Текст книги "Волчья звезда"

Автор книги: Мария Галина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Улисс сказал мне, по-прежнему шепотом:

– Надень маску.

И, в свою очередь, прижав ко рту кусок полотна, откупорил сосуд с газом и, привстав, бросил его на вершину. Я увидела, как он кувыркается в воздухе, испуская струю зеленоватого дыма. Улисс упал обратно на землю – рядом с ним дрожала оперенная стрела.

– Ну и реакция у них! – изумленно проговорил он.

Дышать сквозь защитную маску было неудобно – она была пропитана какой-то дрянью с резким острым запахом. Я на миг задержала дыханье и спросила:

– Долго еще?

Улисс смотрел на светящийся круг на запястье – этой штукой Звездные определяют время, наконец сказал:

– Порядок. Пошли.

И мы полезли наверх, на всякий случай пригнувшись. Но больше выстрелов не последовало.

Вершина холма была плоской – ветер загладил ее во время долгих зимних бурь; на ней и расположились часовые.

…Полагаю, они все-таки успели бы подать сигнал, если бы не промедлили несколько лишних мгновений, пытаясь понять, что же это такое вертится, разбрызгивая вокруг себя клубы дыма.

Когда и мы поднялись на вершину холма, они уже не шевелились – я насчитала троих; Улисс потянулся, было, к фонарю, чтобы снять колпак и рассмотреть их получше, но я вовремя ударила его по руке – это надо же, настолько ничего не соображать!

Да, тут их было всего трое, но на склоне холма, обращенном к лагерю, наверняка тоже кто-то находился – его-то дым мог и не задеть.

Он выскочил из тьмы бесшумно, как у них водится – Предмет как раз прекратил крутиться и дым сначала опустился на землю, а потом и осел серым налетом; кочевой был живехонек, да еще и вооружен коротким луком.

Выстрелить он не успел – я бросилась на него сзади, и начала душить, вскочив на спину; он оторвал руку от оружия, пытаясь сбросить меня; стрела, которую он, было, уже наложил на тетиву, упала на землю. Улисс какое-то время оторопело смотрел на нас, пока я не завизжала:

– Режь его!

Кочевой, не будь дурак, завел руки за спину и попытался, в свою очередь, свернуть мне шею – это ему почти удалось, потому что в глазах у меня совсем потемнело, хоть и смотреть тут было особенно не на что. Сейчас он меня прибьет, подумала я – и все только потому, что Улисс, по его дурацким законам чести, должно быть, не может драться с врагом, у которого заняты руки.

Впрочем, особенно думать было некогда – кочевой, наконец-то оторвал меня и отшвырнул в сторону, да так, что я покатилась вниз по склону и мне потребовалось еще какое-то время, чтобы удержаться и вскарабкаться обратно на вершину холма. Когда я, наконец, поднялась, они уже, сцепившись, катались по земле – все это происходило в полной тишине.

Насчет Улисса я особенно не волновалась – кочевой был увертлив, как хорек, но Улисс, похоже, отлично знал, куда надо бить, чтобы наверняка. Я отползла в сторону, стараясь не попадаться им на пути, и занялась остальными. Они по-прежнему лежали, не шевелясь; даже когда я начала их обыскивать, никто из них не попытался мне помешать. У всех было оружие – все те же короткие луки и стрелы, а у одного еще и хороший нож в добротных кожаных ножнах, пристегнутых к поясу. Я отстегнула ножны, потом подвесила их себе на пояс, вынула нож и потрогала кончиком пальца острие лезвия – и правда, хороший нож…

… К этому времени Улисс уже расправился с часовым. Он встал, пошатываясь – видно тот его все-таки здорово потрепал. Тело осталось неподвижно лежать на земле.

– Паршиво… – сказал он. – Пришлось его убить. Иначе бы с ним никак не справиться… Не думал, что кто-нибудь способен так драться…

Я сказала:

– Все равно ты долго возился. Я уж думала, придется помочь.

– Все потому, что я пытался его вырубить. Не смог.

– Ну и ладно, – успокоила я его, – пошли. Нужно торопиться – может, они подают какие-то сигналы время от времени…

Улисс огляделся.

– Нужно связать их чем-то, пока они не подняли тревогу.

Я сказала:

– Уже не нужно.

Он вытаращился на меня, в голосе его звучал ужас.

– Ты что?

– Они убили всех наших. А я убила их.

– Беспомощных?

– Не будь они беспомощны, так бы они меня к себе и подпустили бы!

Он вздохнул. Казалось, он не может заставить себя заговорить со мной. Потом все-таки сказал:

– Ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Пошли. Только не делай ничего без моего разрешения.

Если я буду ждать его разрешения, мы недалеко уйдем, подумала я. Но спорить с ним не стала – что толку время тратить? А потому только спросила:

– Большой шатер видишь? Вон там, рядом с коновязью?

Шатер стоял чуть на отшибе, пламя костров едва освещало его. За ним громоздились телеги, образующие передвижной заслон вокруг лагеря, а еще дальше мягко серебрилась водная гладь.

Он сказал:

– Да.

– Он говорил, она там, твоя Диана. Пошли, что ли?

И мы, пригнувшись, стали спускаться с холма.

* * *

Стояла глубокая ночь, но лагерь был наполнен голосами – у костров раздавался смех и мерный грохот кожаных барабанов кочевников. В дыму сновали гибкие тени. Но все это творилось в окруженном палатками сердце лагеря – окраины его терялись во мгле. Коновязь была пуста – большая часть лошадей паслись на выгоне под охраной пастухов и собак, лишь пара жеребых кобыл тихонько фыркала, уткнувшись носом в кормушки. За коновязью темной громадой высился женский шатер, там, внутри, горела масляная плошка, и свет пробивался сквозь щели полога.

Мы легли в траву за коновязью и какое-то время наблюдали за входом – но полог оставался на месте; из шатра никто не выходил.

Я обернулась к Улиссу:

– Что ты предлагаешь? Он нерешительно ответил:

– Не знаю. Я надеялся, что она выйдет. Может… позвать ее?

– Этого еще не хватало!

Я поняла, что никакого толкового плана у него не было. Мы влезли в лагерь кочевых, рассчитывая только на удачу – глупее не придумаешь. Но отступать было поздно, да, в общем-то, и незачем.

Я сказала:

– Подожди здесь. Я попробую пробраться в шатер. Там все новенькие, и, если к ним даже и поставили старшую, она не успела всех запомнить.

Сперва он вроде как обрадовался, но потом, похоже, ему стало стыдно. Он нерешительно сказал:

– Но это же опасно. Я пожала плечами.

– Какая разница? Ты что, так и не понял? Мне же все равно не жить – куда я без своего племени… А так, по крайней мере, удастся им отомстить – хоть как-то…

На самом деле месть выглядела какой-то несерьезной – подумаешь, бабу украли!

– Это не так! – пробормотал он. – Ты…

Я сказала:

– Ладно. Потом.

И, пригнувшись, скользнула в траву.

У коновязи стояла бадья с водой – я ее подняла и уже открыто двинулась к шатру. Я рассчитывала на то, что, если скрывающийся, крадущийся человек и вызовет подозрение, то никто не обратит внимания на рабыню-малолетку, которая, надрываясь, тащит бадью чуть не больше ее самой. Меня вполне могли погнать за водой из того же женского шатра – дело-то обычное.

Я оказалась права – никто меня по дороге не остановил. Я откинула полог; в шатре было полутемно, женщины шептались и всхлипывали, но меньше, чем я ожидала – многие попали сюда из самых разных Домов и были незнакомы друг с другом. Понятное дело, связывать их никто не стал – они находились в шатре свободно; уйти им все равно было некуда.

Все они были молодые, одна лишь старуха, дремавшая в углу, явно была из кочевых; видимо, ей полагалось присматривать за пленницами, но она тоже здраво рассудила, что бежать им некуда.

Плошка горела неподалеку от входа – задняя стенка шатра терялась в темноте, но взять фонарь и осмотреть пленниц я не могла – такое своеволие наверняка вызвало бы справедливые подозрения. Потому я оглядела тех, что поблизости – молодые женские лица, возбужденные и испуганные, но ни одного знакомого. Дианы среди них не было.

Тут я услышала, как кто-то тихонько меня окликнул:

– Выпь!

На всякий случай, я придвинулась ближе к выходу, вглядываясь в полумрак.

Но это была не Диана; в полутьме я разглядела незамужнюю молодую женщину из нашего Дома. Ее, кажется, звали Иволга – знала я ее не слишком хорошо, потому что с тех пор, как меня определили к Хранителю, на женских посиделках я почти и не бывала.

Она спросила, впрочем, без особого любопытства:

– Что ты тут делаешь?

Ее, похоже, устроил бы любой ответ, и потому она не удивилась, когда я сказала, что пошла за кочевыми. Она только лениво поинтересовалась:

– Думаешь прибиться к ним? На что ты тут нужна?

Сама она была здоровая, красивая и вполне могла надеяться на то, что кто-то из кочевников заберет ее в свой шатер. Но, поскольку соперницы во мне она не видела, голос ее звучал вполне миролюбиво.

Я сказала:

– Может, воду носить?

– У них тут есть кому воду носить, – отрезала она. Но, сжалившись над моим несчастным видом, сказала:

– Может, я замолвлю утром за тебя словечко. До утра было еще далеко, и я спросила:

– А что с остальными? Ты не видела Хранителя?

Она сказала:

– Видела. Его протащили за лошадью. Потом веревки обрезали, но он уже не шевелился.

И пояснила:

– Он ведь был уже очень старый.

Кочевые забирают к себе только тех, кто на что-то еще годен, потому я не удивилась. По крайней мере он погиб от рук чужаков, а не людей из своего Дома.

Ей, похоже, все-таки было здесь не очень уютно, потому что она продолжала – видно, хотелось поговорить с кем-то знакомым:

– Звездных тоже порезали, знаешь?

Я сказала:

– Да.

– Вот уж не думала, что кто-то может до них добраться. Все их становище обчистили, все Предметы… десять телег оттуда ушло, не меньше, и все груженные Предметами! Такое богатство!

– Да, – согласилась я, – это племя теперь будет сильное. Послушай… там была женщина, у Звездных, она еще за мной приезжала. Высокая, светловолосая – не знаешь, где она? Тут ее, вроде, нет.

– А, – сказала Иволга, – эта… Я видела, когда ее везли – она странная. Была вроде как не в себе. Ее забрал Барсук.

В голосе прозвучала скрытая обида – может, ей хотелось, чтобы Барсук увел к себе ее, а не Диану. И точно, она тут же добавила:

– Не понимаю, что он в ней нашел. Я спросила:

– А где его шатер?

– У воды, – сказала она. – . Вон тот, его отсюда видно. Только ты туда не ходи – худо будет. Я сказала:

– Я снаружи подожду. Может, утром она замолвит за меня словечко, если она теперь за таким большим человеком.

Иволга фыркнула, но ничего не сказала. Я вышла из палатки и пошла к коновязи. Особенно я не пряталась – если кто и заметит, то увидит просто одну из пленных девок, которой понадобилось до ветру – дело обычное.

Улисс увидел меня, когда я подошла к коновязи, он зашевелился в траве и беспокойно спросил:

– Ну что?

– Ее нет в женском шатре. Я поговорила там с одной, из нашего Дома. Она говорит, ее забрал к себе Барсук.

Он сказал:

– Ох, нет!

– Похоже на правду. Это он, чтобы сквитаться с вами. Он вам так и не простил. Иначе бы и не посмотрел на нее – ты уж извини, Улисс, но иначе бы никто на нее и даром не польстился – ни кожи, ни рожи.

Он устало сказал:

– Хватит, надоело. А куда он ее отвел, ты узнала?

Похоже, раз уж он вбил себе что-то в голову, его было не остановить – первый раз вижу, чтобы человек лез на верную смерть из-за какой-то бабы, которую даже и красавицей-то не назовешь, да еще и бездетной.

– Узнала. Только это без толку – ничего не выйдет. Из бабьего шатра ее, может, еще и удалось бы вытащить, но оттуда – никак. Да и она сказала. Иволга эта, что Диана твоя вроде как помешалась. Может со страху? Только от нее нам помощи ждать нечего.

Я думала, он опомнится и откажется от своей затеи, но вместо этого он аж подскочил и сказал:

– Нам надо торопиться.

Я напомнила себе, что связалась с сумасшедшим, и ничего хорошего от него ждать не приходится. Самое разумное было бы оставить его здесь – пусть подставляет себя под стрелы кочевников, если ему так хочется, а самой бежать отсюда куда подальше, но в том-то и дело, что бежать мне, в общем, было некуда. Может, перед смертью, мне удастся добраться до Барсука и перерезать ему глотку – все больше чести, чем умирать посреди степи, как загнанный заяц. Потому я сказала:

– Ладно. Как ты собираешься выманить ее оттуда?

Он задумался.

– Там только Барсук? Больше никого?

– Почему – никого? Там все его жены. Где же им еще быть?

– Можно попытаться пустить туда снотворный газ, – сказал он, – остался еще баллончик.

– Последний?

– Да.

Я пожала плечами. В конце концов, это были его Предметы и он волен распоряжаться ими как хочет.

– Может, – сказал он нерешительно, – нам удастся отыскать что-то из того оборудования, что они у нас забрали? Если они еще не разгрузили телеги…

– Телеги наверняка охраняются лучше женщин. У нас мало времени, Улисс. Только… если ваш Предмет и впрямь сработает, как мы ее потащим – сонную? Уйти так просто нам не дадут. То, что нас до сих пор не обнаружили – просто счастливая случайность.

Он сказал:

– Ничего. Дотащим. Она же придет в себя – рано или поздно. Можно попробовать уйти по воде.

– Нам так и так придется уходить по воде. В степи они нас быстро настигнут.

Он, наконец, заткнулся и мы стали пробираться к шатру Барсука – тот был меньше, чем женский шатер, но наверняка более добротный. Он стоял у самой воды – слабый ветер доносил запах зеленой гнили – не резкий, сухой запах сохнущих на солнце водорослей, как на морском побережье, а липкий, гнилой. Лягушки орали так, что заглушали все остальные звуки – мы подобрались совсем близко никем не замеченные.

Там, внутри, тоже горел светильник – в слабом свете, пробивающемся наружу, было видно, что шатер и впрямь роскошный – полог был украшен узорами и бахромой; причудливые зигзаги на ткани в полумраке казались черными.

Улисс нерешительно замер и я шепотом спросила:

– Чего ты ждешь?

– Жду, когда он погасит светильник.

– Он его не погасит.

– Если они увидят баллончик, кто-нибудь может успеть выскочить наружу. Поднимут тревогу…

Вроде, он начинал соображать, но, по-моему, слишком поздно.

– Ну, значит, мы убьем того, кто выскочит.

Держи нож наготове, вот и все.

Он уже начал расстегивать сумку, чтобы достать этот свой баллончик, как вдруг в шатре что-то произошло. Раздался глухой шум, словно что-то шлепнулось на устланный коврами пол, потом вопль – даже не вопль, скрежет, кричал не человек, а раненое животное, или хуже того – так мог кричать неодушевленный Предмет, будь у него голос… Улисс напрягся рядом со мной, открыл рот, чтобы что-то сказать, но голос его потонул в общем хоре – теперь это были вполне человеческие голоса», там, в шатре что есть мочи кричали и визжали женщины.

Я понимала, что нам надо уходить как можно скорее – не уходить, бежать; что бы там ни произошло, они поднимут на ноги весь лагерь. Но тут полог отки-нулся и в проеме появилась темная мужская фигура это бъш Барсук; он выскочил из шатра в чем мать родила, но в руках он сжимал лук. Кочевник скорее окажется без штанов, чем без оружия.

Терять было нечего, и я завизжала:

– Бей!

И, пока Улисс топтался на месте, прыгнула на кочевого, выставив перед собой нож. Он не ожидал нападения, и руки у него были заняты, и вообще он был не в себе – совсем близко от своего лица я увидела белые, остановившиеся, расширенные глаза. Но он тут же пришел в себя – во всяком случае для того, чтобы успеть увернуться и нож скользнул по предплечью, оставив черную вскрывшуюся рану. Я ударила его коленом в пах, но не сильно, потому что не сумела размахнуться, и он, вывернувшись, отбросил лук и ухватил меня за запястья. Я вцепилась ему в руку зубами, болтаясь на ней, как водяная крыса – только тут Улисс опомнился и, подскочив, ударил кочевого ножом туда, где затылок переходит в шею. Кочевой издал странный булькающий звук, кровь хлынула у него горлом и руки разжались. Пока он падал, я еще несколько раз ударила его ногой – совершенно напрасно, он умирал, когда падал, но я просто не смогла остановиться. В шатре все еще орали – казалось, они никогда не смолкнут, и, похоже, шума драки никто и не услышал.

Зато в лагере услышали вопли – я увидела, как факелы и фонари задвигались, забегали меж телегами, точно сами собой ожившие костры.

Шатер тоже трясся и дергался, точно живой – кто-то там, внутри, слепо колотился о стенки, пытаясь выбраться. Светильник задрожал и погас, видимо, его в суматохе опрокинули.

Я так и стояла над телом кочевого, тяжело дыша, не понимая, что происходит, Улисс дернул меня за руку.

– Скорее.

Он тащил меня к воде, я не особенно упиралась, но все же сказала:

– Может, она сумеет выскочить?

– Кто? – крикнул он на бегу.

– Диана же…

Он покачал головой, глаза у него сделались как у мертвого.

– Нет, – сказал он, – поздно. Мы опоздали.

– Да что же там произошло?

Мы уже выбрались на отмель. Воды здесь было по щиколотку – если они решат пустить по следу собак, река все смоет.

Он сказал:

– Неважно. Но у нас есть немного времени. Сначала они займутся тем, что в шатре. А когда… словом, какое-то время им будет не до нас. Потом-то, когда они найдут часовых, да и этого тоже, они сообразят, что здесь кто-то побывал, но это уже ближе к рассвету. Ночью они не пойдут.

– Почему? Кочевые ночью видят не хуже, чем днем.

Он коротко сказал:

– Побоятся.

Вопли у нас за спиной усилились, несмотря на увеличившееся расстояние, теперь к женскому визгу примешались гортанные крики мужчин.

Там творилось что-то странное, я так и не понимала, что, но Улисс был прав – нас никто не преследовал. Они все сгрудились у шатра, факелы стекались к нему, точно огненная река, потом все превратилось в один большой факел – шатер пылал, точно стог сена, в который попала молния. Багровые отблески плясали на воде, ближайшие кусты ракитника озарились так, что было видно каждую ветку, но Улисс даже не обернулся.

Я сказала:

– Но там же Диана! Он устало сказал:

– Ее там уже не было.

И продолжал идти, не оглядываясь.

Над водой поплыли полосы тумана – сейчас, в свете дальнего пламени, они тоже казались багровыми, словно испускали свой собственный свет, лягушки умолкли, зато на дальней отмели, в зарослях тростника завозились, перекликаясь встревоженными голосами, устроившиеся на ночлег птицы. Что-то еще выплыло из тумана – большое, черное, дышащее, и сердце у меня ушло в пятки прежде, чем я поняла, что это пасущиеся на отмели лошади.

Я сказала:

– Не сюда. Табуны охраняются. Но было уже поздно – что-то еще двигалось к нам, разрывая полосы тумана.

Улисс шепотом спросил:

– Кто там? Человек?

Он паршиво видел в темноте – я никак не могла к этому привыкнуть. Я покачала головой.

– Это не человек. Это собаки. Только нам от этого лучше не будет.

Огромные лохматые собаки кочевых никогда не ходят с ними в набеги, но стада охраняют испокон веку и соображают ничем не хуже пастухов. Чужаков они не пропускают.

Пес возник из тьмы внезапно и показался мне со страху почти таким же огромным, как лошадь – только двигался почти бесшумно. За ним появился еще один.

Я пошевелилась, и первый тихо зарычал – звук был низкий, точно отдаленный гром.

Я шепотом спросила:

– Твой баллончик у тебя? Он может их усыпить?

– Не знаю, – так же шепотом ответил Улисс, – не уверен. Здесь слишком сыро – газ сразу осядет. Потом… не знаю, как он подействует на животных. Может и вовсе не подействует.

– Тогда эта твоя штука, которая стреляет огнем…

– Вспышки будут видны издалека.

– Какая разница? Они нас не пропустят. Говорят, они сразу бросаются к горлу.

Он неуверенно потянулся к сумке.

– Если бить, то наверняка. Они живучие.

Он сказал:

– Отойди в сторону.

– Не могу. Они сразу бросятся.

Улисс, стараясь шевелиться как можно меньше, отстегнул сумку и потянул наружу стреляющий Предмет. Собака, та, что ближе, припала на мощные лапы, не сводя с него глаз. Вторая, похоже, отслеживала меня – она подвинулась чуть вбок. Если он решит стрелять, может, ему удастся положить обоих?

Ветер, который, было, совсем стих, ударил меня со спины, гладкая дорожка воды пошла рябью. Собака вздернула голову, ноздри ее расширились, втягивая воздух. Потом она попятилась и заскулила.

Улисс сделал неуверенный шаг, вперед и собаки отступили – сначала на шаг, потом еще на шаг. Короткие уши прижаты к голове, ноги напряжены… Одна из них взвизгнула, словно ее ударили, повернулась и бросилась прочь, разбрызгивая воду. Вторая побежала следом. Обрубок хвоста был поджат. Я сказала:

– Ну и ну!

Улисс растерянно сказал:

– Я ничего не сделал.

– Что с того? Какая разница? Что-то их напугало. Нам нужно убираться отсюда – и поскорей.

Улисс все медлил, и я подтолкнула его.

– Да скорей же! Он пробормотал:

– Я почему-то очень устал. То, что я тоже устала, ему в голову, очевидно, не пришло.

Я сказала:

– Они пустят за нами погоню. Не знаю, что там случилось, но, что бы это ни было, оно задержит их ненадолго. Надо уходить. Воды они боятся – может, нам еще повезет… Ты умеешь плавать?

Он неуверенно ответил:

– Кажется да.

Я пожала плечами.

– Хорошо.

Кочевые не любят моря, а другой большой воды в их степях нет, так что мало кто из них может держаться на воде или управляться с лодкой, но лошади плавать умеют, хоть никто их этому не учит, и преследователи вполне могли пустить их через глубокие места. На самом деле надеяться нам было особенно не на что, но раз уж повезло один раз, могло повезти и во второй.

– Тогда пошли. Твои вещи не испортятся от воды?

Он сказал:

– Не знаю.

– Тогда подними их повыше.

Пойма так заросла, что в поднимающемся утреннем тумане нельзя было разглядеть, где отмель, а где глубокая вода, разве что на островах кустарник был погуще. Один такой куст рос неподалеку – я обломала толстую ветку и двинулась вперед, ощупывая дно перед собой. Река, с виду такая безопасная, на деле коварна и беспощадна, повсюду глубокие ямы и скрытые водовороты, а со дна бьют подземные ключи – такие холодные, что сковывают ноги и останавливают дыхание любому, кто ступит в них.

Но там, где мы продвигались, воды было от силы по пояс – жаль только, что все, что удобно для нас, удобно и для наших преследователей.

Улисс шел молча, словно во сне, лишь один раз спросил:

– Куда мы идем?

Спросил равнодушно, словно это не имело значения. Я сказала:

– Вверх по течению и через пойму, на тот берег. Если выберемся, то, может, сумеем уйти. Он рассеянно сказал:

– Там все то же самое. Ничего нового.

– Почему? Говорят, там низина и сплошные болота – у нас таких нет. Они запросто могут затянуть даже всадника с лошадью.

– Я не об этом…

Поскольку я и понятия не имела, что он имел в виду, я замолчала – сейчас вообще было лучше помолчать – на воде, в безветрии, да еще на рассвете слова отражаются от воды и уходят бродить далеко от того места, где были сказаны.

Слева от меня оказалась яма; но рядом теченьем намело узкий песчаный гребень, который постепенно переходил в выступающую из воды косу – кусты ракитника полоскались в воде; из тумана, потревоженная шумом наших шагов, выпорхнула какая-то птица.

Улисс с надеждой спросил:

– Мы тут остановимся?

– Нет.

Ветер так выгладил песок, что на нем застыла неподвижная рябь, точно на водной поверхности – любые следы видны были издалека, не нужно быть кочевым, чтобы понять, что тут кто-то прошел.

Потому я обогнула косу вдоль берега, где воды было по щиколотку, а песок гладкий и твердый, и мы вновь оказались на стремнине, только уже с той стороны отмели. Тут теченье было посильнее, зато по другую сторону рукава располагалось множество мелких, чуть выступающих из воды островков; некоторые соединялись песчаными косами, некоторые болтались сами по себе, беспорядочно, словно их вытряхнула в воду из гигантского мешка чья-то огромная рука. Некоторые островки были надежны только с виду – просто кучи плавника, сгрудившиеся у какой-нибудь выступающей из воды коряги. Но тут затеряться было уже легче – требовалось лишь пересечь опасный участок с быстрым течением.

Я обернулась к Улиссу:

– Так ты говоришь, что умеешь плавать?

Он был занят тем, что застегивал сумку – все эти странные завязки и застежки, которые прилипают друг к другу или ползут по ткани, соединяя ее в один кусок.

Он пожал плечами:

– Не попробуешь, не узнаешь, верно?

– Тогда пошли.

Я выпустила из рук палку и та поплыла по течению, время от времени поворачиваясь вокруг своей оси – тут было много водоворотов; опасное место, – и бросилась в воду. Она была теплая, точно молоко и такая же мутная. Улисс плыл за мной – вполне пристойно, но ему мешала болтающаяся за плечами сумка, в которой вздулись пузыри воздуха, так, что она тянула его назад. Внизу, со дна, бил холодный ключ – когда я миновала его, он резанул меня по ногам, точно ножом. Я обернулась и сказала:

– Осторожней.

Он не ответил – выглядел он паршиво, и, похоже, совсем выбился из сил. Из тумана выплыл ближайший островок – в серой рассветной мгле он, казалось, парил над водой. За ним виднелся второй – он-то и был нам нужен.

Улисс отставал, мне пришлось задержаться, чтобы подождать его и меня тут же начало сносить теченьем. Выгребать наперерез было бессмысленно, но он пытался – похоже, на это у него ушли последние силы.

Я подплыла поближе и сказала:

– Бери наискось.

Он даже не поглядел в мою сторону, глаза у него были полузакрыты. Если бы не болтающаяся за плечами сумка, разбухшая, точно утопленник, он бы уже и сам пошел ко дну. Я ухватила за наплечный ремень и развернула его вбок. Выгребать одной рукой было неловко, но с рекой можно поладить, если умеючи – порою она согласна нести тебя сама. Течение закрутило нас и бросило в сторону островка, вода стала мутной и, когда я попробовала нащупать ногой дно, наткнулась пальцами на мягкий ил. Я уперлась в какую-то скользкую корягу, чьи сучья торчали из воды, точно растопыренные пальцы, и потянула ремень на себя – сумка покорно подплыла ближе, а вместе с ней и Улисс. Он не сопротивлялся, но и не сделал не единой попытки мне помочь.

Я укоризненно сказала:

– Что ж ты врал-то, что умеешь плавать?

Он не ответил.

Не думала, что у него так мало сил – с виду он был гораздо выносливей. Уже у самого берега он оступился и упал в воду – лицом вниз, и, должно быть, захлебнулся бы, если бы я не вцепилась ему в ворот и не вытащила на берег.

Я решила, что это он от голода – мужчинам вообще требуется гораздо больше еды, и сказала:

– Тут, должно быть, много рыбы. Если потерпишь, я попробую наловить. Только ее придется есть сырой – костры жечь нельзя.

Он ответил:

– Нет, не надо. Это я так… быть может, пройдет…

Речь его звучала невнятно, словно рот был забит песком.

Ветер собрал песок в высокие холмы, а ракитник, росший на них, мешал им рассыпаться – за одним из таких холмов мы и остановились. Я помогла ему опуститься на землю и снять наплечную сумку – ткань была сырой, но содержимое сумки не пострадало. Жаль только, толку от того, что там находилось, было мало; оружием, стреляющим вспышками, пользоваться здесь нельзя – проще уж сразу подать дымовой сигнал, что мол, вот мы, да и были у меня смутные подозрения, что на воде оно все равно никуда не годится – вода при соприкосновении с огнем превращается в пар, верно? Проще было обломать ветку и заточить ее, превратив в острогу – это я и сделала. Пока я сидела рядом, обстругивая ветку ножом – очень хорошим ножом, видно, переплавленным из старых Предметов (кочевые все железные Предметы, какие раздобудут, пускают в переплавку), Улисс молчал, но, как только я поднялась, сжимая острогу в руке, он сказал:

– Не уходи.

В голосе его прозвучал такой испуг, что я, пожав плечами, вновь села.

– Скажи что-нибудь.

– Что?

– Все равно. Только не молчи.

Я подумала – может, ему было одиноко, и оттого страшно, или он все еще печалился по своей Диане, но нельзя же так позволять себе распускаться! Но все равно спросила:

– Улисс, что же все-таки произошло там, в палатке?

Спросила явно не о том, что он предпочел бы услышать, потому что он вновь ощутимо напрягся м ответил:

– Это неважно.

– Но ты-то знаешь, что?

Он, по-прежнему неохотно, сказал:

– Да. Знаю.

– Не хочешь об этом говорить?

Он сказал:

– Не могу.

– Что ж… дело твое.

На самом деле меня грызло любопытство – никогда не думала, что кочевые могут так орать; даже женщины. Так опозориться, да еще прилюдно… Но сейчас я ничего из него не выбью – это было ясно. Потому я решила пока оставить этот разговор и спросила:

– А там, на той звезде, вы жили так же, как здесь? В таких же Домах?

Он немного оживился и сказал:

– Не совсем… но, в общем, в похожих. Там… вообще, все не так. Мало воды. Скалы. И очень яркое солнце, очень яркое… на рассвете и на закате кристаллические породы вспыхивают всеми цветами радуги. Очень красиво, знаешь…

– Если там было так красиво, зачем вы сюда прилетели?

– Не потому, что там было плохо, – задум-чиво сказал он, – нет… но… колония слишком маленькая, понимаешь… слишком замкнутая. Разум нуждается в общении… в диалоге. Иначе он оскудевает. За столько лет… не было сделано ни одного технического открытия… вообще – не было создано ничего нового. Ни одной книги, ни одной симфонии – зачем? Рано или поздно, скорее рано, началось бы обратное развитие… полный крах. Мы поняли, что подобрались вплотную к опасному порогу, потому и отправились сюда, хоть на это и ушли почти все ресурсы колонии. Но мы решили рискнуть.

– А я думала, вы прибыли, чтобы нам помогать. Во всяком случае, вы так когда-то говорили…

– Одно другому не мешает. Вы нуждаетесь в помощи не меньше, чем мы, но по-другому. Когда мы летели сюда, мы полагали… ладно, не важно… Но мы-то все равно уже здесь. Мы могли бы вам помочь. Учить. Лечить. Среди вас практически нет здоровых людей. Вон, ты хромаешь – это ведь можно вылечить. Такие травмы легко выправляются.

Я сказала:

– Может я никуда и не гожусь, но ты тоже ничем не лучше. Я-то во всяком случае держусь на ногах!

– Да я же не о том! Просто… у вас такая жестокая жизнь, что в ней нет места тому, что и делает человека человеком; нет места бесполезному, ненужному… избыточному…

– Если что-то бесполезно, – удивилась я, – значит, оно и есть бесполезно. Ненужно. О чем тут говорить?

Он уныло сказал:

– Ну вот… Никто из вас и не пытается переменить свою жизнь. Выдумать что-то новое. Сделать что-то для удовольствия… из интереса. Вы пользуетесь предметами, доставшимися вам в наследство от предков, но никто из вас никогда не пробовал ни усовершенствовать их, ни изобрести что-то свое. Читаете старые тексты, но воспринимаете их как инструкции по использованию тех же орудий – не больше.

Я мрачно спросила:

– А вам это, значит, не нравится?

– Что тут может нравиться? Это же тупик. Вот уж, точно, на всех не угодишь.

– Уж такие вы умные… как ты думаешь, почему я оказалась в степи, одна-одинешенька, во время набега кочевников? Из-за ваших проклятых текстов. Только потому, что подумала, что мы можем делать их не хуже, чем древние.

Он сказал:

– Что?

Меня вдруг осенило:

– Послушай, Улисс, что же получается? Ужасная вещь! Если можно делать точно такие же Записи, сколько угодно Записей, и все будут одинаковые, то, выходит, можно делать и свои собственные1 Какие угодно, просто взять и написать все, что в голову придет! Но ведь это значит…