Текст книги "Братство дороги (ЛП)"

Автор книги: Марк Лоуренс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Информация о переводчиках

«Выбор режима»

Перевод: Bazalmont, SchwammKopf, paloozer

Редактура и вычитка: zhuzh, SchwammKopf, paloozer, Lyuda_m, Rediens, Inoplanetjanec

«Секрет»

Перевод: Inoplanetjanec, TheMalcolm, Bazalmont

Редактура и вычитка: Inoplanetjanec, marmax, Anahittа

Остальные рассказы

Перевод: Inoplanetjanec, Bazalmont

Редактура и вычитка: Inoplanetjanec, marmax, Anahitta

Главный редактор перевода: Сергей (Inoplanetjanec) Капцан

Локализация обложки: E.W.

Booktran, 2015-2016 гг.

Если вы хотите отблагодарить переводчиков и поддержать проект, добро пожаловать на www.booktran.ru.

Вступление

Все свои писательские навыки я приобрел в процессе написания рассказов. Это хороший жанр, чтобы оттачивать мастерство, но, к сожалению, ужасный способ зарабатывать писательством на жизнь. Когда-то рассказы оплачивались гораздо лучше и на них был хороший спрос. Сейчас, в эпоху больших толстых романов фэнтези, многие читатели просто не представляют, как можно вжиться в атмосферу рассказа. Им кажется, что короткая форма не позволит им погрузиться в мир и вместе с героем совершить эпическое путешествие.

В наши дни основным рынком сбыта рассказов являются сборники, составители которых часто просят меня написать для них короткие истории. Сборники − это прекрасно, но у них есть один недостаток: для попадания туда почти всегда нужно быть достаточно известным писателем. Поэтому там вряд ли будут печатать не издававшихся ранее авторов, каким когда-то был и я.

Составители сборников любят, чтобы рассказы основывались на мире из ваших уже изданных книг. Это помогает заинтересовать читателей, если одного лишь вашего имени окажется недостаточно. И так, ради участия в сборнике, я начал выстраивать цикл рассказов из мира «Разрушенной Империи», связанных с эпизодами из жизни Йорга и его товарищей.

У сборников есть и другие положительные свойства − как правило, после их издания вам довольно быстро возвращают права на публикацию рассказов. Так у меня появился цикл рассказов о Разрушенной Империи, которые я мог опубликовать одной книгой. Поэтому в дополнение к шести уже вышедшим в разных сборниках рассказам я написал еще четыре и собрал все десять в одном томе. Отметая основное опасение читателей, что им не удастся погрузиться в атмосферу происходящего, скажу, что вы уже пустились в эпическое путешествие вместе с персонажами моих историй, поэтому смело наслаждайтесь новыми встречами.

Добавлю, что 43 000 слов этого сборника составляют чуть более половины объема «Принца Терний». Многие рассказы содержат отсылки к событиям трилогии «Разрушенная Империя», так что будьте внимательны.

Надеюсь, все вы получите удовольствие от очередного погружения в жизнь Йорга и его братьев. Это великолепный цикл, и мне было жаль с ним расставаться.

К каждой истории я написал коротенькие примечания... потому что мне так захотелось!

Марк Лоуренс
Братство дороги

Спасение

− Я потратил год, чтобы выследить людей, которые сожгли мой дом. Я гнался за ними через три королевства.

− Понимаю, − отложив перо, старик посмотрел на Макина через стол.

Макин выдержал его взгляд. Длинная белая борода этого королевского представителя была не шире его узкого подбородка и, ниспадая вдоль груди, завитком ложилась перед ним на столе. Он не задавал никаких вопросов, но что-то заставляло Макина говорить.

− Я искал их, чтобы заставить заплатить за жизнь моей жены и ребенка. − Даже сейчас в нем вскипел гнев, от вспыхнувших воспоминаний чесались руки, а от звучавших в ушах воплей ему хотелось кричать.

− Ну и как? Помогло? − Лундист внимательно смотрел на него темными глазами. Стражники говорили Макину, что этот человек прибыл с Внешнего Востока и король Олидан нанял его обучать своих детей, но, казалось, его обязанности распространялись гораздо шире.

− Помогло? − постарался сдержать рычание в голосе Макин.

− Да, − сложил перед собой руки Лундист, соединив кончики пальцев на уровне груди. − Месть облегчила твою боль?

− Нет.

Когда Макин ложился спать, когда он закрывал глаза, перед его взором возникало голубое небо − синяя полоска небосвода над канавой, в которой он лежал, раненый и истекающий кровью. Полоска цвета морской волны, обрамленная травой и сорняками, черными на фоне яркого дня. К нему возвращались голоса − резкие крики пехотинцев, преследующих обитателей его дома. Треск пламени, добравшегося до крыши. Церис, спрятавшаяся от огня, как велела ей мать. Храбрая девочка трех лет отроду. Она хорошо спряталась, и никто ее не нашел, только дым, который задушил ее под кроватью, прежде чем пламя начало свое пиршество.

− ...твой отец.

− Прошу прощения?

Макин понял, что Лундист снова заговорил.

− Капитан стражи принял тебя в охрану на стенах, так как мне стало известно, что твой отец связан с семьей Анкрат, − сказал Лундист.

− Я думал, эта проверка...

− Было важно понять, насколько хорошо ты сражаешься, − и твои навыки владения мечом очень впечатляют, − но чтобы служить в замке, ты должен заработать доверие, а род для этого много значит. Ты третий сын Аркланда Борты, лорда Трента, провинции, изрядную часть которой можно накрыть скатертью короля. Сам ты безземельный. Овдовел в двадцать один год.

− Понимаю, − кивнул Макин. Он обезоружил четверых нападавших на него людей сэра Грэма. На следующий день некоторые из них могли похвастать парочкой здоровенных синяков, хотя мечи были деревянные.

− Люди не любят тебя, Макин. Ты это знаешь? − поднял глаза от бумаг Лундист. − Они говорят, что ты человек, с которым непросто ладить.

Макин сделал усилие, чтобы прогнать с лица хмурый вид:

− Обычно я неплохо схожусь с людьми.

− Ты... − Лундист обвел пальцем написанное, − тяжелый человек, обычно пребывающий в мрачном настроении, склонный к жестокости.

Макин пожал плечами. Так оно и было. Он уже стал подумывать, куда пойдет, когда Лундист выставит его из стражи.

− К счастью, − продолжил Лундист, − король Олидан считает, что такие качества стоят того, чтобы держать у себя на службе людей, которые отличаются умением отнять жизнь по его приказу, или защитить его владения. Тебе предписано заступить на службу по охране замка на постоянной основе.

Не зная, что и думать, Макин поджал губы. Казалось, королевская служба − это именно то, что ему было нужно после такого долгого, насыщенного кровавыми событиями года. Снова пустить корни. Служба, обязанности, обретение новых целей после долгого бесцельного шатания. Но, когда он уже было решил, что его выставили, что он, как и прежде, выброшен в одиночестве на дорогу, на какое-то мгновение он даже обрадовался этому.

Макин встал, отодвигая стул, который предложил ему Лундист.

− Я постараюсь оправдать оказанное мне доверие.

Макин вспомнил ту канаву. Церис верила в него слепой верой ребенка. Несса верила в него, в его слова, в Бога, в справедливость... и из-за этой веры оказалась пригвожденной копьем к земле на кукурузном поле за собственным домом. Он снова увидел синюю полоску неба.

Наклонившись над гроссбухом, Лундист принялся царапать пером по пергаменту.

И когда Макин уже повернулся, чтобы уйти, наставник снова заговорил:

− Жажда мести как голод, но ее невозможно утолить. Вместо этого она пожирает человека, который ее кормит. Удалить месть из мира. Это единственное лекарство.

Макин не был уверен, стоит ли ему отвечать, и лишь стиснул зубы. Что мог знать какой-то старый дряхлый писарь о мучившей его боли?

− Между молодостью и старостью лежит пропасть, края которой невозможно соединить словами, − печально произнес Лундист. − Иди с миром, Макин. Служи своему королю.

* * *

− Дом Исцеления горит! − ворвался в дверь барака стражник.

− Что? − вскочил Макин с койки с мечом в руке. Он расслышал слова. Возглас «что» вырвался непроизвольно, чтобы выгадать немного времени и переварить услышанное. Он глянул на клинок в своей руке. Вряд ли тот поможет справиться с огнем. − На нас напали?

Ни один безумец не отважился бы атаковать Высокий Замок, но, с другой стороны, королева и два ее сына попали в засаду лишь в дне пути от столицы. Выжил только старший, да и то едва.

− Дом Исцеления горит! − повторил мужчина, дико озираясь. Макин признал в нем Аубрека, второго сына земельного рыцаря, здоровенного новобранца, больше привыкшего жить в деревне, чем в замке. − Горим! − Все в казарме повскакивали с кроватей, хватаясь за оружие.

Оттолкнув Аубрека, Макин выглянул в ночь. Двор был залит оранжевым светом, а в его противоположном конце, в полукруглых арках окон зала Исцеления, облизывая каменную кладку, мелькали языки пламени.

В тенях метались обитатели замка, раздавались крики тревоги, но осадный колокол безмолвствовал.

− Пожар! − взревел Макин. − Всем за ведрами! Бегом к восточному колодцу!

Проигнорировав свои же приказы, Макин бросился прямо к зданию, которое когда-то было церковью дома Орра. Когда Анкраты сто двадцать лет назад овладели Высоким Замком, они построили другую церковь – больше и просторнее, оставив эту как лечебницу для больных и раненых. Правильнее сказать, для выхаживания своих солдат.

За несколько ярдов от стены на Макина дохнуло жаром.

− Дело рук дьявола! − услышал он голос брата Глена позади себя.

Макин обернулся, взглянув на приземистого монаха, остановившегося в нескольких ярдах в нерешительной позе, отблески пламени плясали на его тонзуре.

− Мальчик там?

Брат Глен стоял, загипнотизированный пламенем.

− Очищение огнем...

Макин схватил монаха за грудки, приподняв его над землей:

− Мальчик! Принц Йорг еще там?

Последнее, что слышал Макин о ребенке, было то, что тот до сих пор восстанавливается после нападения, которое унесло в могилу его брата и мать.

Блаженное лицо монаха исказилось гримасой досады:

− Он... может быть.

− Нужно туда попасть!

Во время нападения, произошедшего больше недели тому назад, юный принц спрятался в терновнике. Многочисленные раны от шипов гноились, несмотря на примочки, которые монах Глен постоянно делал ему в Доме Исцеления. Сам он не выберется.

− Он одержим дьяволом − мои молитвы не возымели никакого действия на его лихорадку. − Опустившись на колени, монах молитвенно сложил перед собой руки. − Если Господь убережет принца Йорга от огня...

Отпустив монаха, Макин побежал вокруг здания к задней стене, где была маленькая, ведущая на хоры дверца. Чтобы спастись от пожара, девятилетнему мальчику, охваченному лихорадкой, потребуется нечто более действенное, чем молитвы.

Позади него раздавались крики, но из-за рева вырывающегося из окон пламени их смысл невозможно было разобрать. Подойдя к двери, Макин схватился за железную ручку, которая обожгла ему ладонь. Похоже, дверь была заперта, но он, заревев уже сам, навалился на нее и почувствовал, что та поддается. Пламя жадно всосало воздух через образовавшуюся щель. Дверь внезапно распахнулась, и мимо него в старую церковь ворвался ветер. Водоворотом закружился дым, заполняя коридор позади.

Любое живое существо боится огня. Здесь не бывает исключений. Он является воплощением смерти. Боли и смерти. И Макина сковал страх, удерживая его в дверном проеме, пока не стих ветер. Он не знал мальчика. За время службы в замковой страже короля Олидана Макину довелось видеть молодых принцев от силы раза три. В его обязанности не входило общаться с ними − только лишь охранять периметр. И тем не менее он все же стоял здесь, в самом сердце огня.

Первый же вдох сжал горло Макина спазмом. Все фибры его души противились тому, чтобы он окунулся в это пекло. Никто не осудил бы его за отступление, а если бы и нашлись такие, то у него в замке не было друзей, чьим мнением он бы дорожил. Ничто не удерживало его на службе, кроме пустых обещаний и смутного чувства долга.

Макин сделал шаг назад. На мгновение вместо вьющегося дыма он увидел полоску хрупкого голубого неба. К рассвету здесь останутся лишь почерневшие балки и обрушившиеся стены. Много лет назад, когда его вытащили из той канавы, скорее мертвого, чем живого, его пронесли мимо развалин дома. Он тогда не знал, что там, под обуглившимися камнями и зловонными головешками, лежала Церис.

Макин сам не заметил, как оказался внутри, его окружил горячий, густо пропитанный дымом удушливый воздух. Он не мог вспомнить, когда принял решение войти. Согнувшись, он обнаружил, что под слоем самого едкого дыма можно кое-как дышать, и со слезящимися от дыма глазами, шатаясь двинулся вперед.

Короткий коридор вывел его в большой зал. Здесь купол дыма поднимался выше − темный, клубящийся покров, до которого он мог бы дотянуться рукой. Пламя взбиралось по стенам везде, где гобелены или панели давали ему такую возможность. Ревущий треск оглушал его, жар выдавливал из глаз слезы. Как только он миновал тлеющий на стене гобелен, тот вспыхнул по всей длине ярким пламенем.

В комнате стояли ряды больничных коек, многие опрокинуты или перевернуты. Макин попытался набрать воздуха, чтобы позвать принца, но жар опалил легкие, и он задохнулся. Мгновение спустя он стоял на коленях, хотя и не думал падать.

− Принц Йорг... − прошептал он.

Жар огромной ручищей придавил его к каменному полу, выжимая последние силы, расслабляя каждую мышцу. Макин знал, что здесь ему и суждено умереть.

− Церис, − произнесли губы имя дочери, и он увидел ее, бегущую через луг, светловолосую, озорную. У него просто не было слов, чтобы описать ее красоту. И впервые за все время это видение не вызвало у него терзающего чувства скорби.

Прижавшись щекой к каменному полу, Макин увидел принца, тоже лежащего на полу. За огромным камином, в ворохе свалившегося с коек белья, среди тряпья он увидел лицо.

Макин пополз, руки прямо на глазах покраснели и покрылись волдырями. Куль, на который он наткнулся в дыму, оказался мужчиной, мускулистым монахом, больничным служкой по имени Инч. Ему на руку свалилось горящее бревно. Мальчик и сам выглядел не лучше мертвеца: бледное лицо, закрытые глаза, но огонь еще не успел до него добраться. Схватив мальчика за ногу, Макин потащил его обратно через зал.

Казалось, тянуть девятилетнего ребенка было тяжелее, чем волочить за собой павшего жеребца. Задыхаясь и царапая каменный пол, Макин продвигался вперед. Купол дыма висел уже всего в нескольких футах над полом, темный, горячий и смертоносный.

Протащив так и себя, и мальчика еще с ярд, Макин безвольно повалился на пол:

− Не могу.

Даже рев огня теперь казался ему далеким. Если бы не жар, он бы уже заснул.

Он скорее почувствовал их, чем увидел. Они появились по обе стороны от него, светящиеся сквозь дым. Несса и Церис, соединив над ним руки. Он почувствовал их, как не чувствовал с самого дня их смерти. Обе остались без погребения. Когда маленький, наполненный пеплом и костями, покрытый лилиями гробик опустили в холодную землю, в нем не было Церис. Несса не слышала певшего для нее хора, хотя Макин оплатил певцам дорогу из Эверана и выбрал ее любимые псалмы. Ни одной из них не было рядом, когда он расправлялся с убившими их людьми. Эти убийства замарали его, отдалили от тех, за кого он стремился отомстить. Но сейчас стоящие рядом Несса и Церис, молчаливые и внимательно наблюдающие, придали ему сил.

* * *

− Мне сказали, что ты был весь в саже и дымился, когда выбрался из Дома Исцеления.

Король Олидан наблюдал за Макином со своего трона, застывшие глаза холодно смотрели из-под железной короны.

− Я не помню этого, ваше величество. − Первое, что мог вспомнить Макин, это выворачивающий наизнанку кашель, когда он лежал в казармах с обожженной спиной и болью, которую отказывался воспринимать разум. Несколькими часами ранее он отдал принца под опеку монаха Глена.

− Сын тоже ничего не помнит, − сказал король. − Он сбежал из-под присмотра монаха и в бреду отправился в лес. Отец Гомст говорит, что лихорадка отпустила принца лишь спустя несколько дней после того, как его поймали.

− Я рад этому, ваше величество.

Макин пытался не шевелить плечами, несмотря на зудящие раны, которые только теперь, после нескольких недель лечения, перестали сочиться.

− Я хочу, чтобы принц Йорг оставался в неведении относительно твоей роли, Макин.

− Слушаюсь, ваше величество, − кивнул Макин.

− Должен сказать, сэр Макин, − король поднялся с трона и спустился с помоста. Его шаги эхом разносились под низким потолком тронного зала, − ты заслуживаешь быть моим придворным рыцарем. В знак признательности за тот риск, которому подвергся ради спасения моего сына.

− Благодарю, ваше величество, − склонил голову Макин.

− Сэр Грэм говорит, что ты стал другим человеком, сэр Макин. Королевская стража с радостью приняла тебя в свои ряды. Он говорит, что у тебя много друзей... − Король остановился за его спиной, шаги на мгновение стихли. − Моему сыну не нужны друзья, сэр Макин. Он не должен ожидать, что его спасут, случись вдруг несчастье. Я не хочу, чтобы он был кому-то обязан. − Неспешным равномерным шагом король обошел Макина. Они были одного роста, оба высокие, сильные, только король на десять лет старше. − Юный Йорг опален болью, которую ему довелось принять. Его снедает жажда мести. Мой род всегда приветствовал подобную целеустремленность, так необходимую королю. Престолы не завоевывают слабаки. Они достаются исключительно людям жестким, холодным, целеустремленным. − Король Олидан прошел перед ним еще раз, удерживая глазами взгляд Макина, и Макин, глядя в них, испугался больше, чем в тот миг, когда он смотрел в пасть огня. − Мы друг друга поняли, сэр Макин?

− Да, ваше величество, − отвел взгляд Макин.

− Можешь идти. Сэр Грэм объяснит тебе твои новые обязанности.

− Да, ваше величество. − Повернувшись на каблуках, Макин двинулся в долгий путь к широким дверям.

И весь этот путь он прошел, ощущая на себе тяжесть королевского взгляда. Только после того, как дверь за ним закрылась и он дошел до парадной лестницы, Макин произнес слова, которые не мог сказать Олидану, которые король никогда не услышит. Но он произнес их вслух:

− Это не я спас твоего сына. Это он меня спас.

Возвращаясь к своим обязанностям, Макин знал, как бы далеко ни завела ребенка жажда мщения, она никогда не удовлетворит его, никогда не заживут его раны. Принц может вырасти таким же холодным и опасным, как его отец, но Макин будет охранять его, даст ему необходимое время, потому что в конце концов ничто не сможет спасти мальчика, кроме его собственного момента в дверном проеме с его собственным огнем впереди и собственной трусостью за спиной. Конечно, Макин мог рассказать ему об этом, − но в этом мире не одна пропасть... и некоторые из них невозможно соединить словами.

Примечание. Для меня Макин всегда был интересным персонажем, этаким неудавшимся отцом-наставником, если угодно. Он призван служить Йоргу критерием нравственности, но слишком часто оказывается захваченным силой его личности и хаосом / жестокостью той жизни, в которую оказался втянут. Мы болеем за то, чтобы он нашел себя.

Спящий красавец

Меня разбудил поцелуй. Прохладный поцелуй вынул меня из горячих недр сновидения. Чьи-то губы коснулись моих, коснулись глубин, в которых я находился, темноты, в которой я пребывал. Я узнал ее и позволил ей увести себя.

− Катрин? − беззвучно произнес я ее имя. Белизна ослепила меня. Я закрыл глаза и вновь погрузился в темноту. − Катрин? − прошептал я на этот раз вслух. Проклятье, как же болит горло.

Я повернул голову. Это оказалось непросто, словно мышцы пытались вращать мир вокруг меня, в то время как я оставался неподвижным. Белый потолок сменился белыми стенами. В поле зрения попала блестящая поверхность из нержавеющей стали.

Теперь помимо ее имени я знал еще кое-что. Знал белые стены и стальной стол. Где я, кто я − это еще предстояло выяснить.

Йорг. Это имя казалось верным. Оно хорошо ложилось на язык и подходило мне по ощущениям. Жесткое и прямое.

Мне были видны длинные черные волосы, беспорядочно разметавшиеся от моей щеки по блестящему столу и свисающие с его края. Это по ним взобралась Катрин, чтобы донести свой поцелуй? Мой взгляд блуждал, а вместе с ним и мысли, словно я был пьян… или того хуже. Я не помнил себя. Я еще не мог сказать, кто я, но уже достаточно соображал, чтобы задать такой вопрос.

Образы сменяли друг друга, преображая комнату. Имена всплывали из глубин моего сознания. Вьена. Когда я уезжал из Вьены, цирюльник остриг меня почти наголо. Я помню, как щелкали его ножницы и темные пряди волос падали на вымощенный плиткой пол. Хакон посмеялся, когда я с обритой головой вышел в осеннюю стужу.

Хакон? Я попытался развесить детали его образа в пустоте, окружавшей это имя. Высокий, стройный... не старше двадцати, короткая борода под самым подбородком перехвачена железным кольцом.

− Йорг Лысый! − поприветствовал он меня и разметал по плечам свою золотую гриву, ярко горевшую на фоне волчьих шкур.

− Следи за языком, − беззлобно ответил я. Эти скандинавы не слишком почтительны к особам королевских кровей. Да, собственно, и я тоже. − Неужели пропала вся моя красота? − притворился я опечаленным. − Иногда на войне приходится чем-то жертвовать, Хакон. Я расстался со своими великолепными волосами. Потом смотрел, как они горят. В битве человека со вшами я вышел победителем, а на тебе, друг мой, они по-прежнему кишат. Я пожертвовал одной прелестью ради другой. Свою красоту я обменял на удовольствие слышать вопли врагов. Они тысячами гибли в огне.

− Вши не вопят. Они лопаются.

Я вспомнил ощущение ежика волос под рукой, когда гладил голову, силясь найти подходящий ответ. Я попытался коснуться волос, разметавшихся передо мной по стальной поверхности, но обнаружил, что руки мои связаны. Попытался сесть, но меня удержал ремень на груди. Еще пять ремней приковывали меня к столу: они были переброшены через грудь, живот, бедра, колени и лодыжки. Больше на мне ничего не было. Из стеклянных бутылочек, висевших надо мной на стойке, к венам на левом запястье тянулись трубки.

Эта комната, это белое помещение без окон было сооружено людьми не из Разрушенной Империи. Ни один кузнец не смог бы сделать такой стол, и эти гибкие трубки превосходят мастерство любого королевского алхимика. Я проснулся вне времени, в каком-то пристанище Зодчих, куда меня вывели грезы и поцелуй.

Поцелуй! Я резко повернул голову, взглянув через плечо, почти ожидая увидеть там Катрин, молча застывшую у стола. Но нет − только стерильные белые стены. И все же ее запах продолжал висеть в воздухе. Белый мускус, едва уловимый, но более реальный, чем сон.

Я, стол, простая комната с четко очерченными углами, тепло и свет, исходящие от какого-то невидимого устройства. Тепло обволакивает меня. Последнее, что я могу вспомнить, − холод. Хакон и я пробираемся через заснеженные леса восточной Словы в неделе пути от Вьены. Мы старались вести лошадей между сосен, где ветер не успел намести сугробы. Мы оба кутались в меха. Лишь капюшон и волосы длиною с четверть дюйма оберегали мою голову от замерзания. Зима свалилась на нас, сурово, рано и без предупреждения.

− Извращенский холод, − для чего-то произнес я, выдохнув клуб пара.

− Ха! Настоящие северяне такую погоду назвали бы весенней. − Бороду Хакона покрывал иней, а руки он упрятал в кожаные рукавицы на меху.

− Да? − Я продирался сквозь сосновые ветви, которые с хрустом ломались, рассыпая иней. − Тогда почему ты выглядишь таким же замерзшим, как и я?

− А-а. − От усмешки его покрасневшие на ветру щеки покрылись морщинами. − На севере мы сидим у очага до лета.

− Нам следовало остановиться у того последнего очага. − Я барахтался в снегу, пробираясь вдоль просеки.

− Мне там не понравилась компания.

Мне нечего было возразить. Изнеможение впилось в меня зубами, и моя бледная плоть промерзла до самых костей.

Дом, о котором шла речь, прятался невероятно глубоко в лесу, в такой глуши, что Хакон готов был поверить в сказки о ведьмах.

− Не будь идиотом, − сказал я ему. − Если бы в лесу жила ведьма, поедающая детей, она бы поселилась на краю леса, верно? Я имею в виду, что нечасто ведь маленькая Герта или Ганс забредают в такую глушь?

Хакон был раздавлен неоспоримым весом моей логики. Мы пошли туда, чтобы попросить убежища. А если откажут, то взять силой. Дверь приоткрыта − нехороший знак в зимнюю стужу. Сильно утоптанный снег перед крыльцом был занесен свежевыпавшим, это скрывало детали.

− Что-то не так. − Хакон снял с плеча тяжелый топор с обухом и длинным лезвием, изогнутым так, чтобы при ударе поглубже вонзаться в плоть.

Я кивнул и пошел первым. Тишину нарушал лишь хруст свежевыпавшего снега у меня под ногами. Достав меч, я толкнул дверь, отворяя ее пошире. Моя теория о маленьких девочках в лесной чаще умерла уже в прихожей. Там лежал распластанный ребенок, золотистые кудри забрызганы красным, руки и ноги неестественно вывернуты. Я сделал еще шаг, и в нос ударило зловоние. Кровь, смрад от внутренностей и чего-то еще, чего-то дикого и вонючего.

Плечо сжала чья-то рука, и я чуть было не развернулся, чтобы ее отрубить.

− Что?

− Надо убираться отсюда... ведьма...

− Нет здесь никакой ведьмы, − сказал я, указывая на труп. − Разве только у нее такие большие зубы, чтобы обглодать девочке лицо, желание полакомиться потрохами и мерзкая привычка гадить у себя в прихожей. − Я указал на бурую кучку возле лестницы, которая, в отличие от внутренностей девочки, еще слегка парила.

− Медведь! − Хакон отпустил мое плечо и бросился наутек. − Бежим.

− Бежим, − согласился я.

Отступая к лошадям, мы увидели, как из-под лестницы высунулась большая черная голова. Через сломанные ставни в боковом окне я заметил еще одного медведя, покрупнее, − он вылизывал на кухне миску. А когда мы добрались до лошадей и засуетились, чтобы поскорей убраться, между покрытыми инеем досками чердака просунулась морда молодого медведя, который наблюдал за нами, обнажив алые зубы.

Ну почему медведи? Будь это ведьма, я бы проткнул ее мечом, и мы бы здесь остановились. Но медведи... Уж лучше бежать, пусть и в убийственный холод.

С каждым шагом во мне оставалось все меньше сил; тепло постепенно покидало мое тело, растворяясь в ночном воздухе с каждым вздохом.

Я брел, погрузившись глубоко в себя, не замечая усталости. Пришло время оставить Вьену, несмотря на приближение зимы. Сейчас, замерзая в непроходимом лесу, я мог бы сожалеть об этом, но я слишком засиделся в Вьене. Иногда грезы какого-нибудь места засасывают вас, и вы, прежде чем осознаете это, сами становитесь частью этих грез. В городе столь великом и столь старинном, как Вьена, это грезы о славе, о месте в истории, но, как и все грезы, это только иллюзия, которая будет истощать ваши силы, пока поднимается трава у ваших ног, пока повсюду расползаются тернии и окружают вас плотным кольцом. Там меня тоже разбудил поцелуй. Элин. Она и ее брат Синдри уезжали в свои замки, к своим обязанностям на севере. Хакон захотел остаться, но он пресытился древней столицей и пожелал увидеть провинции, посетить с королем Ренара трущобы. Так мы уехали, избежав плена политиканства и интриг, которыми была полна Вьена. Встряхнулись освобождаясь, прежде чем их приятные челюсти сомкнулись вокруг нас, и двинулись дальше.

Глубокая ночь и пронзительная луна настигли нас через несколько миль после того, как мы вырвались из объятий леса и очутились в заснеженном поле, где земля превратилась в камень и начала подниматься. Опять повалил снег, большими хлопьями, призрачный, сначала неповоротливо, затем стремительно, потому что снова поднялся ветер.

Я лежал на стальном столе, вспоминая − разворачивая в мыслях картины утерянных дней. Обволакивающие сны продолжали цепляться за мое сознание, высасывая из меня энергию и тревоги. Мне пришло в голову, что по венам пульсирует какое-то снадобье, какое-то сонное зелье, которое притупляет мой разум. Я подергался, насколько позволяли притягивающие меня к столу ремни. Никакого движения. Должно быть, стол привинчен к полу.

Каждый ремень имел застежку. Одна свободная рука, и я бы выбрался. То есть, единственным, что меня действительно удерживало, были крепления на запястьях. Я напрягся, пытаясь освободить руку, но ремни были сделаны на совесть.

− Черт.

Я внимательно осмотрел комнату. Из верхнего угла напротив за мной следил стеклянный глаз − короткий черный цилиндр с темной линзой на конце.

Трубки, протянувшиеся от бутылочек на стальной стойке к иглам в моей руке, висели на дразняще близком расстоянии. Напрягшись до хруста в шее и кругов перед глазами, я почти дотянулся кончиком языка до ближней из трех. Почти! Но в этом «почти» и заключается различие между тем, чтобы перерезать горло и просто рассечь воздух.

Я с ненавистью уставился на трубки, пытаясь не позволить снадобьям вновь утащить меня в пустоту. Внезапно накатила слабость, белизна потолка заполнила мое сознание.

Погружение.

Когда деревья остались позади, я почувствовал, что погружаюсь в белые объятия. Наст был слишком тонким, чтобы удержать вес человека, а под ним скрывались холодные мягкие глубины, в которых можно утонуть. В сугробе человек достаточно быстро потеряет последнее тепло, увидит, что силы его на исходе, что снег стал почти теплым, как колыбель, в которой он мог бы расслабиться или даже вздремнуть, лишь мгновение, чтобы прийти в себя.

− Держи! − Хакон протянул мне топорище, за которое я ухватился, и он смог вытащить меня на твердую почву.

− Растолкуй еще раз, зачем мы вышли из леса? − спросил я окоченевшими губами. Слова прозвучали невнятно. По крайней мере, зубы перестали стучать, казалось, это должно было радовать. По холмам гулял ветер. В лесу же его приглушали деревья.

− Нет укрытия лучше пещеры, − подтолкнул меня Хакон.

− Пещера? Где? − Мне мало что было видно сквозь снежные вихри и тьму. Я пообещал Синдри, что после похода в Ренар верну его кузена живым. А пока выходило, что это Хакон меня спасает. − И где, черт возьми, мой конь?

− Там, где и мой, − в лесу. Я увидел свет. Мы идем посмотреть, что там. Вспомнишь, когда согреешься. − Хакон двигался быстрыми шагами, я ковылял следом.

− Пещера? Там могут быть медведи! − Я вспомнил того медвежонка с красной мордой и золотоволосую девочку без лица. Мечи и топоры не могут сравниться с силой медведя. Пронзенное мечом насквозь, животное все еще может тебя убить, прежде чем поймет, что уже умерло.

− У медведей не бывает фонарей. − Хакон вскарабкался на валун. − Там! Я вижу его. Свет. − Он соскользнул назад. − Хотя на огонь не похоже. − В его взволнованном тоне затесалась нотка беспокойства.

− К черту. Мне все равно. − Я протиснулся мимо него, взбираясь вверх по склону.

Помедлив, он двинулся следом. Что ему еще оставалось, замерзнуть там до смерти? Ненастье застигло нас врасплох, злой выпад ранней зимы вслед уходящей мягкой осени.