Текст книги "Фантастика глазами биолога"

Автор книги: Мария Галина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Джентльмены предпочитают блондинок?

Но давайте вернемся к Ивану Гирину:

«Но это лишь грубая основа нашего понимания причинности тех или других эстетических ощущений. А по этой основе миллионы лет будет плестись прелестный узор очарования синих, серых, зеленых и карих глаз, всевозможных оттенков волос, кожи, очертаний губ и всех других мыслимых комбинаций, число которых не меньше количества атомов в солнечной системе»…

Комментарии. Лицо на фотографии, составленное из нескольких сотен лиц, как показали опыты, будет восприниматься, как красивое. В общем и в целом красота – это действительно среднее; обобщенное – иногда с умеренными отклонениями в пользу «предпочтений». Но есть одно исключение, неоднократно (и несправедливо) осмеянное в анекдотах. Белокурые (или рыжеватые) волосы, не так уж часто встречающиеся у женщин, считаются красивыми. Настолько, что испокон веку везде – даже на «черноволосом» востоке женщины высветляют себе волосы искусственно. Как бы не смеялись над «блондинкой» – уж и глупые они (на деле цвет волос и интеллект не коррелируют), и бессердечные, и жадные… А джентльмены предпочитают блондинок и все тут!

Скорее всего, у этого феномена несколько объяснений, впрочем, трудно сказать, которое из них на самом деле «работает», а какое – лишь наше теоретическое построение. Начнем с «культурного» – в оппозиции светлого и темного «светлое» – хорошее, темное – плохое. Светлое – богатство, счастье, удача, темное – неудача, гибель, бедность и позор. Женщина со светлыми волосами – одновременно и носительница удачи, ее посланница, и живое доказательство, подтверждение удачливости ее супруга.

Второе объяснение носит более приземленный, биологический характер. Светлые волосы – рецессивный признак. Иначе говоря, светлые волосы будут у ребенка, оба родителя которого будут носителями гена «светловолосости». Но шанс, что два рецессивных гена встретятся, выше в замкнутых группах, в «генетических изолятах». Такие изоляты могут быть естественными – скажем, острова, где почти все жители – рыжеволосы. Или глухие горные деревушки – вспомним, сколько светловолосых горцев, выходцев из глухих кавказских селений, уверяют, что они белокуры потому, что именно здесь, при переходе через горы, Александр Македонский «забыл» свой гарем.

Но такие изоляты могут быть и искусственно созданными, иначе говоря, кастовыми. Аристократия, связанная прочными семейными узами внутри относительно замкнутых кланов, является не меньшим заповедником рецессивных генов, чем любой географический изолят. Соответственно, и светловолосых среди аристократов должно быть больше. А я уже говорила о том, что «аристократические признаки» остальной частью населения перенимались как мода.[23]23
  Забавный пример следования аристократической моде – бусы-баламуты (искаженное «перламутр») популярные в конце ХVII – начале ХIХ века в Херсонской и Николаевской губерниях. Богатые крестьяне и среднее сословие, осевшее в городе, копировало моду местных господских барышень на жемчуг, но жемчуг был все же по цене недостижим. Вместо него и покупали ввозимые аж из Марокко «баламуты» – клеенный перламутр тридакны. Сейчас такие бусы также – раритет, этнографическая редкость.


[Закрыть] Не вышло заполучить белокурые волосы от мамы с папой, сделаем их из темных. Рецепты были известны издавна, и многие венецианки на картинах Возрождения замечательным золотисто рыжим цветом волос обязаны хорошим растительным красителям.

Еще одно, несколько спекулятивное объяснение, мне особенно нравится, потому что оно – целиком и полностью моя идея. Дело в том, что светловолосость обычно соседствует и с другими рецессивными генами. Иными словами, получив в супруги блондинку, аристократ получал набор рецессивных генов. У потомства они легко подавляются генами доминантными – иными словами в чертах потомства блондинок будут проступать скорее признаки отца, чем матери. А в условиях, когда установление отцовства весьма проблематично, было очень важно, чтобы отпрыск походил на отца. Блондинка – тот чистый лист, на котором аристократ пишет историю своего рода.

Именно потому они и были столь популярны в качестве потенциальных партнерш именно крупной, правящей аристократии.

Мужской взгляд

«– Если я правильно вас поняла, – спросила седовласая женщина в больших очках, – эстетическое удовольствие, чувство красоты сильнее от женского тела у мужчины, чем у женщины – от мужского? – Это правильно, и причина заключается в некотором различии воздействия половых гормонов на психику, у мужчин, действующих порывами, импульсно, чрезвычайно обостряя восприятие всего, что связано с полом, следовательно, и красоты. Вопрос еще мало изучен, но в общем-то очевидно, что вся гормональная деятельность – вещь очень серьезная для психофизиологической структуры человека, и пренебрегать ею никак нельзя».

Комментарии:

Все, что до этого было здесь изложено, излагалось с точки зрения мужчин. Собственно, когда речь идет о женской красоте, только эта точка зрения и имеет значение. Сами женщины, прихорашиваясь, оценивая себя и своих приятельниц, рассматривая модные журналы, на деле тоже рассматривают себя именно глазами мужчины, потенциального партнера. Женская мода, парфюмерия, «визаж» – во многом делается мужчинами.

Сами мужчины охотно обсуждают женские достоинства, точно так же, как женщины сплетничают между собой о внешних качествах своих подружек. Но вот мужскую красоту женщины не обсуждают. Не потому, что эта тема запретна. А потому, что она для женщин не очень интересна.

Ефремов в своей «гиринской» лекции честно пытался одновременно представить идеал и мужской красоты. Что-то там насчет выпуклых брюшных мышц. Но получилось это у него гораздо менее убедительно.

На самом деле при половом отборе красота партнера для женщины не имеет значения. Недаром в пословице «не по хорошу мил, а по милу хорош» – объект явно мужского рода. А вот социальный статус партнера для женщины имеет огромное значение. Социальный статус – залог того, что будущие дети окажутся в привилегированном положении по сравнению с остальными. Подтверждением социального статуса служат и знаки внимания со стороны других женщин – чем больше женщин признает значимость этого мужчины, тем он «ценнее». Срабатывает механизм «раскрутки» – лучше всего его видно на примере рок– и поп-звезд, киноактеров, а во времена более отдаленные – теноров и героев-любовников. В этой связи понятна и победительность Дон Жуана – сработал тот же механизм «самозапуска», раз несколько женщин уже предпочли его кому-то другому, значит, полагала очередная жертва, что-то наверняка в нем есть. Молодость партнера – тоже привлекательный фактор, но многочисленные (и, кстати, счастливые) «неравные браки» свидетельствуют о ее второстепенном значении. Тем более, «пожилому супругу» часто не было и сорока, а то и еще меньше.

Кстати, у русского крестьянства практиковалось и обратное – зрелую девушку выдавали за юношу, фактически за подростка; причем, бывало такое именно в крепких, состоятельных семьях, где нужен был не старшой (он уже имелся), а просто еще один работник.

Так что красота «своего» мужчины для женщины – скорее вопрос престижа, подтверждение собственного высокого социального статуса. Но это именно в тех случаях, когда женщина играет в социуме «мужскую» роль – иными словами, самовластно распоряжается людьми и имуществом.

Что же до гормонов…

Состояние человека – настроение, самочувствие, умственная деятельность, даже сексуальная ориентация – действительно управляется тончайшими гормональными механизмами. И, влияя на уровень гормонов в крови, можно управлять этим состоянием – пока еще не слишком тонко, но впоследствии, вероятно, это будет удаваться с гораздо большей эффективностью.

Еще в давнем-давнем рассказе Лестера Дель Рея «Елена Лав» богатая миссис Ван-Стайлер, сын которой влюбился до безумия в прислугу, требовала у домашнего врача ввести ему контргормоны. Врач оказался еще более ответственным:

«…я ломал себе голову, каким образом напичкать Арчи ван Стайлера контргормонами, а заодно дать их и горничной. Меня об этом не просили, но бедная девочка была по уши влюблена в Арчи. Только три недели спустя вместо двух, доложив, что Арчи «выздоровел», я принял гонорар».

Итак, все, включая любовь, регулируется гормонами… Иными словами, лекарство от любви все-таки есть! А если и нету, то в ближайшее время появится. Равно как и способность распоряжаться своим гормональным фоном по своему усмотрению.

Классики и современники.

Построения Ивана Гирина (и Ивана Ефремова вместе с ним) не то, чтобы слишком простые, но слишком, как ни странно, рациональные. Природа человека на деле гораздо сложнее – в нем постоянно сталкиваются несколько взаимоисключающих программ, приобретенных в самое разное эволюционное время. Поведение наше и есть некая равновесная этих сил, часто тянущих нас в совершенно разные стороны. Даже самые чудовищные и странные поступки (например, педофилию, где родительский инстинкт намертво и жестко сцеплен с половым) можно объяснить с привлечением этого биологического багажа. Впрочем, от этого они лучше не станут. Человек, помимо всего прочего, существо еще и культурное.

Культура – не только система ограничений, как ее часто трактуют, но еще и система избыточных возможностей. Культура ведает вещами по первой видимости бесполезными, ненужными, бессмысленными – такими, как живопись или поэзия. Или потребность искажать свое тело, его природные пропорции, столь явно присутствующая у всех народов, на всем протяжении человеческой истории. Когда дикарь – или уголовник – татуирует свое тело, нанося на него информацию об иерархическом статусе татуированного – это культура. Когда женщины из африканских племен уродуют себя, удлиняя свою шею при помощи медных обручей, так что шея в конце концов вытягивается на полметра, это культура. Когда расширяют и удлиняют мочки ушей, подпиливают или чернят зубы, заталкивают головы детей в тиски, чтобы сравнять линию носа с линией лба, рассекают язык надвое, – это все культурные наслоения, но неотъемлемые от человеческой природы. И, вероятнее всего, в том или ином виде они будут проявляться всегда.

Вот в нашумевшем романе «Нет» Линор Горалик и Сергея Кузнецова говорится о «зоусах» – людях, просто «по приколу», для сексуальной игры предпочетших животный облик. Вот в романе «Demo-сфера» Ильи Новака женщина-конструкт Вомбата предназначена для выполнения определенных боевых функций. В футурологическом цикле Родриго-Гарсия-и-Робертсона фигурируют генетически модифицированные люди-кошки – воины и наемные убийцы. В романе Лоис Макмастер Буджолд – четырехрукие квадди, люди, генетически сконструированные для работ в невесомости и создавшие свою собственную культуру. Красивы ли они? Уродливы? Трудно сказать, похоже, человеку предстоит привыкать к тому, что сама человеческая форма пластична и может поддаваться какой угодно коррекции. Насколько оправдана с точки зрения морали такая коррекция в данном случае не существенно; тем более, страсть к «подправке» природы заложена, как бы каламбурно это ни звучало, в самой природе человека. Возможно, следует задать другой вопрос – насколько красивыми покажемся этим измененным людям мы?

Иван Ефремов был сторонником золотого сечения, античного идеала красоты, наиболее принятого в Европе, отнюдь не единственного, но самого, если так можно выразиться, рационального. Он полагал его, этот идеал естественным, а все отступления от канонов – искажениями, искусственными поправками. Ефремов вообще был рационалистом – если экстраполировать его мир будущего, довести до логического абсурда, он делается очень похож на «Мы» Замятина. Например, Ефремов не признавал юмора. Полагал, что стихи нужны для «разрядки» накопившихся эмоций, музыка – для создания определенного настроения… Все «для чего-то», все со смыслом – отсюда уже и недалеко до гимнов в честь гигиенического мыла.

Тем не менее, человек именно потому и человек, что он иррационален (вспомним знаменитый рассказ Станислава Лема «Дознание» – о тайном поединке человека и андроида). И бесполезность того или иного предприятия – один из самых «человечных» признаков человека. Недаром самое бесполезное и избыточное из всех искусств – поэзия – в таком почете. И все же…

Одиночество бегуна на длиной дистанции

Можно сколько угодно возражать Ивану Ефремову по мелочам, можно опровергать многие его построения – но главное остается неизменным. Ефремов был первым из фантастов и советских мыслителей, кто отважно и прямо заговорил о «животной природе человека». О том, что механизмы, заставляющие нас ценить красоту, любить, ненавидеть – имеют сугубо биологическую, материалистическую природу. Странно, но советская идеология, столь декларировавшая свою приверженность материализму, именно биологической, материальной природы человека чуждалась. Опасалась ее. Не признавала. Почему – другой вопрос, требующий, наверное, отдельного исследования. Но известно, что под запретом была и наука о поведении животных – этология, и наука о биологических основах поведения человека – бихевиоризм, и фрейдизм. Кстати, о запретном Фрейде Ефремов тоже не преминул напомнить.

«– Вы, я понимаю, сводите всю нашу эстетику к неким подсознательным ощущениям. Это, право же, хлестче Фрейда! – Оратор повернулся к аудитории, как бы желая разделить с ней свое негодование.

Гирин не дал ему высказать второй, очевидно, хорошо подготовленной фразы.

– Сводить – выражение, не соответствующее действительности. Не будем играть пустыми словами. Я думаю, что главные устои наших ощущений прекрасного находятся в области подсознательной памяти и порождены не каким-то сверхъестественным наитием, а совершенно реальным, громадной длительности, опытом бесчисленных поколений. Что касается Фрейда, то тут недоразумение.

Фрейд и его последователи оперировали с тем же материалом, что и я, то есть с психической деятельностью человека. Но путь Фрейда – спустившись в глубины психики, показать животные, примитивные мотивы наших поступков. Фрейдовское сведение основ психики к четырем-пяти главным эмоциям есть примитивнейшее искажение действительности. Им отброшена вся сложнейшая связь наследственной информации и совсем упущено могучее влияние социальных инстинктов, закрепленное миллионолетним отбором. Наряду с заботой о потомстве оно заложило в нашей психике крепкие основы самопожертвования, нежности и альтруизма, парализующие темные глубины звериного себялюбия. Почему Фрейд и его последователи забыли о том, что человек уже в диком существовании подвергался естественному отбору на социальность? Ведь больше выживали те сообщества, члены которых крепче стояли друг за друга, были способны к взаимопомощи. Фрейдисты потеряли всю фактическую предысторию человека и остались, точно с трубами на пожарище, с несколькими элементарными инстинктами, относящимися скорее к безмозглому моллюску, чем к подлинной психологии мыслящего существа. Моя задача, материалиста-диалектика, советского биолога, найти, как из примитивных основ чувств и мышления формируется, становится реальным и материальным все то великое, прекрасное и высокое, что составляет человека и отличает его от чудовищ, придуманных фрейдовской школой».

Да, говорит, казалось, Ефремов, Фрейд тоже стоял на биологических позициях, не надо обижать старика, но он слишком все упростил, свел к примитивным эмоциям, а человек – сложнее, а значит, лучше. В сущности, в описании эволюционной природы поведения и восприятия человека Ефремов во многом идет вслед за запретными тогда бихевиористами, хотя тут же оговаривается, на всякий случай – мол, это и есть самая что ни на есть материалистическая диалектика. Характерно, что сами «диалектические материалисты» его уверениям не поверили. Выйдя впервые в 1964 (с допечаткой в 1965) общим тиражом 250 тыс. экз.), «Лезвие Бритвы» не переиздавалось вплоть до 1984 года, да и то, сначала в «региональных» издательствах, подальше от центра – Баку, Горьком, Минске… И только в 1986 году, на пике Перестройки, как свидетельство ее торжества – в московском издательстве «Правда» тиражом сначала 800.000 экз., потом, в 1987 – 400.000 экз., и в 1988 – 2.000.000 экз!.[24]24
  Автор благодарит сетевой ресурс «Библиографии фантастики В. Г. Вельчинского» http://bibliography.narod.ru/Efremov.htm за предоставленную информацию.


[Закрыть] Это ли не подлинное торжество писателя?

Увы, нет.

К тому времени распахнулись другие двери – стал доступным, например, тот же Конрад Лоренц с его замечательной работой «Так называемое зло (о естественной природе агрессии)» – гораздо более шокирующей и жесткой, чем философские построения Ивана Гирина; стал доступен для широкого пользования тот же Фрейд, а с ним и Юнг, и Хайзинга, и много кто еще… А заодно вышла к отечественному читателю замятинская антиутопия «Мы», сокрушившая Ефремовское будущее еще до того, как это будущее было перенесено на бумагу.

И Ефремов автоматически стал казаться ретроградом и консерватором, фигурой чуть ли не одиозной. Тем более, благодаря усилиям самозваных персонажей из «школы Ефремова».

На деле судьба философа, сначала обогнавшего свое время, а потом, когда это время стремительно рванулось вперед, отставшего навсегда, фигуры настолько крупной и причудливой, что никаких учеников и последователей он после себя не оставил, печальна и величественна. Особенно – когда вчитаешься, что именно он, в сущности, пытался донести до своих современников – в антураже головоломных приключений с индийскими танцовщицами и агентами иностранных разведок:

«– А все-таки это страшно, – вдруг сказала красивая блондинка с черными бровями, смотревшая на Гирина, как на злого вестника. – Все наши представления о прекрасном, мечты и создания искусства… и вдруг так просто – для детей, для простой жизни!

– Простая жизнь? Ее нет, мы только по невежеству думаем, что она проста, и постоянно расплачиваемся за это. Очень сложна, трудна и интересна жизнь!»

Вот, кажется, и все. Наверное, большего сказать никто не может.

Прикладная теология

(«Реальность Фантастики», сент. – дек. 2003, цикл статей)

У истоков направления

В отечественной фантастике возник некий феномен – появилось сразу несколько романов, построенных на основе религиозно-христианской тематики.

Даже можно выделить отдельные направления: мистико-исторический роман («Лангедокский цикл» Елены Хаецкой, «Наследники исполина» Ольги Елисеевой); «теологическая космоопера» (из последних назову «Спектр» Сергея Лукьяненко); и даже «мистический технобоевик» («Полдень сегодняшней ночи» Дмитрия Володихина). И, наконец, «альтернативная теология» («Золотое солнце» Дмитрия Володихина и Натальи Мазовой, «Мстящие бесстрастно» Натальи Некрасовой, «Круги в пустоте» Виталия Каплана)… Все эти романы вышли в последние год-два, но начиналось все раньше – с «Холодных берегов» Сергея Лукьяненко, «Дезертира» и "Овернского клирика" Андрея Валентинова, мифоэпосов Олди… Тем не менее одно можно сказать с уверенностью – литература этого рода возникла у нас сравнительно недавно, в середине 90-х и сразу мощно заявила о себе.

Расцвет «теософской» фантастики свидетельствует, что рынок литературы такого рода оказался незаполнен, а товар – востребован. Впрочем, почва для такого расцвета была хорошо подготовлена. (Дмитрий Володихин, московский критик, писатель и апологет жанра, кажется, первый, подметивший этот феномен и сам выпустивший роман в духе «новой волны» предложил термин «сакральная фантастика», но это более расширенное определение, с моей точки зрения)

Надо сказать, что один фактор наверняка способствовал нынешнему «обращению» российской фантастики – появление в России (а потом и бешеная популярность) фэнтези. Эту, если можно так выразиться, языческую, домонотеистическую стадию наша безрелигиозная литература проскочила одним махом – за десять постсоветских лет. Ведь, строго говоря, фэнтези в советское время и не публиковалась – лишь в 80-е появилась укороченная версия «Братства кольца» («Хранители»), да вторая! часть трилогии Мэри Стюарт о Мерлине («Полые холмы»). Остальная фэнтези – от классики до вторичного продукта хлынула на нас с конца 80-х – начала 90-х. Такая передозировка текстами, которые западный читатель получал если не гомеопатическими, то по крайней мере, растянутыми во времени порциями, разумеется не могла остаться без последствий.

Магия, положенная в основу фэнтези-мира, разумеется, радикальным образом отличается от «настоящей религии». Магия сродни науке – определенная последовательность действий приводит к определенному результату. Религия полагается на Чудо. Фэнтези Чудо противопоказано. Если вдуматься, вся фэнтези есть сплошное отрицание Чуда и Божественного произвола (что бы там Толкиен не говорил о том, что его Гэндальф, мол, ангел). Но как «в истории религии» шаманизм и гадание по внутренностям животных (и то и другое, вероятно, было весьма действенным) сменились молитвой и упованием, так и «в истории фантастики» литература меча и магии стала той плодородной почвой, на которой выросла «новая теософия».

Увы, как это часто бывает с первым блином, он поначалу выходил весьма комом. Бог в произведениях наших фантастов оказывался то крутым мужиком наподобие небесного Конана-варвара, только так, одной левой побеждающим всех богов послабже; то занудным моралистом, доморощенным педагогом, таскающим избранных по всяческим испытаниям, чтобы они на своей шкуре почувствовали, что такое хорошо, что такое плохо; то водителем небесного воинства покруче иного спецназа…

Собственно, ничего удивительного в этом нет, если примерить ситуацию к тому же историческому религиозному детству человечества. Пророк Илия в споре с пророками Ваала тоже победил исключительно потому, что его Бог оказался круче. Мало того, что победил в силовом состязании, но и сожрал ваалитов с потрохами, причем буквально (хотя и посредством змей). Бог наших неофитов от фантастики был таким же: помогал, когда «ну очень» просили (хотя и припугивал для острастки), обезвреживал потенциальных врагов и карал врагов действующих, даже браки устраивал… Впрочем, историческое человечество в конце концов все-таки повзрослело (хотя и не настолько, чтобы вообще не усматривать в Боге аналог МЧС или службы быта). Вот и теософская фантастика взрослеет. Только за последний год появилось несколько таких (взрослых) книг.