожить к себе в дом и говорили, что сочтут это за честь, но он отвечал, что ничем не может быть полезен, раз сегодня кончается молитвенное собрание, а кроме того, ему не терпится поскорей добраться до Индийского океана и там обращать пиратов на путь истины.

Когда мы вернулись на плот и король стал подсчитывать выручку, оказалось, что он собрал восемьдесят семь долларов семьдесят пять центов. Да ещё по дороге прихватил большую бутыль виски в три галлона, которую нашёл в лесу под повозкой.

Король сказал, что ежели всё это сложить вместе, то за один день он ещё никогда столько не добывал проповедью. Он сказал, что тут и разговаривать нечего: язычники просто никуда не годятся по сравнению с пиратами, когда нужно обработать молитвенное собрание.

Пока не явился король, герцогу тоже казалось, что он заработал недурно, но после того он переменил мнение. Он набрал и отпечатал в типографии два маленьких объявления для фермеров – о продаже лошадей и принял деньги: четыре доллара. Кроме того, он принял ещё на десять долларов объявлений для газеты и сказал, что напечатает их за четыре доллара, если ему уплатят вперёд, и они согласились. Подписаться на газету стоило два доллара в год, а он взял с трёх подписчиков по полдоллара, с тем что они ему заплатят вперёд; подписчики хотели заплатить, как всегда, дровами и луком, но герцог сказал, что только что купил типографию и снизил расценки сколько мог, а теперь собирается вести дела за наличный расчёт. Он набрал ещё стихи, которые сочинил сам из своей головы, – три куплета, очень грустные и трогательные, а начинались они так: «Разбей, холодный свет, моё больное сердце!» – набрал, оставил им набор, готовый для печати, и ничего за это не взял. Так вот, за всё это он получил девять с половиной долларов и сказал, что ради этих денег ему пришлось на совесть попотеть целый день.

Потом он показал нам другое маленькое объявление, за которое он тоже ничего не взял, потому что напечатал его для нас. На картинке был нарисован беглый негр с узлом на палке через плечо, а внизу было напечатано: «200 долларов награды». Дальше рассказывалось про Джима, и все его приметы были описаны точка в точку. Там говорилось, что он убежал прошлой зимой с плантации Сент-Жак, в сорока милях от Нового Орлеана, и надо полагать, что бежал на Север, а кто его поймает и доставит обратно, тот получит награду, и расходы ему будут оплачены.

– Ну вот, – сказал герцог, – теперь, если понадобится, мы можем плыть и днём. Как только мы завидим, что кто-нибудь к нам подъезжает, сейчас же свяжем Джима по рукам и по ногам верёвкой, положим его в шалаш, покажем вот это объявление и будем говорить, что мы его поймали выше по реке, а на пароход денег у нас нет, вот мы и взяли этот плот взаймы, по знакомству, и теперь едем получать награду. Кандалы и цепи были бы на Джиме ещё лучше, только это нам не к лицу при нашей бедности, вроде как золото и серебро. А верёвки – это как раз то, что требуется: надо выдерживать стиль, как говорится у нас на сцене.

Все мы нашли, что герцог очень ловко придумал: теперь нам без всякой помехи можно будет ехать и днём. За эту ночь мы успеем проехать достаточно, чтобы убраться подальше от шума, который поднимется в этом городке после работы герцога в типографии; а потом нам можно будет и не прятаться, если захотим.

Мы притаились и сидели на одном месте часов до десяти вечера, а потом потихоньку отчалили и выплыли на середину реки, подальше от города, и не вывешивали фонаря, пока город совсем не скрылся из виду.

Когда Джим стал будить меня в четыре часа утра на вахту, он спросил:

– Гек, как ты думаешь, попадутся нам ещё короли по дороге?

– Нет… Думаю, что вряд ли.

– Ну, тогда ещё ничего, – говорит он. – Один или два туда-сюда, этого нам за глаза хватит. Наш всегда пьян в стельку, да и герцог тоже хорош.

Оказывается, Джим просил герцога сказать что-нибудь по-французски – так только, чтобы послушать, на что это похоже, но тот сказал, что так давно живёт в Америке и столько перенёс несчастий, что совсем позабыл французский язык.

Глава XXI

Солнце уже взошло, но мы плыли всё дальше и не останавливались на привал.

Скоро встали и король с герцогом, кислые и хмурые с похмелья, но после того как они окунулись в воду и выкупались, им стало много легче.

После завтрака король уселся на краю плота, разулся, закатал штаны до колен, опустил ноги в воду прохлаждения ради и, закурив трубочку, стал учить наизусть «Ромео и Джульетту». После того как он вытвердил свою роль, они с герцогом стали репетировать вместе. Герцог учил короля и заставлял его повторять каждую реплику, вздыхать, прикладывать руку к сердцу и в конце концов сказал, что получается недурно. «Только, – говорит, – напрасно вы ревёте, как бык: «Ромео!» – вот этак; вы должны говорить нежно и томно, вот так: «Ро-омео!» Ведь Джульетта кроткая, милая девушка, совсем ещё ребёнок, она не может реветь, как осёл».

А потом они вытащили два длинных меча, которые герцог выстрогал из дубовых досок, и начали репетировать поединок; герцог сказал, что он будет Ричард III. И, право, стоило посмотреть, как они топали по плоту ногами и наскакивали друг на друга.

Довольно скоро король оступился и упал в воду; после этого они сделали передышку и стали друг другу рассказывать, какие у них бывали в прежнее время приключения на этой самой реке.

После обеда герцог сказал:

– Ну, Капет[18]18
  Капет – официальное имя французского короля Людовика XVI после его низложения; во время революции, как и прочим дворянам, ему было предложено отказаться от титулов и называться по фамилии.


[Закрыть], представление, знаете ли, у нас должно получиться первоклассное, поэтому надо, я думаю, что-нибудь к нему добавить. Во всяком случае, надо приготовить что-нибудь на «бис».

– А что это значит – на «бис»?

Герцог объяснил ему, а потом говорит:

– Я исполню на «бис» шотландскую или матросскую пляску, а вы… постойте, надо подумать… Ага, вот оно!.. Вы можете прочитать монолог Гамлета.

– Чего это – Гамлета?

– Монолог Гамлета! Ну как же – самое прославленное место из Шекспира! Высокая, высокая вещь! Всегда захватывает зрителей. В книжке у меня его нет – у меня всего один том, – но, пожалуй, я могу восстановить его по памяти. Похожу немножко по плоту, посмотрю, нельзя ли вызвать эти строки из глубин воспоминания…

И он принялся расхаживать по плоту взад и вперёд, страшно хмурясь, и то поднимал брови кверху, то прижимал руку ко лбу, отшатываясь назад со стоном, то вздыхал, то ронял слезу.

Смотреть на него было просто занятно.

В конце концов он всё вспомнил и позвал нас слушать. Стал в самую величественную позу, одну ногу выдвинул вперёд, руки поднял кверху, а голову откинул назад, глядя в небо, и пошёл валять: он и зубами скрипел, и завывал, и бил себя в грудь, и декламировал, – одним словом, все другие актёры, каких я только видел, и в подмётки ему не годились.

Вот этот монолог. Мне ничего не стоило его запомнить – столько времени герцог натаскивал короля:

 
Быть или не быть? Вот в чём загвоздка!
Терпеть ли бедствия столь долгой жизни,
Пока Бирнамский лес пойдёт на Дунсинан,
Иль против моря зол вооружиться?
Макбет зарезал сон, невинный сон,
Вот отчего беда так долговечна!
И мы скорей снесём земное горе,
Чем убежим к безвестности за гробом.
Дункана ты разбудишь! Что ж, пускай
Кто б стал терпеть обиды, злобу света,
Тиранов гордость, сильных оскорбленья,
В одеждах траурных, как подобает,
Когда в ночи разверзнутся могилы,
Страна безвестная, откуда нет пришельцев,
И гаснет цвет решимости природной,
Бледнея перед гнётом размышленья.
И тучи, что над кровлями нависли,
Уходят, словно кошка в поговорке,
Удел живых… Такой исход достоин
Желаний жарких. Умереть – уснуть.
О милая Офелия! О нимфа!
Сомкни ты челюсти, тяжёлые, как мрамор,
И в монастырь ступай![19]19
  Искажённый стих из «Гамлета». Далее следует бессмысленный набор стихов, взятых из различных произведений Шекспира.


[Закрыть]
 

Ну, старику эта штука понравилась, он очень скоро выучил её наизусть и читал так, что лучше и не надо. Он словно нарочно для этого родился, а когда набил себе руку и разошёлся вовсю, то можно было залюбоваться, как у него это получается: когда он декламировал, он рвал и метал, просто из кожи лез.

При первом же удобном случае герцог напечатал театральные афиши, и после того у нас на плоту дня два или три была сущая неразбериха – всё время только и знали, что сражались на мечах да репетировали, как это называлось у герцога.

Однажды утром, когда мы были уже в самой глубине штата Арканзас, впереди, в излучине реки, вдруг показался какой-то захудалый городишко. Не доезжая до него трёх четвертей мили, мы спрятали плот в устье какой-то речки, так густо обросшей кипарисами, что она походила больше на туннель. Все мы, кроме Джима, сели в лодку и отправились в город – поглядеть, нельзя ли тут дать представление.

Нам здорово повезло: нынче днём в городе должен был выступить цирк, и из деревень уже начал съезжаться народ – верхом, и на дребезжащих повозках. Цирк должен был уехать к вечеру, так что наше представление пришлось кстати и могло иметь успех. Герцог снял залу суда, и мы пошли расклеивать афиши. Вот что на них было напечатано:

ВОЗРОЖДЕНИЕ ШЕКСПИРА!!!

ИЗУМИТЕЛЬНОЕ ЗРЕЛИЩЕ!

Только один спектакль!

ЗНАМЕНИТЫЕ ТРАГИКИ Давид Гаррик Младший[17]17
  Давид Гаррик (1717–1779) – выдающийся английский актёр, один из основоположников реализма в европейском театре. Играл в тридцати пяти пьесах Шекспира.


[Закрыть] из театра «Друри-Лейн» в Лондоне и Эдмунд Кин-Старший из Королевского театра «Уайтчепел, Пудинг-лейн, Пиккадилли, Лондон, и из Королевских театров в Европе в своём непревзойдённом шекспировском театре под названием СЦЕНА НА БАЛКОНЕ из «Ромео и Джульетты»!!!

Ромео – мистер Гаррик.

Джульетта – мистер Кин.

При участии всей труппы!

Новые костюмы, новые декорации, новая постановка!

А также захватывающий, неподражаемый и повергающий в ужас поединок на мечах из «Ричарда III»!!!

Ричард III – мистер Гаррик.

Ричмонд – мистер Кин.

А также (по просьбе публики) бессмертный монолог Гамлета!!!

В исполнении знаменитого КИНА!

Выдержавший 300 представлений в Париже!

Только один спектакль!

По случаю отъезда на гастроли в Европу!

Вход – 25 центов; для детей и прислуги – 10 центов.

Мы пошли шататься по городу. Почти все лавки и дома здесь были старые, рассохшиеся и испокон веку некрашеные; всё это едва держалось от ветхости. Дома стояли точно на ходулях, фута на три, на четыре от земли, чтобы река не затопила, когда разольётся. При домах были и садики, только в них ничего не росло, кроме дурмана и подсолнуха, да на кучах золы валялись рваные сапоги и башмаки, битые бутылки, тряпьё и помятые ржавые жестянки. Заборы, сколоченные из разнокалиберных досок, набитых как попало одна на другую, покривились в разные стороны, и калитки в них держались всего на одной петле – да и та была кожаная. Кое-где они были даже выбелены, – видно, в давние времена, может, ещё при Колумбе, как сказал герцог. Обыкновенно в садиках рылись свиньи, а хозяева их оттуда выгоняли.

Все городские лавки выстроились вдоль одной улицы. Над ними были устроены полотняные навесы на столбиках, и приезжие из деревни покупатели привязывали к этим столбикам своих лошадей. Под навесами, на пустых ящиках из-под товара, целыми днями сидели здешние лодыри, строгали палочки карманными ножами фирмы «Барлоу», а ещё жевали табак, зевали и потягивались, – сказать по правде, всё это был препустой народ. Все они ходили в жёлтых соломенных шляпах, чуть не с зонтик величиной, зато без сюртуков и жилетов, звали друг друга попросту: Билл, Бак, Хэнк, Джо и Энди, говорили лениво и врастяжку и не могли обойтись без ругани. Почти что каждый столбик подпирал какой-нибудь лодырь, засунув руки в карманы штанов; вынимал он их оттуда только для того, чтобы почесаться или одолжить кому-нибудь жвачку табаку. Всё время только слышно было:

– Одолжи мне табачку, Хэнк!

– Не могу, у самого только на одну жвачку осталось. Попроси у Билла.

Может, Билл ему и даст, а может, соврёт и скажет, что у него нет. Бывают такие лодыри, что за душою у них нет ни цента, даже табаку ни крошки. Эти только и пробавляются займами, иначе им и табаку никогда не видать. Лодырь обыкновенно говорит приятелю:

– Ты бы мне одолжил табачку, Джек, а то я только что отдал Бену Томпсону последнюю порцию.

И ведь всегда врёт; разве только чужак попался бы на эту удочку, но Джек здешний и потому отвечает:

– Ты ему дал табаку? Неужто? Кошкина бабушка ему дала, а не ты. Отдай то, что брал у меня, Лейф Бакнер, тогда, так уж и быть, я тебе одолжу тонны две и расписки с тебя не возьму.

– Да ведь я тебе один раз отдал долг!

– Да, отдал, – жвачек шесть. Занимал-то ты хороший табак, покупной, а отдал самосад.

Покупной табак – это прессованный плиточный табак, но эти парни жуют больше простой листовой, скрученный в жгуты. Когда они занимают табак, то не отрезают, как полагается, ножом, а берут всю пачку в зубы и грызут и в то же время рвут её руками до тех пор, пока пачка не перервётся пополам; тогда владелец пачки, глядя с тоской на возвращённый ему остаток, говорит иронически:

– Вот что: дай-ка ты мне жвачку, а себе возьми пачку.

Все улицы и переулки в городе – сплошная грязь; ничего другого там не было и нет, кроме грязи, чёрной, как дёготь, местами глубиной не меньше фута, а уж два-три дюйма наверняка будет везде. Повсюду в ней валяются и хрюкают свиньи. Глядишь, какая-нибудь свинья, вся в грязи, бредёт лениво по улице вместе со своими поросятами и плюхается как раз посреди дороги, так что людям надо обходить её кругом, и лежит, растянувшись во всю длину, зажмурив глаза и пошевеливая ушами, а поросята сосут её, и вид у неё такой довольный, будто ей за это жалованье платят. А лодырь уж тут как тут и орёт во всё горло:

– Эй, пёс! Возьми её, возьми!

Свинья улепётывает с оглушительным визгом, а две-три собаки треплют её за уши, и сзади её догоняют ещё дюжины три-четыре; тут все лодыри вскакивают с места и смотрят вслед, пока собаки не скроются из виду; им смешно, и вообще они очень довольны, что вышел такой шум. Потом они опять устраиваются и сидят до тех пор, пока собаки не начнут драться. Ничем нельзя их так расшевелить и порадовать, как собачьей дракой, разве только если смазать бездомную собачонку скипидаром и поджечь её или навязать ей на хвост жестянку, чтоб она бегала, пока не околеет.

На берегу реки некоторые домишки едва лепились над обрывом, все кривые, кособокие, – того и гляди, рухнут в воду. Хозяева из них давно выехали. Под другими берег обвалился, и угол дома повис в воздухе. Люди ещё жили в этих домах, но это было довольно опасно: иногда вдруг разом сползала полоса земли с дом шириной. Случалось, что начинала оседать полоса берега в целую четверть мили шириной, оседала да оседала понемножку, пока наконец, как-нибудь летом, вся не сваливалась в реку. Таким городам, как вот этот, приходится всё время пятиться назад да назад, потому что река их всё время подтачивает.

Чем ближе к полудню, тем всё больше и больше становилось на улицах подвод и лошадей. Семейные люди привозили с собой обед из деревни и съедали его тут же, на подводе. Виски тоже выпито было порядком, и я видел три драки. Вдруг кто-то закричал:

– Вот идёт старик Богс! Он всегда приезжает из деревни раз в месяц, чтобы нализаться как следует. Вот он, ребята!

Все лодыри обрадовались; я подумал, что они, должно быть, привыкли потешаться над этим Богсом. Один из них заметил:

– Интересно, кого он нынче собирается исколотить и стереть в порошок? Если б он расколотил всех тех, кого собирался расколотить за последние двадцать лет, то-то прославился бы!

Другой сказал:

– Хорошо бы, старик Богс мне пригрозил, тогда бы я уж знал, что проживу ещё лет тысячу.

Тут этот самый Богс промчался мимо нас верхом на лошади, с криком и воплями, как индеец:

– Прочь с дороги! Я на военной тропе, скоро гроба подорожают!

Он был здорово выпивши и едва держался в седле; на вид ему было за пятьдесят, и лицо у него было очень красное. Все над ним смеялись, кричали ему что-то и дразнили его, а он отругивался, говорил, что дойдёт и до них очередь, тогда он ими займётся, а сейчас ему некогда. Он приехал в город для того, чтобы убить полковника Шерборна, и девиз у него такой: «Сперва дело, а пустяки потом».

Увидев меня, он подъехал поближе и спросил:

– Ты откуда, мальчик? К смерти приготовился или нет?

Потом двинулся дальше. Я было испугался, но какой-то человек сказал:

– Это он просто так; когда напьётся, он всегда такой. Первый дурак во всём Арканзасе, а вовсе не злой, – мухи не обидит ни пьяный, ни трезвый.

Богс подъехал к самой большой из городских лавок, нагнулся, заглядывая под навес, и крикнул:

– Выходи сюда, Шерборн! Выходи, давай встретимся лицом к лицу, обманщик! Ты мне нужен, собака, и так я не уеду, вот что!

И пошёл и пошёл: ругал Шерборна на чём свет стоит, говорил всё, что только на ум взбредёт, а вся улица слушала и смеялась и подзадоривала его. Из лавки вышел человек лет этак пятидесяти пяти, с гордой осанкой, и одет он был хорошо, лучше всех в городе; толпа расступилась перед ним и дала ему пройти. Он сказал Богсу очень спокойно, с расстановкой:

– Мне это надоело, но я ещё потерплю до часу дня. До часу дня – заметьте, но не дольше. Если вы обругаете меня хотя бы один раз после этого, я вас отыщу где угодно.

Потом он повернулся и ушёл в лавку. Толпа, видно, сразу протрезвилась: никто не шелохнулся, и смеху больше не было. Богс проехался по улице, всё так же ругая Шерборна, но довольно скоро повернул обратно; остановился перед лавкой, а сам всё ругается. Вокруг него собрался народ, хотели его унять, но он никак не унимался; ему сказали, что уже без четверти час и лучше ему ехать домой, да поживее. Но толку из этого не вышло. Он всё так же ругался, бросил свою шляпу в грязь и проехался по ней, а потом опять поскакал по улице во весь опор, так что развевалась его седая грива. Все, кто только мог, старались сманить его с лошади, чтобы посадить под замок для вытрезвления, но ничего не вышло – он всё скакал по улице и ругал Шерборна. Наконец кто-то сказал:

– Сходите за его дочерью! Скорей приведите его дочь! Иной раз он её слушается. Если кто-нибудь может его уговорить, так это только она.

Кто-то пустился бегом. Я прошёл немного дальше по улице остановился. Минут через пять или десять Богс является опять, только уже не на лошади. Он шёл по улице шатаясь, с непокрытой головой, а двое приятелей держали его за руки и подталкивали. Он присмирел, и вид у него был встревоженный; он не то чтоб упирался – наоборот, словно сам себя подталкивал. Вдруг кто-то крикнул: «Богс!». Я обернулся поглядеть, кто это крикнул, а это был тот самый полковник Шерборн. Он стоял неподвижно посреди улицы, и в руках у него был двуствольный пистолет со взведёнными курками, – он не целился, а просто так держал его дулом кверху. В ту же минуту я увидел, что к нам бежит молоденькая девушка, а за ней двое мужчин. Богс и его приятели обернулись посмотреть, кто это его зовёт, и как только увидели пистолет, оба приятеля отскочили в сторону, а пистолет медленно опустился, так что оба ствола со взведёнными курками глядели в цель, Богс вскинул руки кверху и крикнул:

– О господи! Не стреляйте!

Бах! – раздался первый выстрел, и Богс зашатался, хватая руками воздух. Бах! – второй выстрел, и он, раскинув руки, повалился на землю, тяжело и неуклюже. Молодая девушка вскрикнула, бросилась к отцу и упала на его тело, рыдая и крича:

– Он убил его, убил!

Толпа сомкнулась вокруг них; люди толкали и теснили друг друга, вытягивали шею и старались получше всё рассмотреть, а стоявшие внутри круга отталкивали и кричали:

– Назад! Назад! Посторонитесь, ему нечем дышать!

Полковник Шерборн бросил пистолет на землю, повернулся и пошёл прочь.

Богса понесли в аптеку поблизости; толпа всё так же теснилась вокруг, весь город шёл за ним, и я протиснулся вперёд и занял хорошее местечко под окном, откуда мне было видно Богса. Его положили на пол, подсунули ему под голову толстую Библию, а другую раскрыли и положили ему на грудь; только сначала расстегнули ему рубашку, так что я видел, куда попала одна пуля. Он вздохнул раз десять, и Библия у него на груди поднималась, когда он вдыхал воздух, и опять опускалась, когда выдыхал, а потом он затих – умер. Тогда оторвали от него дочь – она всё рыдала и плакала – и увели её. Она была лет шестнадцати, такая тихая и кроткая, только очень бледная от страха.

Ну, скоро здесь собрался весь город, толкаясь, теснясь и силясь пробраться поближе к окну и взглянуть на тело убитого, но те, кто раньше занял место, не уступали, хотя люди за их спиной твердили всё время:

– Слушайте, ведь вы же посмотрели, и будет с вас. Это несправедливо! Право, нехорошо, что вы там стоите всё время и не даёте другим взглянуть! Другим тоже хочется не меньше вашего!

Они начали переругиваться, а я решил улизнуть; думаю, как бы чего не вышло. На улицах было полно народу, и все, видно, очень встревожились. Все, кто видел, как стрелял полковник, рассказывали, как было дело; вокруг каждого такого рассказчика собралась целая толпа, и все они стояли, вытягивая шеи и прислушиваясь. Один долговязый, худой человек с длинными волосами и в белом плюшевом цилиндре, сдвинутом на затылок, отметил на земле палкой с загнутой ручкой то место, где стоял Богс, и то, где стоял полковник, а люди толпой ходили за ним от одного места к другому и следили за всем, что он делает, и кивали головой в знак того, что всё понимают, и даже нагибались, уперев руки в бока, и глядели, как он отмечает эти места палкой. Потом он выпрямился и стал неподвижно на том месте, где стоял Шерборн, нахмурился, надвинул шапку на глаза и крикнул: «Богс!» – а потом прицелился палкой: бах! – и пошатнулся, и опять бах! – и упал на спину. Те, которые всё видели, говорили, что он изобразил точка в точку, как было, говорили, что именно так всё и произошло. Человек десять вытащили свои бутылки с виски и принялись его угощать.

Ну, тут кто-то крикнул, что Шерборна надо бы линчевать. Через какую-нибудь минуту все повторяли то же, и толпа повалила дальше с рёвом и криком, обрывая по дороге верёвки для белья, чтобы повесить на них полковника.