355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мария Симонова » Профессия - смертник » Текст книги (страница 3)
Профессия - смертник
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 03:49

Текст книги "Профессия - смертник"


Автор книги: Мария Симонова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

И, стало быть, предстоит Степану теперь, хочешь не хочешь, жить – долго и счастливо, дожидаясь единственно возможной избавительницы – естественной смерти. Которая, если хорошенько подумать, тоже висит над человеком всю жизнь отдаленной, но неотвратимой угрозой: подкрадывается к нему исподтишка, начиная лет этак с сорока, отнимает у него постепенно здоровье, силу и красоту словом, все то, что присуще молодости, чтобы в конце концов без усилий, одним дуновением прикончить старую развалину – результат своих долгих и упорных трудов. Этой участи подвержены не только люди, но в равной мере и машины, и вообще все, достаточно сложноорганизованное. Все, кроме Верлрока – "Вечно Живого", как задним числом окрестил его Степан. Погруженный в размышления, Ладынин не обратил внимания, что ноги вынесли его на проезжую часть, пустующую в это время суток. Впрочем, его теперь не то что машиной, поездом слабо было задавить – не стоит и пробовать ложиться на рельсы. Хорошо, если просто задержат отправление состава – а то ведь сойдет с рельсов, и если окажется не товарняк, то на совести Степана окажутся сотни загубленных невинных жизней.

"Итак, – продолжал размышлять Степан, – Верлрок неуязвим для смерти. Не потому ли, что все ее покушения – не только внезапные, но и те, что она готовит исподволь, постепенно – нейтрализуются его поистине мистической системой защиты?.."

Машину, идущую на большой скорости, вряд ли можно сравнить со сверхзвуковым истребителем, хотя ночью, когда улицы свободны от транспорта и пешеходов, некоторые водители имеют привычку забывать, что перед ними стелется отнюдь не взлетная полоса и что их дорогая иномарка вовсе не "Стеллс F-117" и даже не "Як-141".

Степан шел по правой стороне и потому не увидел надвигающегося сзади автомобиля, а поскольку тот, судя по скорости, готовился взлететь, то он его и не услышал. Вернее, когда он его услышал, было уже слишком поздно: Степан даже не успел повернуть голову, как в ней – то есть в голове, не успевшей еще додумать последнюю, самую важную мысль, произошел взрыв сверхновой.

Затем наступила темнота.

"Я уже умер?" – подумал Степан, судорожно выныривая из тьмы беспамятства. Но через мгновение понял, что его бренное тело по-прежнему при нем – вполне себе плотное и живое, поскольку сопит через нос, а кроме того, тяжелое, потому что лежит оно – вернее, конечно, он, блаженной памяти неуязвимый – на асфальте, а над ним маячит человек в белом халате.

– Доктор, я умру? – спросил Степан склонившегося над ним эскулапа с затаенной надеждой – ведь он получил реальное опровержение своих бредовых, как он сейчас уже понимал, домыслов: его только что сбило машиной, в этом не приходилось сомневаться!!!

– Теперь сто лет проживете, – обрадовал врач – молодой, темноволосый и очень озабоченный – вопреки сказанным им только что словам. "Обманывает", догадался Степан, знавший, что в обычае медиков утешать пациентов, обреченных на летальный исход.

– Со мной все кончено, признайтесь! И, пожалуйста, не пытайтесь меня спасти. – Степан вдруг подумал с ужасом, что настырные доктора еще могут его вытащить и, может быть, ему предстоит влачить дальнейшее существование жалким калекой, не дай бог, еще и парализованным – только и заботы сердобольным родственникам, что менять ему утку. Вот и попробуй-ка тогда при таких обстоятельствах уйти из жизни.

– Какое там "кончено". Легкое сотрясение. Повезло, – буркнул доктор, чья озабоченность, как выяснилось, имела весьма отдаленное отношение к Степану. Этого на носилки! – распорядился он, покидая "везунчика".

К тому времени, как подоспели носилки, Степан уже сам поднялся и отклонил предложение санитаров забраться в "Скорую помощь" – одну из двух, стоявших поблизости. Плюс к тому здесь же находились одна "милиция" с включенной мигалкой и "Газель" службы спасения.

Не успел Степан отделаться от медиков, как к нему прицепился дотошный милиционер. Предоставив ему свои паспортные данные и вкратце рассказав о происшествии: "Переходил через дорогу, дальше ничего не помню", – Степан направился поглядеть, вокруг чего собралась такая мощная компания, хотя, собственно, и без того уже догадывался...

Проходя между "Скорыми", он наткнулся на крупного, слегка всклокоченного парня и миновал бы его, почти не глядя, если бы тот не стоял нерушимо поперек пути, вытаращившись на Степана, как баран на летающую тарелку.

– Ну мужик, ты даешь! Ну ты, блин, везучий! Целенький как огурчик! А того водилу, что тебя сбил, сейчас из "Вольво" выковыривают.

– Что произошло-то? – пасмурно спросил Степан, не склонный к бурному изъявлению чувств по поводу своего спасения.

– Ты что, ничего не помнишь? Он же через тебя перелетел, подмял тебя вроде бы... Мы из шалмана вышли и думаем – кино, блин, что ли, тут снимают, в натуре?.. Ведь он шел-то за двести, не меньше, и вдруг как взбрыкнет на ровном месте! Прям взлетел! Над тобой просвистел на бреющем и давай кувыркаться! Это было зрелище! Такое только в боевиках! Ты пойди глянь там, что с ним стало!

Покачав отрицательно головой, Степан развернулся и двинулся прочь – на сей раз старательно держась тротуара. В нем не проснулось любопытства, желания посмотреть на изуродованную машину и тем паче на ее искалеченного владельца уже вторую свою невольную жертву после Экса, не считая выведенной из строя шпаны.

Он услышал достаточно, чтобы больше не сомневаться в своей экстра, супер, мегазащищен-ности – такой, что без проблем положит уйму народа, если это будет необходимо для сохранения одной-единственной его жизни. А ведь он решился на соглашение с космическими спасателями только ради того, чтобы отдать ее, самому ему ненужную и постылую, во чье-то спасение. Вот ведь гримаса судьбы...

Но даже это померкло и отодвинулось сейчас на второй план перед одной, самой важной, недодуманной перед аварией мыслью...

Что, если бессмертие Верлрока берет начало именно в его совершенной защите? Тогда выходит, что и ему, Степану Ладынину, предстоит теперь, подобно той древней, но чертовски коварной железяке, влачить свой крест до скончания мира?..

"Да нет, ерунда, – отмахнулся Степан мысленно. – Все же человек не машина – он куда сложнее устроен и, если уж на то пошло, имеет по отношению к машине, как бы сложна и заумна она ни была, статус создателя. А проще говоря – бога. Но живого, не бессмертного. Одно дело защитить его жизнь от внешних опасностей тут между ним и машиной нет принципиальной разницы. И совсем другое – не позволить человеку пройти все стадии жизненного пути и умереть от старости. Не существует такой силы, даже если она может продлить до бесконечности жизнь уникального аппарата. Сохранить от износа такую груду сложноорганизованного железа – задача, конечно, не из легких и все же гроша ломаного не стоит рядом с проблемой человеческого старения.

Словом, машине – машинное, а ее богу, то есть человеку, – богово.

Окончательно убедив себя таким сомнительно-философским образом, Степан вздохнул свободнее и даже пошутил про себя: "Вчера я начал жить вечно, пока все идет хорошо, ха-ха".

Но что-то еще тихонько скреблось из подсознания в захлопнутую, казалось бы, накрепко дверь, что-то шептало, словно бы в замочную скважину:

"Почему Верлрок сказал тебе "до свидания"?.. Ведь этот хитрый электронный старпер (ШЕСТЬСОТ МИЛЛИОНОВ лет железяке, в уме не укладывается!) знал, что ты за фрукт и откуда к нему явился. Так какое там, к чертовой матери, "свидание"! Уж кто-кто, а Решающий Проблемы понимал, что больше никогда в жизни ты не сможешь навестить его. Разве что..."

Степан свернул на Новый Арбат, и прянувший в лицо шершавый ветер подхватил и унес в ночь стучавшуюся у порога безумную мысль:

"...Разве что когда люди, научившись преодолевать расстояния в десятки тысяч световых лет, полетят на космических кораблях к звездам".

Глава 2

ЧЕЛОВЕК-КАТАСТРОФА

Нет смысла отрицать, что, родившись в этом мире, все мы находимся в руках судьбы. Не зря же мудрецы советуют ценить каждое мгновение подаренного нам нового дня, как если бы он был последним. Даже люди, выбравшие своим уделом опасные и рискованные профессии, балансируют на грани гибели в стремлении ощутить всю остроту и прелесть жизни, а вовсе не из желания ее лишиться. Последнее, кстати, не является для человека – существа достаточно уязвимого большой проблемой.

Представьте на мгновение, что вам подарили редкую возможность оставаться невредимым при любых обстоятельствах. Что вашей единственной и бесспорно уникальной жизни дали надежную гарантию сохранности, какие бы каверзы ни готовила вам злодейка-судьба, вне зависимости от того, насколько опасному делу вы себя посвятили. Наверное, это вряд ли огорчило бы кого-нибудь из нас. Скорее, напротив. "Гип-гип ура!!!" – вскричали бы мы. И, возможно, пустились бы во все тяжкие.

"Увы мне, несчастному!.." – думал единственный смертный, получивший такую гарантию от вечной машины, также лишенной, несмотря на жгучее желание и бремя шестисоттысячелетнего возраста, возможности выключиться. "Облагодетельствованный" ею, Степан Ладынин горько сожалел о том, что не последовал тогда заложенной в память гибельной инструкции и что потом галактические спасатели так быстро исключили его из своих рядов, не сочтя возможным нагрузить еще какой-нибудь смертоубийственной работенкой. И им была бы польза (опять же Экс, бедняга, остался бы жив), и Степану какое ни на есть, а применение.

Итак, жизнь продолжалась, и, сколь бы тяжким ни мнилось Степану земное существование, не в его силах было сложить этот груз со своих многострадальных, но, увы, отныне неуязвимых плеч. Следует признать, что мудрейший в галактике кибернетический мозг не ошибся в выборе себе собрата по несчастью.

Однако брезжила еще в Степане призрачная надежда, что виной всему лишь временное помутнение рассудка: ну не бывает такого в реальном мире, чтобы обычного человека берегла сверхъестественная сила! Мистика и паранойя, сказал бы, выслушав его историю, кто угодно – от первого встречного прохожего до ученого профессора. Впрочем, профессор, пожалуй, пришел бы от его повествования в восторг, а потом заговорщически сообщил бы, что у него за городом имеется замечательная клиника и не желает ли, мол, товарищ ее посетить с целью поделиться более подробно своими занимательными приключениями с другими крупными специалистами по межгалактическим контактам. Нет уж, увольте.

– Степушка, да что с тобой? Что же ты все лежишь да лежишь? Хоть бы покушал, – дребезжала на кухне престарелая тетушка, гремя в унисон себе посудой.

Степан, валявшийся на кровати, почти не вставая, в течение вот уже двух дней, прошедших с момента его возвращения из космоса, придушенно застонал.

– Встал бы да побрился, – не унималась глуховатая старушка. – Вытер бы, что ли, пыль да вон помойку вынес. Чай, мы с тобой не козы, не овцы – чего ж нам жить-то, как в хлеву?

Это была уже не первая ее попытка расшевелить племянника, их был предпринят ею целый ряд, как то: смерив ему температуру и давление, подключив его к просмотру своего любимого телесериала и пригласив к вечернему чаепитию с соседкой Зинаидой Петровной. Сейчас у Степана возникло стойкое ощущение, что полоса совпадений, оберегающих его здоровье, еще не кончилась и шибанет инфарктом единственного родного человека в тот момент, когда она доведет его до мигрени. Гадай тогда, кто виноват: его нелинейный бред или ее гипертония.

Степан с трудом, словно чугунный Командор, оторвался от своего лежачего постамента, то бишь от кровати, издавшей всеми пружинами облегченный стон, и тяжелой поступью, наверняка заставившей трепетать дух донны Анны, отправился выносить помойное ведро.

– Степа, может, лучше завтра – на ночь-то примета плохая!.. – запоздало спохватилась тетушка, вспомнив, должно быть, о его небритой физиономии ("Не ровен час, соседи увидят, решат, что запил"). Но Степан уже хлопнул дверью в сопровождении зловещего громового раската – "гром небесный" прозвучал в исполнении теткиного алюминиевого таза, сорвавшегося со стены в прихожей.

Было что-то между девятью и десятью вечера – время перехода красок к легким полутонам, когда солнце уже скрылось и все же мир на пару минут призрачно светлеет, становясь словно бы немножко иным – чуть зыбким, изменчивым. Осиянным – вот самое подходящее слово. Степан очень любил такие мгновения, зная, как редко выпадает возможность их уловить. Но сегодня нечто почему бы не назвать это мирозданием? – словно специально, поджидало его выхода на улицу, чтобы окутать загадочным светом, нашептать теплым ветерком в щелочки воздвигнутого им внутреннего бастиона: "Признай – ведь я по-прежнему прекрасно. Может быть, не так уж все во мне безнадежно, а?.."

Степан, целенаправленно пересекающий подъездную дорогу, и впрямь было встрепенулся в душе, растревожился – так промерзшая ледяная глыба начинает таять под воздействием солнечных лучей. Но процесс размораживания, как известно, сопровождается болью. И хотя физической боли он с некоторых пор перестал бояться, но этой... Как раз этой боли он бежал больше всего на свете. В качестве спасения от новых мук ему припомнилось, что предвечернее очарование мира – не более чем обман зрения: вроде бы эффект колбочек и палочек, совершающих в этот момент дружную перестройку на ночное видение. Кстати, приближение к баку с отбросами весьма способствовало восстановлению реалистичного взгляда на мир.

Но, видно, судьба, так жестоко отдубасившая Степана, решила сегодня во что бы то ни стало изобразить из себя пряник: окидывая рассеянным взглядом окрестности, Ладынин увидел, что по дорожке, проложенной через двор, идет Леночка. Как всегда, немножко отрешенная, в узком бежевом костюмчике, неловко-изящная, головокружительно-легкая – почти как этот овладевший миром чудесный свет. То ли девочка, а то ли виденье – из разряда тех, что встречаются хоть раз на жизненном пути каждого мужчины. Он знал о ней только то, что она живет у них в доме на первом этаже. Сейчас, направляясь к подъезду, она должна была непременно пройти мимо Степана.

Раньше ему и в голову не пришло бы подойти к ней, чтобы не нарушать иллюзию, именуемую "прекрасный мираж", существующий где-то рядом и все же за гранью его досягаемости. Но что такое иллюзии для человека, уже ступившего за другую грань – постигшего всю тщету этой пошлой игры, именуемой жизнью? Ясно же, что живая девушка, состоящая из плоти и крови, не может считаться недоступной.

И Степан внезапно решил, что почему бы ему с ней не познакомиться? Он даже двинулся ей навстречу, но остановился, вспомнив про помойное ведро: будь ты хоть сам Казакова или даже неотразимый Джеймс Бонд, но с таким довеском ты вряд ли рискнул бы заводить знакомство с феями.

Степан заколебался, тем временем момент был упущен: Леночка прошла мимо, как мимолетное виденье, как ангел чистой красоты, даже не найдя нужным с ним по-соседски поздороваться, и уже стучала каблучками по ступенькам подъезда. Ну что ж, прошла и прошла, не в первый раз, наверное – эх-эх!.. – и не в последний.

"А не напиться ли мне сегодня?" – с привычной тоскою подумал Степан, провожая Леночку взглядом и замечая, кстати, что вместе с ней, догнав ее в последнюю секунду, в подъезд входят трое неизвестных ему граждан, вышедших только что из припаркованного рядом с подъездом "Лендкрузера".

Машина была незнакомая – вполне вероятно, что подозрительного вида троица приехала к кому-то в гости. Но уж больно долго они стояли, не спеша выходить, словно поджидали кого-то. Возможно – Леночку?.. Вернее – первую же одинокую девушку, входящую в подъезд, чтобы настигнуть ее там... Зачем? – Для совершения насилия, конечно. Наверняка существовали и другие объяснения их действиям, не пришедшие Степану в голову по причине, видимо, полного отсутствия воображения. Да и некогда было размышлять. Он бросил ведро (нет чтобы догадаться сделать это раньше, в целях знакомства) и ринулся к двери, по пути вырывая из кармана магнитный ключ. Второпях он даже не подумал о том, как собирается защищать девушку, будучи один против троих-к его чести, скажем только, что о своей неуязвимости он в это время забыл напрочь.

Парадное их старого дома, куда Степан влетел наподобие порыва ураганного ветра, было пусто и по обыкновению гулко, словно фойе театра, уже покинутого публикой. Леночкина дверь, расположенная справа от лестницы, оказалась закрытой. Степан миновал ее и в замешательстве остановился напротив лифта.

Разумнее всего было предположить, что ничего страшного здесь не произошло – Леночка просто ушла домой, и криминального вида троица, зашедшая вместе с ней, тоже скрылась в какой-то из квартир. А ему следует со спокойной совестью возвращаться на улицу за ведром, потерю которого тетка наверняка отнесет за счет его съехавшей крыши – и окажется недалека от истины.

Но Степана посетила и другая мысль: что, если те трое вынудили Леночку впустить их к себе в квартиру? Страшно представить в таком случае ее теперешнее положение! И как быть ему, терзаемому подобными сомнениями – может, стоит позвонить ей в дверь и удостовериться, что все в порядке?.. Он отдавал себе отчет, что его страхи скорее всего бредовые, тем не менее принял решение поступить именно так, рискуя даже глупо выглядеть в ее глазах – главное, увидеть ее лицо, и пусть она хоть покрутит пальцем у виска. Зато он будет за нее спокоен.

Осуществить задуманный план Степану помешало внезапное происшествие: лифт неожиданно распахнулся – причем сам собой, поскольку стоял все время на первом этаже и по идее должен был пустовать. Но не это якобы произвольное открытие заставило Степана замереть на месте, временно позабыв о Леночке. И даже не то, что вместо ожидаемой привычной кабины там внутри оказалось какое-то новое помещение, явно превосходящее по размерам габариты лифтовой коробки.

Все дело было в трех фигурах, застывших "на пороге": в центре, прямо перед Степаном, находился во плоти не кто иной, как персонаж его недавней развернутой галлюцинации – Грабстрихт Семьдесят Пятый, а проще Грабе – космический спасатель, отправивший Степана на Землю в нарушение всех инструкций, даже без процедуры стирания памяти. В руке у Грабса был зажат тот самый несерьезный с виду, но наверняка смертоубийственный прибор, каким он пытался уничтожить Степана в модуле. Однако, несмотря на наличие оружия, вся фигура недавнего коллеги дышала обреченностью, в глазах, обращенных на неубиваемого смертника, отчетливо читался ужас узнавания. Двое спутников придерживали Грабса за локти, будто опасаясь, что он может не устоять на ногах или, того паче, вырваться и улизнуть.

Сопоставив сие аномальное явление, возникшее в лифте, с сюжетной линией предыдущего бреда, Степан моментально предположил, что Грабса в принудительном порядке обязали выполнить инструкцию – то есть ликвидировать бывшего вольнонаемного сотрудника Галактической Службы Спасения Степана Ладынина. Что Грабе сейчас и попытается сделать. Степан, со своей стороны, от всей души готов был пожелать ему удачи, хотя сам в нее, увы, уже не верил. Что его действительно в данной ситуации ужаснуло – так это мысль об окончательном расстройстве собственной психики. В надежде развеять навязчивый морок либо убедиться в его реальности, он не нашел ничего лучшего, как ущипнуть себя за запястье.

Все вышеизложенное произошло очень быстро, буквально на счет раз-два: раз – перед Степаном распахивается дверь лифта, два – глазея внутрь, он щиплет себя за руку. На счет "три" Грабе поднимает бластер. Поскольку щипок, хоть и получился чертовски болезненным, никак не изменил обстановки – "видение" прочно занимало свою позицию в лифте, – то на "четыре", само собой разумеется, должен был последовать выстрел-вспышка, может быть, в сопровождении звука – Степан до сих пор не имел возможности увидеть, как работает инопланетное оружие.

Не пришлось ему узнать этого и теперь. Иначе впечатление было бы чересчур коротким и не таким для него зрелищным: нечто подобное выстрелу действительно произошло, и звук был соответствующий, потому что в этот момент лифт, вроде бы надежно стоявший на первом этаже, внезапно провалился. Буквально – грянулся еще метра на полтора вниз, то есть не полностью, а так, что верхняя часть кабины осталась видна над уровнем пола. Сверху заскользил оборванный трос, свиваясь кольцами на крыше кабины, а спустя секунду, как раз на счет "пять", гулкая тишина парадного взорвалась еще одним мощным ударом – рядом в клети рухнул противовес. Все. На этом отсчет времени, отпущенного неведомым режиссером на данное событие, закончился – всего пять секунд, – и воцарилась уже новая, особая, оглушительная тишина – такая сопровождает только что свершившиеся катастрофы. Как правило, она не затягивается, являясь как бы преддверием следующего этапа – стонов и плача, если под руинами остались живые.

И на сей раз затишье продлилось недолго – не успела улечься пыль, как из недр рухнувшей коробки грянул отборный русский мат.

Степан по-прежнему стоял столбом напротив, оторопело взирая на результаты акции Галактической Службы Спасения по его уничтожению (вот ведь каламбур). Он и не предполагал, что старый надежный лифт способен провалиться на то самое пыльное дно, таящееся в щели под ногами, куда порой бесследно улетает всяческая мелочь – чаще всего, как правило, ключи. "Возможно, – размышлял он, – что виной всему это их перемещение или совмещение пространств – ну с помощью чего они втиснули свое крупногабаритное помещение в нашу маленькую коробочку? Найти ответ на этот вопрос не легче, чем Карлсону понять устройство телевизора, однако ясно, что лифт – достаточно неустойчивый объект для подобного рода экспериментов: какой-нибудь там структуральный сдвиг, мелкая гипертрансляционная флуктуация, пространство подплывает, смещается, и трах-бабах!.."

Наклонив голову, Степан посмотрел в кабину – там сейчас было темно и ничего толком не видно, но похоже, что инопланетян тоже здорово коротнуло флуктуацией, судя по доносящимся оттуда междометиям. Необычно было то, что они в стрессовой ситуации воспользовались нашим Великим и Могучим.

Тут заколдобистый поток на время прервался, и на свет высунулась голова, стриженная под бобрик, а следом за ней наружу, цепляясь руками, полезло туловище – довольно крупное, заметим. Для начала Степан понял только, что все это не принадлежало ни одному из находившихся ранее в лифте.

Окончательно выбравшись, пострадавший подсобил второму, также не имевшему ничего общего с предыдущей компанией. Эти двое были из другой троицы – той самой, что на его глазах покинула "Лендкрузер", а потом увязалась за Леночкой. Кстати, к месту происшествия успел подоспеть и третий, спустившийся только что по лестнице – нельзя сказать, чтобы бесшумно.

– Блин, что у вас тут за... (разновидности половых игр)? – обратился он к товарищам, убедившись, что они живы, а не взорваны этими... (коварными беспринципными врагами, регулярно любящими друг друга противоестественным методом), как он скорее всего поначалу предположил.

В ответ последовала фраза, привести которую в оригинале нет никакой возможности, поскольку печатными в ней были только предлоги и местоимения. В переводе с Могучего она означала примерно следующее: это немало потрудившееся в половой сфере, покрытое фекалиями средство для удовлетворения самых грязных садомазохистских наклонностей упало в извращенной форме, за что его следует принудить к насильственному сожительству всеми известными способами, на всех этажах, поочередно.

Степану было очевидно, что оба потерпевших не имеют отношения к загадочному явлению Грабса иже с ним, а являются только случайными жертвами, оказавшимися в этот момент в бедном лифте. У Степана, что и понятно, не возникло желания о чем-либо их расспрашивать, тем паче делиться с ними собственными впечатлениями о случившемся. К тому же аудитория грозила увеличиться – из ближайших квартир уже начали высовываться потревоженные грохотом жильцы. Может, и Леночка – прекрасный мираж – высунет носик полюбопытствовать, ну да бог с ней, пусть живет невинной, главное, что у Степана отпала причина за нее волноваться.

Он собрался было идти домой – к заждавшейся тетушке, но вспомнил о брошенном ведре, за которым она его все равно отправит, и поспешил покинуть подъезд.

Дивный предвечерний свет к этому времени уже померк: мир перестал притворяться Землей обетованной и все плотнее драпировался тьмой, как бы давая понять Степану, что мрак вновь прочно занимает позиции в его жизни и собирается взяться за него вплотную – дай только срок. Ждать пришлось недолго: на приступочке за дверью его догнали, подперли с двух сторон и, не сбавляя темпа, завернули к тому самому "Лендкрузеру".

– Что вам от меня нужно? – возопил Степан, одновременно пытаясь сопротивляться, но безрезультатно: двое "пострадавших" – а это были они жестко прихватили его под локти и, не давая опомниться, запихнули в машину.

"И где же моя-хваленая защита? Налицо ж насилие!" – мысленно и совершенно безответно возмущался Степан, в то время как один из напавших влез следом, а второй, обежав тачку, уселся с другой стороны. Третий, устроившийся за рулем, уронил через плечо:

– Поедешь с нами. Один человек хочет с тобой поговорить.

"Кто, Грабе?" – чуть не ляпнул Степан, но тут машина тронулась, резким толчком вырывая его из мира фантастических страшилок, целиком завладевших его бедной головой под впечатлением последних событий: если та троица инопланетни-ков ему не привиделась – а в их пользу свидетельствовал не только красный след, оставшийся от щипка на запястье, но и сам внезапный обрыв лифта, – то по всему выходило, что судьба, или, скажем, его особая защита, в общем, то самое, чего он заглотнул у Верлрока, можно назвать это зВер (защита Верлрока), или, проще, "зверь" – словом, этот гипотетический охранный "зверь" вновь избавил его от неминуемой гибели. И выходит, что, появившись раз на его горизонте, ГСС действительно вознамерилась его спасти, как это ни парадоксально звучит – от жизни. На сей раз у них опять не вышло. Интересно, это была последняя попытка? Или будут предприняты еще? Тогда бластер им в руки.

Но пора было возвращаться к окружающим реалиям: стало быть, вот кого пасла в наших пенатах эта троица – тебя, любезный друг Степан Ладынин. И скорее всего если бы не Леночка, то взяли бы они Степана по возвращении к подъезду тепленьким, с пустым ведром, что, кстати, являлось бы для них отвратительной приметой. Но тут появилась возможность заломать клиента без шума и лишних свидетелей, припугнув его в лифте, где двое из них и засели, а один ждал на лестнице на случай, если тому придет в голову подниматься пешком. Такое объяснение выглядело более или менее приемлемым, по крайней мере лучшего не имелось. Оставалось неясным, куда подевались бандиты, когда перед Степаном явились Грабе со товарищи? Вероятно, произошло какое-то замещение либо совмещение, технически для темного землянина непредставимое (все та же проблема Карлсона и телевизора), однако не исключено, что именно наличие этой парочки в месте перехода и стало причиной аварии у иноп-ланетников, повлекшей падение лифта.

Но в данный момент все это было уже не важно, и Степан вновь вернулся к своим баранам – тем паче что далеко за ними ходить не приходилось, они были вокруг: чужая тачка с тремя отмо-розками, только что его похитившими и увозящими от родного дома в неизвестном направлении.

Поглазев какое-то время в окно, Степан примерно определил это направление – юго-запад столицы. Он, похоже, начинал догадываться, кто этот "один человек", так ненавязчиво пригласивший его для беседы. К сожалению, сей господин не был заинтересован в его смерти. Ему нужны были деньги, вложенные им с полгода назад в очень перспективный проект. В самом деле – в очень и очень перспективный, но, увы, развалившийся, и не по вине Степана. Но Валентина Холь-ца не интересовало, кто виноват, он хотел вернуть свои деньги. С процентами. И для этого ему требовался живой Степан. Стоп, вот мысль! Оттого-то "зверь" и бездействовал при похищении, что не учуял в данном случае непосредственной угрозы для жизни "хозяина"!

Такая постановка вопроса всерьез заинтересовала Степана. А что, если спровоцировать похитителей на подобную угрозу? Благо, случай подвернулся отменный, вон у левого соседа рукоятка ствола видна за отворотом куртки. Почему бы не рискнуть? Может, и удастся скинуть это ветхое рубище, как говорил дружище Верлрок, подразумевая бремя жизни, а если нет, то хоть убедиться окончательно в существовании дареного им "зверя". Правда, Степан, в отличие от железного наставника, не воспринимал свою жизнь как рубище – она, скорее, напоминала ему больного удава, сдавившего его кольцами серых, однообразно шуршавших дней. Но ключевое слово здесь было – скинуть. Встряхнуться еще разок, для проверки – чем черт не шутит, а вдруг на сей раз получится!

Что, по-вашему, он сделал бы в первую очередь, приняв такое решение? "Простой вопрос! – возможно, скажете вы. Одним движением он выхватил у соседа ствол из-за пазухи, взял на мушку свежевыбритый затылок водителя и приказал:

– Тормози! – Нет, лучше так: – А теперь поворачивай, и едем назад!

Не сомневаюсь, что вы на его месте так бы и поступили, да и мы, чего греха таить, с превеликим удовольствием, имейся у каждого из нас собственный охранный "зверь". У Степана он вроде бы имелся, тем не менее он отчаянно вздохнул и со словами:

– Можно, я закурю? – сунул руку не за пазуху к соседу, а в собственный внутренний карман за сигаретами. При этом его как бы невзначай оттопыренный локоть заехал во что-то жесткое и упругое, явно накачанное, скорее всего в живот попутчика. Раздавшийся рев:

– Ты что, р-рыпаться, сука?! – сопровождался захватом Степана сразу с двух сторон, и ему в скулу больно стукнулось нагретое возле тела дуло пистолета. Чего он, собственно, и добивался: угроза жизни была налицо. Однако "зверь" не спешил проявляться, что можно было объяснить двояко – либо полным отсутствием опасности (то есть пленника просто запугивали), либо все-таки отсутствием самого "зверя".

– Сильно там его не калечьте, – донеслось от водилы, поглядывающего на них в зеркало заднего вида. – Белено целым довезти... – Тут он услышал позади кое-что, заставившее его возмущенно обернуться.

– Да я вас сейчас сам всех покалечу! – храбро заявил Степан и, изловчившись, плюнул в лицо левого соседа. Попадание вышло отменным – прямо в налитый яростью глаз. Правда, в собственный глаз Степана при этом ткнулся ствол, но ему ли, поломавшему уже как минимум пару бластеров и один дезинтегратор, было бояться какого-то "ТТ"? "Я от дедушки (Верлрока) ушел и от бабушки (Грабса) ушел, от тебя, волчара, и подавно уйду!" – мог бы спеть Степан в подражание знаменитому Колобку, который, как известно, плохо кончил. Вот и у Степана возникла мысль, что, чем примитивнее оружие, тем оно должно быть надежнее. Так что "ТТ" вполне мог сработать. Но, следуя дальше той же логике, лучше бы уж сосед припас булыжник – универсальное оружие пролетариата, безотказное для всех времен: ни тебе в нем спин-батареи, чтобы садиться, ни пули, чтобы заклинивать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю