Текст книги "Безумный поклонник Бодлера"

Автор книги: Мария Спасская

– Вранье! – оборвала антиквара Жанна. – Разве бывают говорящие кони? Да еще чтобы с крыльями? Гадкий старик! Ты снова городишь чушь! И зачем я битый час слушаю твои байки? Просто отдай мне браслет, и, если он действительно имеет силу, я стану для Шарля единственной! – требовательно вытянув руку, она надула полные губы, сердито хмуря узенький лоб.

– Жанна, девочка, – терпеливо вздохнул старик, про себя поражаясь ее глупости, – я для того и рассказывал тебе эту историю, чтобы ты поняла – связь между тобой и Шарлем возникнет только тогда, когда он браслет тебе подарит. А если ты просто наденешь его на руку, это будет всего лишь украшение, и не более того. Итак, браслет перед тобой. Шарль должен подарить его тебе. Тогда он не расстанется с тобой за все алмазы мира.

* * *

В последнее время Ольга перестала быть ручной и послушной. Подбрасывая ей деньги, я могла в любое время суток прийти к подруге со своими проблемами, и Гуляева хотя бы делала вид, что они ей интересны. Однако последние полгода она завела себе нового поклонника, полностью взявшего на себя ее расходы. Теперь Гуляева даже не притворялась, что я ей до лампочки. Мой покойный папа снова оказался прав. Меня окружают предатели. Я кинула быстрый взгляд на Володю. Вот еще один жадный до денег друг. Все вранье. Нет никакой дружбы. Нет любви. Все только и смотрят, чтобы у тебя урвать, прикрываясь красивыми словами.

– Ольга не может помочь, – возвращая телефон, невозмутимо пояснила я. – Она летит в самолете.

– Напиши ей эсэмэску.

– Не могу, Гуляева отключила смартфон. Можно было бы послать ей письмо по электронной почте, объяснить, в чем дело, но у тебя в аппарате даже Интернета нет!

Я решила сорвать зло на Вовке и заорала:

– Какого черта у тебя нет Интернета?

– Он мне без надобности, – пожал плечами Лев. – Я больше люблю звонить, чтобы слышать голос.

– А мне что теперь прикажешь делать? – сбавила я тон, прекрасно отдавая отчет в том, что Вовка меньше всего виновен в моих проблемах. – Может, заедем в салон связи и купим нормальный аппарат с Интернетом?

– Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Я прикусила язык. Действительно, что я несу?

– Тогда, может быть, интернет-кафе? Поехали, я знаю одно недалеко от проспекта Мира.

– Как прикажете, госпожа.

Лев повернул ключ в замке зажигания, и старенькая машина, выехав с обочины, устремилась в сторону Москвы.

Интернет-кафе призывно светилось огнями. Группа парней толкалась в дверях, и я замялась, не зная, как поступить с деньгами. Можно было отдать пачку Володе, но меня останавливало то, что точного количества купюр я не знаю, и, следовательно, Левченко может вынуть оттуда сколько сочтет нужным. Каждый бы так поступил на его месте. И я решила, что лучше взять деньги с собой.

– Вов, посиди в машине, я скоро приду, – распорядилась я, выбираясь из салона.

– Хочешь, пойду с тобой?

– Не хочу.

В голосе моем прозвучали стальные нотки, и Лев обиженно поджал губы. И пусть. Может, его предложение и было правильным, но я не привыкла, чтобы мне указывали, что делать. Каждый должен знать свое место. Если я наняла его на работу, Вовка должен четко выполнять мои распоряжения, несмотря на то, что мы полчаса назад плакались друг другу в жилетку. Хлопнув дверцей, я направилась к переливающемуся огнями входу в полуподвал. Юноши в дверях посторонились, пропуская меня внутрь. Я спустилась по узкой лестнице, оплатила полчаса пользования Интернетом в круглом окошечке кассы и, шагнув за бамбуковые занавески, очутилась в отделанном хромом зале. В полутемном помещении было безлюдно. В углу на стуле дремал разомлевший охранник, да немолодой безумец в съехавших на бок очках резался в какую-то компьютерную игру. Я прошла вдоль длинного ряда разделенных перегородками мониторов и уселась за последний компьютер, пристроив сумку на хромированный стол рядом с собой. Не успела я войти в электронную почту, как сумку заграбастала чья-то костлявая рука. Я обернулась и столкнулась глазами с единственным посетителем интернет-кафе. За стеклами его очков плескалось безумие, плотно сжатый рот криво ухмылялся. В этот самый момент в зал входили ребята, толкавшиеся на входе. Тип в очках перекинул им мою сумку и с невозмутимым видом вернулся за свой компьютер. А самый мелкий парень, поймавший сумку, кинулся бежать вверх по лестнице. Все произошло так стремительно, что я успела лишь вскочить со стула, как дорогу мне преградили сбившиеся в стаю подростки.

– Охрана! Что вы сидите? – не своим голосом закричала я. – У меня сумку украли!

Думаю, он был с ними в сговоре. Лениво приоткрыв глаза, охранник повернул в мою сторону безразличное лицо и невозмутимо произнес:

– Да будет вам известно, сударыня, что смотреть за вещами посетителей не входит в мои обязанности. Я охраняю собственность заведения.

Я не верила своим ушам.

– Какого заведения?

– Этого самого. Я должен следить, чтобы не выносили компьютеры и не ломали стулья. А до вашей сумки мне дела нет.

– Но вы хотя бы видели, как вот этот господин, – я ткнула пальцем в увлеченно жмущего на кнопки очкарика, будто не он только что совершил кражу, – взял у меня сумку и передал своему подельнику?

– Нет, не видел, – пожал плечами сотрудник негостеприимного заведения.

Вокруг меня кружили ухмыляющиеся физиономии дружков быстроногого ворюги, с каждой секундой теснее сжимая круг. Видя мою растерянность, ко мне потянулись потные руки, норовя ухватить за грудь или шлепнуть по филейной части. И вот теперь я очень сильно пожалела, что не взяла с собою Левченко. Мало того что лишилась денег, к тому же я имею реальный шанс быть изнасилованной стаей этих уродов. Я размахнулась и двинула кулаком в челюсть одному из нападающих. Стая малолетних шакалов словно только этого и ждала. Они накинулись на меня все разом и стали срывать одежду. И тут я пронзительно закричала:

– Володя! На помощь! Володя!

Но из моего горла вырвался лишь жалкий писк, лишь раззадоривший нападающих. Момент, когда Лев вбежал в полуподвал, я не увидела. Просто прыщавый юнец, который обхватил меня за бедра, срывая юбку и заваливая на пол, вдруг ослабил хватку и упал, закатив глаза. Рядом с ним как подкошенный рухнул его приятель, от которого невыносимо разило пивным перегаром. Еще двое подонков уважительно расступились в стороны, и тут я увидела рыцаря моего детства с монтировкой в руках, занесенной для удара.

– Иди на выход, – коротко приказал он, шумно дыша и диким взглядом светлых глаз обводя троих оставшихся на ногах парней.

Я змеей скользнула мимо своего спасителя, взбежала по лестнице и пулей вылетела на улицу, не дожидаясь, чем закончится потасовка. Левченко появился через минуту. Из носа его текла кровь, рука с монтировкой безжизненно свисала вдоль тела.

– Быстро садись в машину, – бросил он на ходу, запрыгивая на водительское место и заводя мотор.

Распахнув дверцу «Нексии», я чуть не лишилась дара речи. На пассажирском кресле лежала моя сумка. Торопливо раскрыв ее, я с облегчением увидела пачку денег.

– Да садись ты, а то эти гоблины опомнятся, и мало не покажется, – раздраженно зашипел Володя.

Я прижала сумку к груди, блаженно рухнула на сиденье, и машина в ту же секунду рванула с места, не дожидаясь, когда я захлопну дверь. По дороге Лев не проронил ни слова. Он включил радиостанцию «Бест ФМ» и под мелодичные песни на английском сосредоточенно рулил, время от времени морщась от боли. Я же нет-нет да и посматривала на его четкий профиль, выделяющийся на фоне залитого огнями ночного города, проносящегося в окне автомобиля. Почему он не взял деньги? Володя мог это сделать так, что комар носа бы не подточил. Мог отнять сумку у воришки и спрятать ее в багажник, сделав вид, что не сумел отобрать. А мог и отдать сумку мне, но только без денег, списав их пропажу на грабителя. Может, он и в самом деле бескорыстен? И правда любит меня? Да ну, бред. Любви не бывает, мне папа объяснил. Наоборот, Левченко настолько циничен в своей расчетливости, что не захотел довольствоваться малым, надеясь приручить меня к себе и прибрать к рукам все мое состояние. И я в очередной раз кидала на спутника пытливый взгляд, страшно жалея, что не умею читать чужие мысли. Но в любом случае нужно готовиться к худшему, чтобы не стать жертвой разочарования. Так всегда говорила мама. Моя бедная мама, которую даже некому похоронить.

Мы затормозили на стоянке, и я, первой выбравшись из машины, непроизвольно стала ждать Вовку. Я вдруг подумала, что ни за что не сделала бы этого раньше. Я сильная и не должна показывать, что мне необходимы чье-то расположение и поддержка. Повернувшись на каблуках, торопливо пошла, почти побежала к служебной сторожке. Влетела по ступенькам и распахнула дверь в помещения. Миновала темную прихожую и шагнула в комнату. Богатырский храп доносился с нижнего яруса двухуровневой кровати. Я кинула сумку на раскладушку и, включив ночник, распаковала чемодан, вытащила несессер с умывальными принадлежностями. Когда я закончила умываться, Лев все еще не пришел, и я заволновалась. Поднялась с раскладушки и шагнула в прихожую, когда дверь вдруг распахнулась и в сторожку ввалился Вовка. В руках у него был аптечный пакет. Заметив немой вопрос в моих глазах, Левченко улыбнулся и пояснил:

– В аптеку заскочил. Бинт эластичный купил. И перекись водорода.

Я сделала вид, что мне все равно, что он там купил, и, скептически дернув уголком рта, направилась к раскладушке. Лев должен знать, что я сильная и мне никто не нужен.

* * *

– Мадам, извольте объясниться! – кипя от бешенства, выкрикнул Шарль, врываясь в квартиру матери.

Бодлер намеренно именовал мать на «вы», желая сделать ей больно. Пока ехал к ее дому, раздражение Шарля нарастало. Подумать только! Каролина посмела назначить над ним опекунский совет! И это его мать! Нежная, кроткая, хрупкая Каролина. Ангел во плоти. Та, кого он боготворил все эти годы. Именно она подала прошение в суд, требуя лишить сына возможности пользоваться собственными деньгами и запретить ему брать у кого-либо в долг. Теперь, когда Шарль только-только познал вкус финансовой независимости, его вернули в состояние подростка. Какая неслыханная наглость! Шарль, безусловно, видел в родителях верховных судей, которые по определению выше его, но ограничение в правах распоряжаться своими деньгами воспринял как предательство. Поэт был так возмущен вероломством матери, что тут же отправился к предательнице, чтобы высказать Каролине все, что думает по этому поводу.

Вообще-то Шарль старался без крайней нужды не переступать порога родительского дома, где все казалось ему нарочитым, показушным и выспренним. Но сегодня, когда коридорный принес в гостиничный номер бумаги, доставленные из суда, с уведомлением о принятом относительно его решении, Шарль тут же кинулся к ней. И ему было все равно, дома ее муж или нет. Теперь, после стольких унижений и придирок, Шарль давно уже перестал называть Опика «папа», а величал не иначе, как «муж моей матери». Опик также ничего, кроме неприязни, к пасынку не испытывал, и Каролина металась между мужем и сыном, словно меж двух огней. Она повернула к Шарлю еще красивое бледное лицо с залегшими под глазами тенями и устало проговорила:

– Но, Шарль, иначе поступить было нельзя. Это для твоего же блага. Иногда приходится сделать малышу больно, чтобы вытащить занозу. Дети часто этого не понимают. Совсем, как ты, мой родной. За два года ты истратил половину отцовского состояния. От тысячи восьмисот франков осталась лишь половина.

– Ты что же думаешь, я не смогу – стоит мне захотеть – разорить тебя дотла, обречь на нищенскую старость? – вкрадчивым голосом святоши проговорил Бодлер. – Ты разве не знаешь, что у меня достанет для этого и хитрости, и красноречия? Просто пока что я не даю себе воли…

Закусив губу, Каролина с тревогой смотрела на сына. Она давно привыкла к его манере сладким голосом говорить гадости, но никак не могла взять в толк, отчего он не хочет замечать очевидных вещей? Будучи распорядителем его средств, мать почти каждый день получала от Шарля письма с требованием выдать ему денег то на портного, то на прислугу, то на покрытие счета в магазинчике колониальных товаров, где он купил потрясающий туземный барабан. Но больше всего средств он тратил на эту ужасную Жанну, хотя и говорил, что порвал с ней отношения.

– О господи, Шарль! – всхлипнула Каролина. – Я думала, ты возьмешься за ум, женишься, подаришь мне внуков!

Шарля передернуло. Мысль о беременности, родах и детях не вызывала в нем ничего, кроме гадливости.

– Но ты живешь с чернокожей актриской, вульгарной и необразованной, – не заметив гримасы отвращения, промелькнувшей на лице сына, продолжала Каролина. – Она хуже последней кухарки! С ней стыдно переступить порог приличного дома!

Мать была права. Они жили вместе. Шарль и сам не понял, как в его жизнь снова вошла Жанна. Он был уверен, что, выставив подружку за дверь, расстался с ней навсегда, как расставался с другими девицами подобного сорта. Однако на следующий день после разлада мадемуазель Дюваль постучала к нему в номер и попросила всего лишь об одном одолжении – сделать ей прощальный подарок на память о прекрасных днях, а особенно о ночах, которые они провели вместе. Широкая натура Шарля горячо поддержала это пожелание, и он вместе с Жанной спустился в антикварный магазин господина Аронделя. Старый плут тут же вытащил из-под прилавка кожаный футляр, раскрыл его и сухонькими ручками, похожими на птичьи лапки, протянул Шарлю. Бодлер без особого интереса взглянул на содержимое коробки и оторопел. Надо признать, вкус у Жанны оказался отменный. Шарль никак не ожидал от уличной девчонки, рожденной от беженки с Гаити, такого утонченного выбора. Бодлер презирал природу, видя в ней вульгарную примитивность, и преклонялся перед всем, что создано руками человека. И в стальном браслете, самом блестящем и твердом из металлов, Бодлер вдруг узрел олицетворение своих мыслей. Шарль неизменно держал дистанцию с друзьями, был с ними церемонен и подчеркнуто вежлив. Он переносил на окружающих холод, в который был погружен сам. И вот Верховный Судья, перед которым он внутренне трепетал, наконец-то обратил на него взгляд Медузы, от которого Шарль застыл. Несомненно, над браслетом поработал сам бог. Ну, если не бог, то величайший виртуоз своего дела. Лица Медузы были так тонко выполнены, и волосы-змеи так затейливо переплетались между собой, что хотелось взять вещицу в руки и долго-долго смотреть, не отрываясь и разглядывая каждый штрих этого удивительного украшения. Шарль так и сделал. Он стоял у прилавка, потеряв счет времени, и вглядывался в искаженные мукой лица горгоны, точно и впрямь ее взгляд превратил Шарля в камень.

– Господин Бодлер? – словно издалека донесся до поэта голос антиквара. – Господин Бодлер!

Шарль встрепенулся и вскинул на старика непонимающий взгляд.

– Вы покупаете браслет?

Шарль торопливо кивнул, точно боялся, что старик передумает продавать украшение.

– Соблаговолите оплатить покупку.

– Ах да, конечно. – Он даже не поинтересовался стоимостью браслета, настолько Шарлю захотелось надеть эту блестящую вещицу из стали на черную руку бывшей подружки.

А после того, как надел, Бодлер больше уже не вспоминал, что подружка бывшая. Жанна опять поселилась в его сердце и завладела всеми его думами. И снова были странные ночи на шелковых простынях, и стихи, стихи, стихи, рождавшиеся во имя Жанны, будто сами собой.

 
Как эта женственная кожа
В смуглых отливах
На матовый муар похожа
Для глаз пытливых.
 
 
Я в запахе прически душной
Чую жемчужный
Приморский берег, бриз воздушный
В гавани южной,
 
 
И расстаюсь с моей печалью
В томленье странном,
И, словно парусник, отчалю
К далеким странам.
 
 
В твоих глазах ни тени чувства,
Ни тьмы, ни света —
Лишь ювелирное искусство,
Блеск самоцвета.
 
 
Ты, как змея, качнула станом,
Зла и бездушна.
И вьешься в танце непрестанном,
Жезлу послушна.
 
 
И эта детская головка
В кудрях склоненных
Лишь балансирует неловко,
Словно слоненок.
 
 
А тело тянется, – как будто
В тумане рея,
Шаланда в зыбь недвижной бухты
Роняет реи.
 
 
Не половодье нарастает
И льды сдвигает, —
То зубы белые блистают,
Слюна сбегает.
 
 
Какой напиток в терпкой пене
Я залпом выпью
Какие звезды упоенья
В туман просыплю! [4]4
  «Танец змеи». Перевод П. Антокольского.


[Закрыть]
 

Как он мог не баловать свою девочку? Ведь Жанна так любила расточительные походы по магазинам, и даже новая квартира, снятая специально для Жанны и ее матушки, была обставлена все той же непомерно дорогой мебелью из антикварной лавки господина Аронделя. Тех денег, что выдавала на расходы мать, катастрофически не хватало, и Шарль все глубже и глубже увязал в долгах. Но это исключительно от жадности Каролины. От жадности и желания его унизить. Новая волна обиды захлестнула сердитого на мать сына, и Шарль надменно заметил:

– Жанна тут ни при чем. Дело не в ней, а в вас и в вашем муже. Должно быть, мой сводный братец тоже принимал участие в постыдном судилище?

– Но, Шарль, это обычная процедура!

– Вам, как моей матери, должно быть известно, что я не такой, как все, и особенно остро ощущаю всякую несправедливость! Имея такого сына, как я, вы вообще не имели права выходить замуж! Вот к чему привел ваш брак! Меня – и подвергать судилищу каких-то клерков, которые понятия не имеют, кто я такой и каковы мои обстоятельства!

– Твои обстоятельства – это чернокожая содержанка, которая тянет из тебя деньги! – страдающим голосом выкрикнула мать.

Шарль переменился в лице.

– Не смейте говорить о Жанне дурно! Вы сами ничуть не лучше ее! Надеюсь, вы понимаете, что поступили низко, подослав к владельцу «Серебряной башни» своего знакомого с просьбой не предоставлять мне долгосрочных кредитов?

– Но, Шарль, ты не можешь оставлять в ресторане такие суммы! Для этого ты должен был бы кормить за свой счет роту голодных солдат!

– Это мое личное дело, на что я трачу собственные деньги! И кто вам дал право извещать моего портного, что мои доходы не превышают тысячи восьмисот франков и заказы не должны перекрывать эту сумму? Отлично придумано! Чувствуется рука генерала Опика! По-вашему, я должен ходить в тряпье и есть помои? Не ожидал от вас подобной жестокости!

– Милый мой мальчик, на что ты будешь жить, когда окончательно растратишь наследство?

– Как на что? Я же вам говорил. На гонорары от написанных книг. Я вот-вот напишу роман и получу за него приличные деньги.

– Ты пишешь книгу? – удивленно взглянула на сына Каролина, в первый раз услышавшая об этом.

– Совершенно верно! – приосанился Шарль. – И вы, мама, точно дубиной меня огрели, переломали руки и ноги, как раз в тот самый момент, когда заключительные главы вот-вот выйдут из-под моего пера! Какой цинизм! Какая подлость! Признаться, никак не ожидал от вас! Не беспокойте меня до тех пор, пока я не закончу. Я сам приду к вам с добрыми вестями, и вы поймете, как заблуждались, глубоко оскорбив меня недоверием.

Хлопнув дверью, Шарль покинул материнский дом, устремившись к Жанне.

* * *

Мысль, что я обязана полагаться только на саму себя, внушалась мне с пеленок. Мне было одиннадцать. Мы путешествовали по Нигерии, когда папа все бросил и по звонку какой-то девицы срочно вылетел в Москву. А на следующий день мама оставила меня одну в ресторане, где мы обедали, отправившись с приглянувшимся красавчиком к нему домой. Мы остановились в гостинице на другом конце города, и я, не понимая, что мне делать, принялась реветь, рассказывая на ломаном английском сбежавшимся чернокожим официантам, что мама куда-то ушла и пропала. Меня отвели в полицию, и я два дня провела в российском посольстве, пока не объявилась мать. Первое, что она сделала, когда подошла ко мне – это дала звонкую затрещину, прошипев мне в лицо, что у меня есть кредитка и, следовательно, я могла доехать на такси до отеля и спокойно ждать ее там. Только размазни и тряпки ревут и зовут маму, а нормальные люди принимают самостоятельные решения. После этого я именно так и поступала, уезжая куда мне хочется и когда мне хочется, и никого не ставила об этом в известность. Впрочем, точно так же поступали и мои родители, старательно воспитывая во мне независимость и силу характера. Ибо современная женщина не должна ни от кого зависеть ни морально, ни материально. Пока я умывалась, в голове промелькнула мысль, что надо бы предложить Вовке помощь: перебинтовать отбитую руку и смыть кровь с его лица, – но я пресекла крамолу в зародыше. Друг детства может неправильно истолковать мой благой порыв и станет думать, что он мне небезразличен, а это не так. Вернее, уже так, но знать он об этом ни в коем случае не должен. Я сильная и независимая. И к черту сантименты.

Намазав лицо кремом, не раздеваясь, я улеглась на раскладушку и накрылась тонким покрывалом, сделав вид, что сплю. Сама же слушала, как мой детский друг плещется около умывальника и сопит, самостоятельно обрабатывая раны. Вскоре под весом приятеля заскрипела двухъярусная кровать, на которую он забирался по ступенькам-перекладинам, и я, успокоенная, заснула.

Проснулась оттого, что кто-то пинал меня ногой.

– Вставай, сучка! – злобно выкрикивал Мамаев. – Давай поднимайся, тварь!

– Ты что, Серег, обалдел? – изумленно свесился с верхотуры Лев.

Начальник охраны оставил вопрос заместителя без ответа и, размахивая перед собой пятитысячной купюрой, снова ткнул меня ногой в бок.

– Что ты мне вчера подсунула? Фальшивку? – басил он, сверкая черными раскосыми глазами.

– Да что случилось, говори толком! – Володя спрыгнул со второго яруса кровати и рванулся к Мамаю.

– Я у Томки вчера на эту фальшивку в магазине покупал, а сегодня Тамара мне чуть глаза не выцарапала, – быстро тараторил тот, протягивая Вовке деньги. – Начальство пришло в магазин выручку снимать и обнаружило подделку.

Несмотря на то, что меня разбудили самым хамским образом, смысл претензии мне был предельно ясен. Так, значит, деньги в перетянутой синей резинкой пачке фальшивые? И у меня нет ни копейки? Спокойно. Может, это недоразумение и всего лишь одна бумажка оказалась фальшивой. Нужно проверить другие купюры. Точно услышав мои слова, Сергей кивнул на стол, где стоял детектор денежных знаков, которыми пользуются в обменных пунктах.

– Давай, дешевка, доставай свои бабки, я на время прибор одолжил, – распорядился он, поглаживая бородку. – Хочу проверить подлинность имеющихся у тебя денег. Чем ты собираешься нам платить? Фантиками? Или ты думаешь, я буду терпеть тебя здесь бесплатно?

Поднявшись с раскладушки, трясущимися руками я вынула сумку, которую из осторожности припрятала под подушку, и вжикнула «молнией». Вытащила перевязанную резинкой пачку и подсела к столу. Дрожащими руками я вынимала одну купюру за другой и просматривала их под освещенным экраном прибора. И все они не выдерживали никакой критики. Фальшак! Целая пачка фальшивых денег! И что мне с ними делать? Если меня отсюда выгонят, мне больше некуда пойти. Я беспомощно подняла глаза на Володю. Друг детства сидел напротив, сжав губы в ниточку и устремив сосредоточенный взгляд в стену.

– Ну что, дрянь дело? – притопывал вокруг стола его начальник. – Ни одной нормальной деньги? Что ж ты, паскуда, нам головы морочила? А ну-ка, пошла отсюда вон!

– Серег, успокойся. Я заплачу.

– Что ты сделаешь? – недоверчиво переспросил Мамаев, оборачиваясь к напарнику. – Заплатишь? Из денег на операцию? Ты что, совсем умом поехал?

Но Левченко уже потрошил дорожную сумку, вытащенную из-под кровати. Он выложил на раскладушку пару аккуратно сложенных футболок, китайский спортивный костюм и с самого дна извлек пакет с бельем. Вытряхнул сложенные по парам носки и выбрал из них увесистый черный носок, в котором вырисовывался тугой валик. Вовка извлек из тайничка скрученные в рулон купюры и выложил их перед начальником.

– Сколько она тебе должна? Десять тысяч?

– И пять штук вернуть в магазин, – напомнил Мамаев. И, повернувшись ко мне, с ехидной улыбкой добавил, снова переходя на «вы»: – Чего только не сделаешь ради любимой женщины! Мадам, вы хотя бы оценили его красивый поступок?

Я не ответила. Я рассматривала еще одну пожелтевшую страницу со стихами и гравюрой в стиле Дюрера на обратной стороне листа. На этот раз стихи назывались «Кошки». У меня засосало под ложечкой от тревожного предчувствия. Только один из близких мне людей боготворит семейство кошачьих. Лучано. Бывший мамин муж. Значит, это не он загнал меня в угол, убив мать и Артурчика? А глаза тем временем бежали по стихотворным строкам, с трудом улавливая смысл прочитанного:

 
Любовник пламенный и тот, кому был ведом
Лишь зов познания, украсить любят дом,
Под осень дней, большим и ласковым котом,
И зябким, как они, и тоже домоседом.
 
 
Коты – друзья наук и сладостных забав,
Для них ни тишина, ни мрак ночной не тяжки,
Эреб избрал бы их для траурной упряжки,
Когда б они могли смирить свой непокорный нрав.
 
 
Покоятся они в задумчивой гордыне,
Как сфинксы древние среди немой пустыни,
Застывшие в мечтах, которым нет конца;
Крестец их в похоти магически искрится,
И звездной россыпью, тончайшей, как пыльца,
Таинственно блестят их мудрые зеницы[5]5
  Перевод И. Лихачева.


[Закрыть].
 

– Надо ехать, – упавшим голосом прошептала я.

Не говоря ни слова, Лев подошел ко мне и заглянул через плечо. Пробежал глазами листок и сдержанно ответил:

– Ну что ж, раз надо, поехали. Серег, ты меня отпустишь?

– Езжай уж, альтруист, – недовольно буркнул его армейский друг.

Наскоро умывшись, я вышла из сторожки и закурила прихваченную у мужчин паршивую сигарету. На этот раз она не показалась мне такой омерзительной, и я, жадно затягиваясь, стала ждать своего помощника. Вовка предлагал мне выпить чаю, но кусок не лез в горло. А в голове крутилась мысль – каким образом этот листок попал ко мне в сумку? Он мог оказаться там несколькими путями. Стихи мог подсунуть воришка в интернет-кафе. Мог подложить Сергей. А мог и Володя. Тот самый Володя, который только что отдал мне те немногие деньги, которые собирал для дочери. Может такое быть? Вполне. Я неоднократно убеждалась, что в жизни бывает все, что угодно. Черное в считаные мгновения становится белым, а белое – черным. Возможно, Левченко только прикидывается святым. Верить нельзя никому. Ни при каких обстоятельствах. Ведь кто-то же затеял травлю, призванную загнать меня в тупик. Так почему не Лев? Уж очень вовремя он оказался на моем пути. И это после стольких лет отсутствия? В подобные совпадения я не верю.

Щурясь на утреннее солнце, на улицу вышел тот, о ком я размышляла.

– Ну что, командуй, – усмехнулся Володя. – Куда едем на этот раз?

Он зря смеется. Командовать – это как раз то немногое, что я умею и люблю.

– Нам нужно на Тушинскую. Если заехать со стороны МКАД, напротив детской больницы увидишь таунхаусы. Нам туда.

Когда мы тронулись, я кинула на друга быстрый взгляд и проговорила:

– Кстати, спасибо за помощь. Надеюсь, ты не рассчитываешь, что когда все закончится, я вылечу твою дочь? Имей в виду, я всего лишь верну тебе то, что ты на меня потратил.

– Можешь не беспокоиться, – безмятежно откликнулся Лев. – Я уже понял, с кем имею дело. Но это ничего не меняет. Я все равно тебя люблю и сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе, Кира.

Он сказал это так отстраненно, что я на секунду поверила. Любит, это факт. Но почему? Да откуда я знаю! Просто любит, и все. Я почувствовала, как счастливая улыбка растянула мои губы, и тут же одернула себя. Размечталась! За что тебя любить? Совершенно не за что. Разве только за деньги. Но у меня их больше нет. Значит, Володя надеется, что будут. Не будь идиоткой, и не дай себя обмануть. Усилием воли я согнала с лица дурацкую улыбку и холодно сказала:

– Почему ты не спрашиваешь, кто на этот раз?

– Какая разница?

– Не скажи. Разница есть. Мы едем к Лучано. А это значит, что не испанец устроил вокруг меня кровавую вакханалию. И я бы многое дала, чтобы узнать, кто планомерно уничтожает мою семью.

* * *

Бодлер лукавил. Роман, о котором он говорил Каролине, так и не был написан, навсегда оставшись на стадии путаных замыслов и сбивчивого плана. Единственное законченное произведение в прозе, которое он написал, был роман «Фанфарло», созданный в ранней юности. Остальные свои произведения по большей части Шарль только обсуждал с друзьями в уютных кабачках.

– Вообразите себе ночь, пустырь и старого пьяницу, ожидающего свидания со своей благочестивой женушкой, – сидя за дружеским столом, заставленным бутылками с вином, вещал Шарль. – Пьянчужка бросил жену, предпочтя ей проститутку, но, осознав свою ошибку, решил помириться. Жена к тому времени успела завести себе любовника – хорошего работящего парня. И вот она приходит на встречу и категорически отказывается возобновлять отношения. «Ага! – думает пьяница, злясь и распаляясь. – Должно быть, ей не разрешает ее любовник». Он бросается на женушку, душит ее, и вдруг убийцу охватывает небывалая нежность и страстное желание ее изнасиловать.

– Ну нет! – негодующе воскликнула подруга Рувьера, присутствовавшая при разговоре. – Этого никак не может быть! Слишком жестоко!

– О мадам, – певуче ответствовал Шарль, – с каждым на его месте случилось бы то же самое. А те, кто не таков, – просто чудаки.

Таким образом, обещанный матушке роман так и оставался в стадии набросков. Да и до романа ли было Бодлеру, когда рядом неотступно находилась Жанна – источник радостей телесных и вдохновительница полета душевного? Они ругаются, дерутся, сплетаются в экстазе, и поэт без устали посвящает своей строптивой подруге дерзкие и грубые стихи, идеальные по форме и порочные по содержанию. Стихи копятся в ящике его стола, дожидаясь своего часа, пока он наконец не решится издать их отдельной книгой. Перед изданием стихов Шарль планировал поместить несколько творений в сборник, который готовили к выпуску его приятели Ле Вавассер и Прарон, но затем передумал. Он, как поэт, должен заявить о себе во весь голос и сам, лично, получить в свой адрес хвалу или критику читателей. Он не имеет права затеряться в хоре голосов незначительных стихотворцев, для которых поэзия не внутренняя потребность, как для него, а всего лишь приятное развлечение. Шарль наконец-то нашел свой стиль и понял, чего хочет. Не природу предместий и тоску по родному краю он станет воспевать, а мерзость и низменность этой жизни. Ему открыта красота отвратительного. Так что же плохого в том, чтобы подарить ее другим?

Как-то у себя в «Пимодане» Шарль прочитал стихотворение «Дешевка Манон», шокировавшее слушателей великолепной грубостью слов в блестящей оправе филигранных рифм. Стихи искрились и переливались точнейшим описанием самых пикантных деталей отношений между мужчиной и женщиной. Начинались они живописанием вонючей рубашки гулящей девки, и далее следовало стихотворное повествование в том же духе. И если сперва друзья и хотели похвастаться перед Шарлем своими последними творениями, то теперь сидели, спрятав глубоко внутри сладкие стишки с ангельскими крылышками, с трудом приходя в себя после свалившегося на них откровения. Так не писал никто и никогда. Шарль Бодлер поразил их до глубины души своей смелостью. «Нормандские школяры» изумленно переглядывались, оглушенные и придавленные мощью таланта товарища. Сердца их переполняло несомненное восхищение столь тонко развращенным поэтом. И уж, конечно, никчемные их вирши не выдерживали никакого сравнения с этим шедевром и в одном сборнике смотрелись бы крайне нелепо.