Текст книги "Куриный Бог (сборник)"
Автор книги: Мария Галина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Чего-то не хватало. Только пару минут спустя он сообразил: вокруг ламп не роилась мошкара. Ну да, тут же нет крылатых насекомых!
Не было, соответственно, и ярких, крупных цветов, так радующих душу хозяек. Да и душистых, вечерних, приманивающих мохнатых бледных ночных бабочек, тоже не было. Наверное, еще и поэтому, подумал он, так чувствуется повсюду этот древесный запах: его нечему перебивать. Впрочем, пахло и листвой, и разогретой за день землей – запах покоя и правильной, хорошей мышечной усталости.
Палисады тут были низкие, скорее для порядка. Они что, совсем не боятся? Предварительные исследования не выявили крупных хищников, но это не значит, что их совсем нет. Потом, та странная тварь, которую он видел у речки…
Эти предварительные исследования вообще делаются наспех – слишком дорого забрасывать надолго людей, да еще с кучей полевого оборудования. К тому же ни спутниковой, ни аэрофотосъемки, ничего… Он никогда не доверял исследовательским группам, всегда подозревал, что они если и не врут, то преуменьшают степень опасности.
В освещенных окнах за домоткаными расшитыми занавесками мелькали тени, он слышал женский смех, звук губной гармошки – чьей-то реликвии. Наверное, надеются, что, когда на материнку пойдут поставки зерна, выпишут себе проигрыватель и винилы, а пока что делают себе музыкальные инструменты из всяких подручных материалов, по вечерам собираются на танцы в этом их общественном доме…
– Эй, – крикнули ему с веранды, – эй, инспектор!
Он поднял голову.
При подготовке поселенцев отдавали предпочтение супружеским парам и сибсам, а в последнее время еще и родителям со взрослыми детьми – считалось, такие микрогруппы укрепляют инфраструктуру. Поэтому семья переселенцев могла оказаться весьма разветвленной: братья, сестры, их партнеры, братья и сестры партнеров, их взрослые дети, уже тут нашедшие себе пару, новые дети, родившиеся здесь, на новой Земле. Идеальная крестьянская семья, если честно.
Вот и здесь, на этой веранде, сидели по меньшей мере человек десять: самому старшему лет пятьдесят, самому младшему – шесть, на столе – массивная глиняная посуда, изготовленная уже здесь. Хорошая, прочная, звонкая глина, расписана местными минеральными красителями – не скоро у них заведутся искусственные…
Ну, конечно, их учили. Учили валить лес, тесать камень, пахать и сеять, убирать урожай и строить, работать на гончарном круге… Обязательные три года практики в диких неплодородных местах, в нетронутых уголках, которых на материнской Земле все меньше и меньше. Да еще в каких условиях: грязь, укусы насекомых, холод, жара. Как соорудить костер в проливной дождь, как обогреться и не заснуть насмерть ледяной зимней ночью в пустом, страшном, скрипучем черно-белом лесу, как выжить в пустыне…
Низкие палисады. Веранды. Фонарики в листве…
Ему, подвинувшись, освободили место на скамье.
Чай был, конечно, никакой не чай, а какой-то травяной сбор, но вряд ли мята – она вроде опыляется насекомыми. Может, что-то местное? Лаборатория у них тут хорошая, опасности, вероятно, никакой. Еще на блюде (красивое блюдо, асимметричное, с растительным орнаментом) лежала горка домашнего печенья. Что у них идет на сахар? Сахарная свекла?
– Как там оно, на материнке?
Здоровый парень, лет тридцать, лицо обветренное, как у всех, но руки узкие, пальцы тонкие. Под ногтями въевшаяся земля. Спрашивает дружелюбно, однако без особого интереса. Как все они.
– Ну, – он взял с блюда нежное, ломкое печенье, – пока затишье. Но вообще не очень. В Японии опять грохнуло, в Мексике сепаратисты, там уже и взрывать нечего, земля по ночам светится, а они все никак… В Британии померзло все… Да и в Испании… в общем.
– Значит, Гольфстрим и правда ушел? Помню, когда из скважины поперло, спорили: уйдет – не уйдет. Жалко. Я помню, там попугаи летали. Зеленые. И пальмы росли. Птиц тут у нас мало, вот что. А певчих совсем нет.
– Это потому, что нет летающих насекомых, – сказал он машинально. – Коэволюция. Это кто же испек такое замечательное печенье?
– Я. – Голос у молоденькой русоволосой девушки был тонким, как у ребенка.
– Спасибо. Очень вкусно.
– Я думаю, надо будет выписать пчел, – сосед его решил не отклоняться от темы, – завезти крупные медоносы, чтобы можно было опылять еще и вручную, ну, удобно, и к ним один рой. Это дорого, но со временем себя окупит, нет? Пчел, пока медоносы не расплодились, можно сахарным сиропом подкармливать…
– Да, – согласился он, – хорошая мысль.
Пчелы видят поляризованный свет. Если тут чуть иная поляризация, возникнут проблемы. Пчелам будет трудно ориентироваться. Может, в этом все дело? Чуть-чуть по-другому падают лучи на сетчатку… и все.
С другой стороны, почему бы не попробовать? Пчел сейчас по всей материнке косит какая-то чертова инфекция, а тут им, может, удастся выжить. Завезут чистый рой, он расплодится со временем…
Бог ты мой, неужто и вправду? Неужто получилось? Наконец-то получилось…
– Вот только позволят ли? – обеспокоенно продолжал будущий пчеловод. – Все-таки это сильно изменит биоту. Пчелы, цветы-медоносы…
– Позволят. Им не надо беречь эту биоту. Им важно сохранить свою, – рассеянно отозвался он. – Ну, потеснят виды с материнки на какой-то одной варианте автохтонную флору-фауну, ничего страшного. Вариант много. Собственно… мы и так влезли в чужую биоту по самое не хочу. Каждый человек – среда обитания всяких разных организмов. Одних симбиотических бактерий, если собрать, получится килограмм… А есть еще и скрытые патогенные… и вирусы… и ретровирусы. А ретровирус – это…
– Знаю, – парню явно было лестно, что с ним ведут такой серьезный мужской разговор, – конструктор генома.
– Да. К тому же есть еще куры. А в перспективе – свиньи.
Ну да, мы осторожны. Козы выедают все подряд. Овцы формируют под себя образ жизни племен-овцеводов, превращают оседлые племена в кочевников, уводят мальчиков и мужчин – самую дееспособную часть населения – на пастбища. Лошади слишком нежные, слишком разборчивые… хотя в перспективе, наверное, с ними все было бы как надо. А вот свиньи лопают что дают, быстро наращивают биомассу и занимаются своим делом, пока люди занимаются своим. Куры тоже удобны для ассимиляции, хотя есть проблемы, конечно. Всегда есть шанс перезаразить местную биоту какой-то безобидной для кур скрытой инфекцией. Или наоборот – подхватить такую инфекцию от местной фауны… Да, куры…
Он на миг прикрыл глаза.
Когда открыл, вокруг были все те же дружелюбные загорелые лица. Смех, тихие разговоры.
Со временем – если его хватит, этого времени – надо будет уговорить страны Мадридского протокола попробовать кардинально иной путь, подумал он. Не резервный семенной фонд, не генетически чистый материал, напротив – сплошь генно-модифицированные формы, бобовые с полным набором незаменимых аминокислот, суперкалорийные грибы, все такое… Чтобы не приходилось резать животных. Разводить лошадей для работы, кур – на яйца, коров – на молоко, при подготовке колонистов – гипноз, психотренинг: убивать нельзя, причинять боль нельзя, уважать чужую жизнь, не разделять разумных и неразумных… Развивать эмпатию, учиться состраданию, поднимать, как это ни дико звучит, другие виды животных до себя, и черт с ней, с биотой, с резервным генофондом, со всеми этими подстраховками, запасами на крайний случай, с жалкими и постыдными видами на то, что, когда мы окончательно загубим свою Землю, уничтожим все, до чего еще не успели дотянуться наши жадные неловкие ручки, когда все вытопчем, развалим и съедим, нам будет куда бежать или, по крайней мере, откуда вывозить, распределять, прививать, подсаживать, переопылять…
Чем черт не шутит, быть может, удастся в конце концов на новой варианте Земли вывести новую варианту Человека Разумного, который будет не только топтать и портить, а любить, сотрудничать, беречь… Новая Коэволюция – разве не великая задача? Возможно, самая великая из тех, что нам по плечу. Ведь не считать же великой задачей уничтожение Гольфстрима, в самом деле…
Тяжелый торжественный «бомммм» где-то там, в освещенных теплым светом глубинах дома, заставил его вздрогнуть.
– А! – сказал собеседник с гордостью. – Это часы. Нет, правда. Настоящие, с боем. Начало двадцатого века, честное слово. Мы завербовались большой семьей и решили – пускай будет одна реликвия на всех, зато большая. Здо́рово, а?
– Часы – это хорошо, – согласился он.
– Такие и на материнке мало у кого имеются!
– Да, верно.
Мягкие синие сумерки стелились над поселением, как переливающееся шелковое полотнище. К запаху свежей древесины примешался запах мокрой зелени – выпала роса. Кто-то прошуршал в кустарнике – наверное, безопасный, раз никто не обратил внимания.
«Боммм» – повторили часы.
А русоволосая девушка сказала:
– Возьмите еще печенья. Пожалуйста.
* * *
Дорожная пыль была чуть прибита росой; чужая трава выбрасывала, стелясь вдоль низеньких оград, острые сизые стрелы, он шел мимо отворенных дверей, мимо домов, где кто-то готовил ужин, стирал на веранде, купал ребенка, плотничал или просто сидел в кресле-качалке, глядя на вечереющее небо. На какой-то момент он словно очутился у дома своего детства, в старом поселке со скрипучими калитками и резными наличниками, чудом уцелевшем в лапах мегаполиса, зацепившемся за край существования, а потом сметенном строительным бумом и безумной, неприличной просто ценой за каждый метр пригодной для жизни земли. Ну да, здесь не растут за оградой цветы, ну и хрен с ним. А может, и правда, заведут они пчел, выпишут семена, и будут из-за каждого штакетника выглядывать веселые мордочки подсолнухов… Если пчелы приживутся, можно будет и фруктовые деревья высаживать… Не может быть, думал он. Неужели? Не может быть…
– Скажи! Скажи!
Он приостановился. Трое мальчиков лет семи обступили белобрысую девочку, то ли помладше, то ли просто миниатюрную. Девочка в домотканом холщовом сарафане мотала головой, ладошка что-то сжимала у горла – крестик?
– Это чтобы ты была умная? Да? Потому что ты дура. Дура ведь?
Лицо девочки жалобно скривилось, мокрые ресницы торчали в стороны, как иголочки.
– Нет, это чтобы ты выросла красивая. Потому что ты уродина.
– Нет, это чтобы она вообще выросла. Она же карлица.
Девочка всхлипнула, по-прежнему придерживая ладошку у горла.
– Парни, – сказал он, выступая из тени штакетника, – у вас совесть есть?
– А мы чего? – Самый высокий мальчик вытер нос рукавом. – А она чего?
– Я уже даже не говорю, что вас трое на одного. Но девочек вообще нельзя обижать, – сказал он сурово, – уже хотя бы потому, что девочка не может дать сдачи.
– А вдруг может? – спросил еще один, круглоголовый и веснушчатый. – Вдруг у нее как раз для этого? Чтобы могла сдачу дать?
– Нет! – тоненько взвизгнула девочка, и слезы полились по щекам особенно густо и быстро, ручейками. – Это для того, чтобы меня любили!
– Так ведь тебя все равно никто не любит. – Самый высокий разглядывал девочку с каким-то даже научным интересом.
Девочка заплакала еще громче, схватилась руками за щеки, словно для того, чтобы удержать слезы, и он увидел наконец, что такое она прятала, – просто камешек на шнурке. Куриный Бог. Когда-то давным-давно они с сестрой тоже любили собирать такие…
По-прежнему прижимая руки к щекам и горько плача, девочка повернулась и побежала вдоль улицы. Она была босая. Похоже, здесь все дети бегают босиком, благословенное место.
– Ее обманули, – задумчиво сказал высокий, глядя ей вслед, – это не для того. Это для чего-то другого. А для чего, она и сама не знает. Ну что, пошли, что ли?
* * *
В затененной комнате с голыми, опять же пахнущими свежим деревом стенами он лег на грубо сколоченную койку и с наслаждением вытянулся. Планшет он пристроил на животе. Глаза уже ощутимо пощипывало, вообще-то хорошо бы поспать, но перед сном он хотел впихнуть в себя как можно больше данных – чтобы во сне было что обрабатывать, над чем трудиться. Самые удачные наития к нему приходили по утрам, в странном состоянии между сном и бодрствованием, когда сознание стягивает и сшивает причудливые ассоциации.
Отчетность по агрикультурам он просмотрел мельком – и так понятно, что посевы дали хорошие всходы, что элитные сорта твердых пшениц и ржи способны не только прокормить колонию, но и вернуться зерном на материнку в качестве отсроченной платы за поставленное через дорогущий портал оборудование, предметы первой необходимости и агротехнику. Что еще важнее – посевы диких зерновых тоже дали хорошие всходы, а это значит, что сейчас, когда центры происхождения культурных растений со всем их потенциальным генетическим разнообразием уничтожены локальными конфликтами или просто недоступны (интересно, почему локальные конфликты чаще всего случаются именно в очагах формообразования, словно сама земля там и впрямь бурлит избыточной силой?), человечество не потеряет их окончательно – пусть не на материнке, но на бесконечном числе вариативных Земель… И старые сорта, вытесненные на материнке генными модификатами, не потеряет тоже. Генным модификатам в колонии хода нет: таково условие игры.
Эта варианта материнки, кстати, вроде вполне приемлема – с хорошей биотой, правда, без коэволюции цветковых растений и насекомых-опылителей. Ну да, в какой-то степени это, может, и к лучшему… Колонисты пока что останутся без меда, что да, то да.
Интересней другое…
Он умел угадывать фальшь. Мимика, движения глаз, движения рук, интонации… Никого так не тренируют, как инспекторов, и не только на скорость реакции и выносливость. Захар не врал. Тут все было в порядке – ни борьбы за власть, ни конкуренции, ни стяжательства, ни эксплуатации. Мечта человечества.
Под невесомым термоодеялом он уже почти уснул: мышцы приятно ныли после долгого перехода, и золотистое мерещилось под закрытыми веками.
Крупные женщины обычно двигаются легко. Она не была исключением.
Он чуть приоткрыл глаза – просто чтобы убедиться, что не ошибся.
От нее еле ощутимо пахло капустой и грибами.
И еще она была теплая и очень сильная. Гораздо сильнее, чем могло бы показаться, если судить по мягким, женственным формам. Не его тип женщины.
* * *
Он провел пальцем по чуть мерцающей линии, очерчивающей скулу и подбородок.
Она вздрогнула, вновь притянула его к себе с той же удивившей его силой. Потом отпустила, откинулась на постель. Чем-то она напоминала крупное морское животное, гладкое и массивное, не очень ловкое на суше, но прекрасное в своей родной среде. Похоже, постель и была ее родная среда, ее стихия.
– Я так тебе понравился? – Он все-таки испытывал некоторую неловкость, хотя с чего бы? Оба взрослые люди…
Она чуть повела массивным плечом:
– Ну, не противен, скажем так… Но ведь дело не в этом.
– А! Свежие гены. – Он не видел, но почувствовал, как в темноте Ханна кивнула.
– Это очень важно. – Она даже приподнялась на локте; теплая прядь волос упала ему на щеку. – Думаешь, почему в древности гостю подкладывали в постель дочку хозяина, а то и жену?
– Причуды гостеприимства? – сказал он, чтобы поддразнить ее.
– Любой традиции найдется рациональное объяснение. – Она явно увлеклась. – Они тоже боялись вырождения. Сколько народу было в тогдашних поселках, да ладно, даже в античных городах? Расстояние в день пути уже казалось почти неодолимым. Дороги опасны. А значит, близкородственные браки… никаких чужаков. Разве что случайные гости. Вот и пользовались случаем освежить генофонд. Иначе полдеревни – деревенские дурачки. И дурочки. Вот тебе и все объяснения священному закону гостеприимства. А мы еще носом крутили – мол, вон какие дикари наши глупые предки…
– Веришь в рацио?
– Конечно. Любой традиции, любому самому глупому суеверию найдется свое объяснение. Стоит только копнуть.
Он подумал, что, если здесь верит в рацио не только она, экспедиторам, похоже, пришлось нелегко. Но приятно.
Она вздохнула словно земля, отдыхающая после сейсмического толчка, – закинула за голову руки и удовлетворенно потянулась.
– А ты и правда здоровый, – сказала она одобрительно. – Я помню, как себя чувствовала после переброса. Это хуже похмелья. Или гриппа. Мутит, кости ломит… И как бы не очень хорошо понимаешь, где ты.
– Я, правда, хорошо тренирован, – сказал он, словно извиняясь.
И ты даже представить себе не можешь, насколько. Чтобы получить эту работу, надо рассыпаться под молотами тренировок и собрать себя заново. Не говоря уже о стимуляторах, о тонких химических настройках, знать о которых никому из посторонних не полагается. Потому что, если вы о них узнаете, вы их тоже захотите.
– Хочешь, – она явно старалась выказать ему благодарность и доверие, – покажу свою реликвию?
– Это не очень… интимно?
– Ну да. – Она вновь приподнялась и склонилась над ним, на сей раз, чтобы бегло, без страсти, поцеловать. Его голую грудь задел шнурок с прохладным камешком.
– Это? – Он пошевелил рукой, чтобы ухватить кулон, но она шлепнула его ладонью довольно сильно.
– Пусти. Не твое.
– Я думал…
– Нет. Это другое. – Она опустила босые ноги на дощатый пол. У нее были сильные ступни с красивыми длинными пальцами. Щиколотки, правда, толстоваты.
В окно лился ночной рассеянный свет.
Она склонилась над сброшенными на стул вещами, потом повернулась к нему. На ладони – что-то маленькое, круглое.
– Вот.
– Что это? – Он приподнялся на локте.
– Слушай. – Она сделала неуловимое движение кистью. Музыка как бы закапала отдельными серебристыми шариками, все медленнее, ленивее.
– Музыкальная шкатулка?
– Нет. Просто коробочка. Ну, она не открывается. Просто играет. И сверху картинка… город. Какой, как ты думаешь?
– Вена, – предположил он.
– Угадал. – Она пристроилась рядом с ним, большая и теплая. Молоточки теперь стучали еще тише, чуть приглушенные ее ладонью. – По музыке, да?
– Ага.
Когда-нибудь эти дорожки и бугорочки сотрутся и серебряные молоточки смолкнут. Надо будет ей сказать, чтобы не заводила ее слишком часто.
– У нее есть документированная история. Заверенная…
– Это здо́рово, – осторожно сказал он.
Интересно, почему в этой партии у всех склонность к вещам, из которых можно извлекать звуки? Часы с боем, губная гармошка, музыкальная шкатулка. Так бывало – одна группа тащит с собой сплошь старые фотографии в рамках, тончайшие фарфоровые статуэтки и репродукции картин, другая – серебряные ложки и бабушкины платья… Словно группы переселенцев по какой-то странной закономерности состоят то из кинестетиков, то из визуалов… Эти вот – аудиалы, надо же.
Культ реликвий был разработан и тонко, осторожно внедрен несколько десятков лет назад. Тогда кто-то из умников в попытке поправить дело предложил эти якоря, за которые цепляется личность; маячки, помогающие собрать разрозненные утекающие воспоминания. На переброс уходило слишком много энергии, потому и возникла такая идея, чтобы каждый мог взять с собой один-единственный бесполезный предмет. К антикварным вещицам прилагался сертификат – место, время и техника изготовления, кто были прежние владельцы, как попал к нынешнему хозяину. Сколько таких историй породили креативные умы циничных прагматиков из группы поддержки, он не знал. Но предполагал, что очень много. Больше, чем ему было известно.
Свидетельство о собственности. Чтобы было что передавать наследникам. История рода и одновременно родовое имущество. Знак. Символ. Синтетический пергамент, вечный материал. Вечные чернила. Подпись эксперта и нотариуса, печать.
Оптимально – если и правда реликвия издавна принадлежала семье переселенца. Но это бывало редко, вербовались обычно люди без корней, маргиналы… или, в последнее время, такие, как Ханна.
Традиция прижилась. Ханна права – у каждой традиции, даже нелепой, есть свои рациональные корни.
Интересно, а что выбрал себе в качестве семейной реликвии Захар?
Но музыкальная коробочка – это такой нежный предмет…
– Скажи… ты добровольно сюда отправилась?
– Нет.
Скупо и напряженно. Мол, отстань. Но он прикинулся туповатым и участливым:
– Пожизненное?
Она промолчала. Значит, он угадал верно.
– За что?
– За убийство, – сухо сказала она. Подтекст: мол, осторожней со мной все-таки, не заходи слишком далеко.
– Мужа?
– Нет. – Даже в полумраке комнаты он видел, как сухо блестят ее глаза. – Жену. Свою жену.
– И ты… шериф?
У Захара есть досье на всех колонистов. Так принято. Как бы ни назывался тот, кто становится первым лицом колонии, – председателем, координатором, старостой, кем там еще, – он автоматически получает на руки все личные дела. Папки, бумаги – электроника не выдерживает переброса. Это, наверное, хорошо. На материнке слишком полагаются на цифровые технологии. Но монолитная, единая, охватившая всю Землю информационная сеть на самом деле уязвима. Монолитные цивилизации вообще уязвимы. Цивилизационное разнообразие – вот что нужно. Резервные пути, заказники. Это как с семенным фондом. Когда отворили первый портал, а за ним еще и еще – нескончаемая цепь пустых безлюдных версий материнской Земли, то показалось: вот оно, спасение. От перенаселения, от участившихся случаев ситуативного безумия и агрессии, от жизни среди вырожденной биоты, от нечистых воды и воздуха, от унылой судьбы рядового горожанина. Эмиграция – мечта пассионариев. Ты не просто винтик в машине цивилизации, ты – отец-основатель в прекрасном девственном мире, где каждый на счету, каждый что-то значит. Освоение бесчисленных америк, суровая поэзия фронтира. А заодно забота об оставленной материнской Земле, сохранение резервного, не тронутого переопылением исконного семенного материала, поставки зерна и чистых элитных культур.
Где же слабое звено? Где?
– Это больше не повторится, – сказала она твердо. – Никогда.
– Никогда больше не причинишь зла ни одному человеку?
– Причиню, если надо будет. – Голос ее был спокоен и тверд, ни напряжения, ни аффектации. Она говорила, как человек очень защищенный – внутренне защищенный, – и он на всякий случай спросил:
– Вы тут как, вообще, в церковь ходите?
Обычно стараются формировать монолитные группы из представителей одной конфессии – чтобы не было конфликтов. И все равно…
– У нас тут как-то… – Она потянулась и закинула руки за голову, – с этим не очень. Если кто и верит… это личное.
Нет, тут все вроде чисто…
– А почему ты спрашиваешь? Ты информатор, да?
– Я инспектор, – сказал он почти виновато, – мне положено.
– Ну, раз положено… – Она лениво вздохнула, словно поднялась и опала пологая волна, и положила голову ему на плечо.
В окно мягко лилась чужая ночь с чужими печальными запахами. Может, нет никакого ключевого фактора? Может, просто все оттого, что страшно сознавать, что больше никого, кроме этой крохотной группки людей, на всей огромной планете нет и никогда не будет? А потом, у каждого крышу сносит по-своему?
– Знаешь что, – сказал он, – запусти еще раз эту свою музыку.
* * *
Перед рассветом он проснулся. Небо на востоке чуть зеленело, прекрасное, чистое небо; одинокая звезда висела в нем, как драгоценный кулон. Тысячи, миллионы миров, тысячи, миллионы солнечных систем, неисчислимые вселенные… Столько места для людей, столько возможностей, столько блистательных перспектив, чистые, продутые морским воздухом побережья, и на каждой варианте, на каждой альтернативной Земле свои континенты, свои тайны, только и ждущие открытия, как бы подставляющие смущенные лица удивленному наблюдателю.
И вот эта звезда… точно кулон на груди у Нюкты-ночи, точно драгоценный камень.
Ханна лежала рядом – теплые холмы, барханы серебристого песка или морские волны, плавно вздымающиеся, опадающие, спокойное лицо, бледные прикрытые веки, разметавшиеся по подушке короткие волосы. Нет, все-таки что-то в ней есть, странная привлекательность…
В продолговатой впадинке чуть выше грудей – небольших и аккуратных, даже удивительно при такой комплекции – на шнурке темный гладкий камешек. Продолговатый такой, и видно, что не легенький… Неожиданно для себя он осторожно подвел ладонь под шнурок, нащупал пальцами узел.
Ханна чуть пошевелилась – он замер, потом пальцы опять осторожно, едва прикасаясь к ее груди, принялись за работу.
Камушек сам собой скатился ему в руку: гладкий и тяжелый, чуть похожий на свинцовое грузило, но на деле просто отполированный откатившимся морем осколок базальта.
Он осторожно спустил с кровати босые ноги, на цыпочках подошел к окну. Разглядеть камешек как следует было трудновато, а включать свет он не хотел.
Захар тоже ведь носит что-то такое, только в перстне. Хм…
В мутном колеблющемся свете он осторожно поворачивал ладонь и так и эдак, ожидая… чего? Странного покалывания? Ощущения тепла? Холода?
Камень и камень.
Но вдруг пришло в голову, что наверняка и у разговорчивого будущего пчеловода, и у русоволосой девушки, и у тех трех пацанов…
Сильные руки стиснули ему горло.
– Отдай! Это не твое! Отдай!
Голос ее, низковатый, глуховатый, но приятный, сейчас был страшен.
Он даже не мог ничего выговорить в ответ – она зажала его словно в тиски, сгиб ее локтя упирался ему в кадык, она была чудовищно сильной, очень сильной, почти как он сам.
– Отдай, это тебе незачем… это мое… мне… отдай!
Она боролась с ним с такой звериной яростью, что на какой-то миг он полностью растерялся.
Это та женщина, которая целовала его ночью?
Ну да, она же убила свою любовницу. Из ревности? Надо будет спросить Захара. Вообще, думал он, пытаясь высвободиться из ее цепких рук, надо будет обо всем спросить Захара. Захар обязан ответить. У инспектора полномочия. Инспектор – власть. От него зависит будущее колонии. Ведь стоит только материнской Земле прекратить поставки…
Он наконец сумел оторваться от Ханны и, прежде чем она все так же молча и яростно вновь кинулась на него, размахнулся и швырнул амулет на кровать. Темный камень упал на белую простыню и лежал там, как… как темный камень.
– Идиотка, – сказал он, тяжело дыша, – забирай!
Она даже не посмотрела на него – бросилась к кровати, трясущимися пальцами стала вязать на голой шее узел шнурка.
И тут же успокоилась. Дыхание выровнялось, ярость в глазах погасла. Скала, а не женщина.
– Ты взял чужое, – сказала она низким равнодушным голосом, – сам чужак и взял чужое.
– Извини. – Он болезненно сглотнул, стоя голышом у окна, облитый занимающимся рассветом. – Я не думал… что это важно. Оно само развязалось, правда. Развязалось, и я подумал…
Она равнодушно повела плечом:
– Вот только врать не надо.
– Послушай…
Но Ханна уже отвернулась. Колыхнув ягодицами, подобрала сброшенную на пол одежду, натянула через голову платье и, равнодушно бросив:
– Завтрак сам себе сготовишь, – вышла. Даже дверью не хлопнула.
* * *
Полнеба охватила дрожащая зеленая заря с нестерпимо ярким желтым пламенем по кромке. Тишина окружала его, не менее всеобъемлющая оттого, что в ней прорезались отдельные звуки: гул ветра, пробегающего в верхушках сосен, чужой далекий голос чужой птицы, вдруг – быстрый-быстрый звук падающей из водостока воды. Только ради одной этой утренней тишины можно было сняться с места, бросить все и переселиться сюда, – сказала древняя часть сознания его, и он привычно и рассеянно велел ей замолчать.
На птицеферме начали перекликаться петухи. Им было все равно, зарю какого мира встречать. В домах захлопали двери. Кто-то кого-то окликнул. Из-за угла выкатился трактор с пустой громыхающей волокушей и затормозил.
– С дороги, приятель! – крикнул Труляля (или Траляля?).
Они выглядывали с двух сторон из кабины, одинаково выставив локти, оба в одинаковых комбинезонах, одинаковых каскетках, одинаковых шейных платках. Почему-то ему стало неприятно, словно он смотрел не на людей, а на фальшивки. На копии.
– Где Захар, не знаете?
– На карьере.
– Где ж еще?
Теперь они говорили, как бы подхватывая друг друга, точно братья или любовники. (Что-то, возможно, было правдой, а может, и то и другое – с чего он вообще взял, что тут придерживаются материнской морали? Они вроде не моралисты, а рационалисты… по крайней мере, так он думал, пока не наступил рассвет.)
– Не в конторе? – переспросил он на всякий случай.
– Нет, он с утра…
– Прямо на карьер.
– Ясно. А карьер – это где?
Труляля выпростал руку из открытого окна, и он было двинулся в указанном направлении, сопровождаемый по пятам громыхающим трактором, когда из кабины его неразборчиво окликнули. Он остановился, так что теплый капот почти ощутимо уперся ему в спину, словно его нагнало большое, но дружелюбное и очень теплое животное.
– Что?
Мотор смолк, и стало очень тихо.
– Не ходи на карьер, – отчетливо сказал Труляля.
– Это еще почему?
Он был готов к открытому конфликту, к ссоре, но Труляля мялся – казалось, сидя в кабине трактора, он переступает с ноги на ногу. Наконец Труляля сказал:
– Ты не защищен.
– Не беспокойся. Я вооружен.
– Не в этом дело, – в затруднении и даже несколько неразборчиво произнес Труляля, – ты понимаешь, я бы свой тебе дал, но мне в лес ехать, а так опасно, выходить опасно.
– Почему опасно?
Труляля моргал бесцветными ресницами и молчал.
– Так в чем дело?
Но Труляля, словно отчаявшись что-либо объяснить, вновь рявкнул трактором, и тот толкнул его в спину. Ничего не оставалось, как посторониться.
Дорога на карьер шла вдоль берега реки, разбитая и утоптанная не меньше, чем дорога в лес. Внизу мелкая речная волна вяло набегала на песчаный берег.
День разгорался; запахло разогретой зеленью, вдалеке синел лес, ветер вытягивал в светлом небе размытые пряди облаков… На него вновь нахлынуло с детства забытое ощущение покоя, восторженное удивление перед лицом огромного мира, одновременно дружелюбного и загадочного. Ничего не делать, ни о чем не заботиться, просто идти через холмы к дальнему лесу, к новым холмам, где тебя ждут новые встречи и открытия… Стоп. Это пустой мир, напомнил он себе, – совершенно пустой.
На материнской Земле даже в полной изоляции, даже среди дикой природы (а ему доводилось оказываться в полной изоляции и среди дикой природы) можно уловить что-то вроде слабого отдаленного эха, некую совокупную мысль человечества, странный гул, размытый, пропадающий, но удивительным образом чуткий к твоему настроению. Словно кто-то большой, очень большой, смотрит тебе в спину исподтишка – вот ка́к ты, один, сейчас себя поведешь, что сделаешь?
Ни на одной из вариативных Земель он не испытывал такого ощущения. Эфир (если это эфир) был глух, как вата, и это раздражало.
Кто-то смотрел ему в спину.
Он резко остановился и обернулся, чуть согнув колени, поводя глазами из стороны в сторону. Бурые обрывы, в щелях притаились пучки сизой травы, пустой рыжий речной берег…
Никого. Не то чтобы он совсем не опасался, но его не так легко застать врасплох. Хотя вот утром с Ханной он сплоховал, это точно. Но кто мог предвидеть…
