Текст книги "Фантастика глазами биолога"

Автор книги: Мария Галина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Жукеры из «Игры Эндера» Орсона Скотта Карда искренне горюют о том, что попытались истребить человечество, впрочем, спохватываются они довольно поздно.

Можно представить себе и обратную ситуацию – добрые и пушистые микки-маусы или большеголовые медвежата оказываются сущими выродками и исчадием зла. Я, правда, навскидку сейчас не вспомню ничего такого, но уверена, что подобные произведения есть. Если нет, то какая возможность для фантаста хорошенько напугать читателя – ведь обманутые ожидания (особенно, когда дело касается положительных эмоций) это серьезный стресс.

Впрочем, прообраз симпатичных инопланетян – дети – не раз выступали в разнообразных хоррорах в качестве чужой и враждебной силы (навскидку назову «Кукушек Мидвича» Джона Уиндема, 1957, или «Маленького убийцу» Рэя Брэдбери, 1946). В фильмах-ужасниках людей мучают и убивают не только дети («Омен», «Ребенок Розмари»), но и детские игрушки. Но в последнем случае параллельно со ставкой на «безобидность» и умилительность смертоносного существа отыгрывается и другой древний страх – инстинктивный ужас и преклонение перед неживым человеческим подобием. Кукла, неживая копия человека, особенно определенного человека, почти во всех культурах имеет сакральный смысл – манипулируя ей, можно убить оригинал, а можно возвысить (отсюда наша традиция ставить памятники вождям).[7]7
  Памятники «большим людям» (обычно гораздо крупнее оригинала) ставятся из долгоиграющего материала – гранита, бронзы. Тогда как скульптуры чисто эстетического назначения традиционно ваялись из более выигрышного, удобного в обработке, близкого по виду к текстуре кожи, но более хрупкого мрамора. Таким образом, благодаря материалу памятников, вождям потенциально обеспечивается «вечная» жизнь. Кстати, «осквернение» образа Большого Человека (например, использование «по прямому назначению» газетного листка с его портретом) могло для осквернителя очень плохо кончиться.


[Закрыть] Отсюда, кстати, и настороженное отношение к человекоподобным роботам, их потенциальная «зловредность», о которой так любят писать фантасты. Недаром еще одна популярная страшилка – подделывающийся под человека нечеловек, «нечто», которое трудно распознать с первого взгляда (как, например, в знаменитом рассказе Джона Кэмпбелла «Кто там?», 1938).

Свой среди чужих

Злодейка-разлучница и мачеха-ведьма в европейских сказках обычно темноволоса, положительная героиня – блондинка. Что понятно – белый цвет традиционно сопрягается с чистотой, невинностью и кротостью. Но вот в мексиканских сериалах блондинка – как раз злодейка. А положительная героиня – чернушка. Она «как все».

Заурядность вызывает симпатию, незаурядность, непохожесть – отпугивает. Самые приятные инопланетяне – наша точная копия. Если уж мы хотим показать инопланетян особенно приятных во всех отношениях, мы слегка улучшим их, следуя тому же бесхитростному принципу, по которому художник Тюбик приукрашивал портреты малышек из Цветочного Города – глаза побольше, рот поменьше, личико сердечком. Маленькие девочки так рисуют принцесс.

Положительные инопланетяне будут походить на Аэлиту Алексея Толстого или на жителей фторной планеты Ивана Ефремова – большие глаза, белая до синевы или смуглая кожа,[8]8
  Признак здоровья и аристократизма. Медно-красная (ефремовская девушка с Эпсилона Тукана) или угольно-черная (каллистяне Матрынова) кожа для положительных инопланетян тоже годится, даже зеленая, только не желтая – не из-за «китайской угрозы», а потому, что желтый цвет кожи подсознательно ассоциируется с некоторыми видами тяжелых системных заболеваний. Желтая кожа, следовательно, будет скорее, у отрицательных персонажей.


[Закрыть] маленький рот и совершенные пропорции. Эльфы Толкина тоже сделаны по этому трафарету. Прибавьте еще и музыкальную речь, например «Оффа алли кор!» меднокожей ефремовской красавицы с Эпсилона Тукана, или «Эллио утара гео» толстовской Аэлиты, или «О, Элберет Гилтониэль»… В общем, понятно – гласных побольше, согласных поменьше, а шипящих и букв «ж» и «ы» вообще быть не должно.

Неприятные инопланетяне мелки ростом, крючконосы и сутулы. Это сознательная или бессознательная калька с народа внутри народа – например, с еврейской общины в христианском или мусульманском мире, или любой другой замкнутой группы, где из-за близкородственных браков наблюдается определенная хилость потомства, а также наследуются повторяющиеся из поколение в поколение характерные выраженные черты. Часто у таких инопланетян длинные тонкие пальцы людей непривычных к физическому труду – пальцы торговцев, книжников, аптекарей и ростовщиков.

Самый драматичный пример – папа Аэлиты диктатор Тускуб. Самый забавный пример – злобные крючконосые и желтокожие космические карлики из советской космооперы Леонида Оношко «На оранжевой планете» (1959), напавшие на мирных коммунистических красавцев-венериан. Эти инопланетяне обычно хмурятся, кривят губы и зловеще усмехаются. Речь их полна согласных (особенно шипящих) и не брезгует буквой «ы». У читателя такие инопланетяне благодаря своим внешним признакам сразу бессознательно ассоциируются с инородным телом, чужим закрытым и потому потенциально опасным социумом, и автоматически вызывают инстинктивную неприязнь.

Ксенофобы = ксенофилы

Ксенофобия – неотъемлемое свойство человека. Ксенофилия – тоже. В каждом человеке и в любом сообществе борются эти две склонности. При стабильном сытом и спокойном существовании у нормальных людей преобладает ксенофилия – дружелюбный интерес к чужаку, не являющемуся в данный момент конкурентом, а скорее, источником новых возможностей для развития и самосовершенствования. При стрессах, скученности и недостатках ресурсов (в том числе и продуктов питания) поднимает голову ксенофобия: чужаки рассматриваются, как потенциальные соперники, враги. Этим древним чувством манипулируют (иногда тоже вполне инстинктивно) разнообразные идеологи. Канализированная, направленная в определенную сторону ненависть к чужакам помогает спустить вовне агрессивные импульсы и служит объединяющим началом для нации или группы людей, позиционирующей своих членов, как «своих», потому что есть «чужие». Так что именно ксенофобия, как это ни грустно, способствует росту национального самосознания. Поэтому историкам так симпатичны «справедливые войны», когда ненависть к чужаку исторически оправдана и не сопровождается комплексом вины (так построены все боевые космооперы, в которых на мирных землян нападают омерзительные агрессивные пришельцы, – именно благодаря этому безотказному механизму им всегда будет обеспечен успех).[9]9
  Ксенофобия (как любое отрицательное чувство), увы, гораздо жизнеспособней ксенофилии – ее испытывают даже так называемые «порядочные» люди. Вдобавок, она эволюционно древней и происходит еще из тех времен, когда любой чужак даже сходного облика, но не принадлежащий к «своему» племени или генетически родственной группе (семье, трибе) был в лучшем случае источником пищи. Поэтому у «приличных» людей, знающих, что политкорректность это хорошо, а ксенофобия – плохо, порой наблюдается забавный перенос – они выбирают какую-то одну нацию или группу и приписывают ей все наличные грехи и недостатки, а остальных «любят», признавая за ними все человеческие права и достоинства. Выбор при этом совершенно произвольный – я знала очень симпатичную, благополучную, образованную и социализированную норвежку, которая терпеть не могла исключительно… индусов!
  Такой «ненавистной» группой в зависимости от ситуации могут быть не только национальные меньшинства (как мы увидим дальше, есть механизм, предотвращающий ненависть, направленную на процветающие «большинства»). Это могут быть панки, наркоманы, больные СПИДом – все, кого можно вычленить по определенному признаку или особенностям внешнего вида или поведения.


[Закрыть]

Впрочем, возможно, ксенофилия как защитный механизм просыпается и тогда, когда для какой-то группы наступают полные кранты, и выжить иначе, чем слившись с чужаками и отождествив себя с ними, уже не удастся (как в горькой притче Уильяма Голдинга «Наследники», 1955, где кроткие и туповатые неандертальцы испытывают непонятную, но мощную тягу к истребляющим их агрессивным и умным людям, или повести Владимира Покровского «Время Темной Охоты», где остатки выродившихся землян растворяются среди инопланетян-пеулов 1983). Этим, кстати, частично объясняется и психологический механизм коллаборационизма, добровольного и радостного, любовного сотрудничества с сильным и процветающим врагом (хрестоматийный майор Велл Эндью[10]10
  Буквально – «ну, а ты?» (англ.)


[Закрыть] Лазаря Лагина (1962) ухитрился испытать симпатию даже к уэллсовским марсианам – воплощению всего омерзительного). Любой желающий может подыскать и реальные, исторические аналогии этого явления – новейшая история (особенно российская) весьма к тому располагает.

Бабочки и аксолотли

Название «аксолотль» никому, кроме биологов почти и не знакомо. И не удивительно – ничего примечательного в этом существе нет. Содержат его в аквариумах, оно небольшое – с ладонь, серовато-зеленое, с вытянутой и притупленной мордой, маленькими глазками и наружными веточками-жабрами. Живет себе, размножается – производит на свет таких же аксолотлей (если повезет встретить пару). Обычное земноводное.

Единственное «но» – такие жабры-веточки у взрослых земноводных не встречаются. Встречаются у личинок. Например, у головастиков.

Головастик принципиально не похож на лягушку. Считается, что он скорее по своему строению напоминает рыбу, но это не совсем так. Он гораздо проще устроен. Еще бы – ведь ему не приходится выполнять многих функций, которые выполняет взрослая рыба. Он не крутит романы с себе подобными, не строит жилища, не охраняет икру… Вообще не производит потомства. От него требуется лишь питаться и расти. Со временем у головастика рассасываются жабры и хвостик, отрастают лапки и легкие, появляются сложно устроенные глаза и пищевой тракт… Теперь это уже лягушонок. Потом лягушонок превращается во взрослую лягушку, находит себе пару и откладывает икру из которой выходят… такие же головастики.

Такое развитие так и называется – развитие с превращением. Или иначе – метаморфозом.

А аксолотль так и живет всю жизнь – личинкой. И размножается личинкой. И на сушу никогда не выходит – куда ему, с наружными жабрами-веточками!

Но если в воду, где живет аксолотль, добавить раствор определенных гормонов, аксолотль начинает меняться. Хвост, правда, у него не отпадает, зато появляются большие глаза, меняется окраска, тело становится стройнее и… меньше, веточки-жабры исчезают, вместо них появляются легкие, и вот уже перед нами стройное большеглазое сухопутное существо, напоминающее саламандру!

Это и есть родственник саламандры – амблистома (амбистома). Ведь у саламандры личинки очень похожи именно на аксолотлей! Амблистома может размножаться – при этом на свет она производит…

Тоже аксолотлей.

Но сами аксолотли превращаться во взрослую форму без толчка извне разучились. Зато они научились размножаться в личиночном состоянии. Это явление называется «неотения».

Мало того, в пещерных озерах восточной и центральной Европы обитают белесые слепые существа с пурпурными жабрами-веточками – близкие родственники аксолотлей, которых не удается превратить во взрослую форму никакими инъекциями и добавлением гормонов. Так никто и не знает, как эта самая взрослая форма выглядит.

Скромный аксолотль обладает для ученых и фантастов необыкновенной (в основном спекулятивной) привлекательностью. А что, если предположить, что человек тоже вот такая – неотеническая личинка, способная рано или поздно превратиться во взрослую форму, обладающую какими-то совершенно неожиданными качествами! На этом построено множество фантастических сюжетов о так называемой «вертикальной эволюции» – от «Конца детства» Артура Кларка (1953), до «Волны гасят ветер» братьев Стругацких (1989). Ведь и там и там предполагается, что новые качества проснулись в самых обычных на вид людях под влиянием какого-то внешнего фактора (людены – под действием особой аппаратуры в «Институте чудаков», чудо-дети Кларка – по сигналу некоего Космического Разума). И, не появись этот фактор, эти люди так бы и остались людьми, как остались бы аксолотли аксолотлями, если бы рука исследователя не ввела гормональный раствор в воду аквариума.

Самый шокирующий вариант неотении предложила загадочная Алиса Хастингс Брэдли Шелдон, выступавшая под псевдонимом Джеймс Типтри-младший. В «Мимолетном привкусе бытия» (1975) человечество выступает неотенической «половинкой» некоей совокупной космической зиготы, для оплодотворения которой оно безотчетно и рвется в космос.

Аксолотль превращаясь в амблистому, перестает быть аксолотлем. Человек, превратившись в сверхчеловека, тоже перестанет быть человеком – недаром все произведения, связанные с этой темой очень трагичны.

Насекомые – радикально другой продукт эволюции, самые настоящие Чужаки, обитающие с нами бок о бок. Но способность проходить метаморфоз роднит их с аксолотлями. Впрочем, в большинстве произведений, тема которых так или иначе связана с превращением «гусеницы» в «бабочку», это явление носит, скорее, мистический смысл. Ведь вылупление бабочки из кокона символизирует выход обновленной души из тела (или саркофага) после смерти телесной оболочки. Недаром во многих культурах погребальные пелены напоминали именно коконы, а душу рисовали с радужными крыльями мотылька. Почти чистый, можно сказать, лабораторный пример такого разрешения темы – это рассказ Рэя Брэдбери «Куколка» (1946), где ученый, попав, кстати, под чисто внешнее воздействие некоей новой аппаратуры, сначала заболевает, потом «закукливается», прекращая все свои жизненные функции, а потом разбивает кокон и выходит обновленным. Посмертная преображенная жизнь изображена и в рассказе Роналда Энтони Кросса «Путь, ведущий в Тили-таун» (1990) – символика этой вещи совершенно ясна; недаром посредницей между инопланетными «гусеницами» и «бабочками» здесь выступает монахиня, несущая Слово Божье на другие планеты.

Но и лишенная своей мистической составляющей, тема метаморфоза для фантастов самое настоящее золотое дно – она позволяет скупыми средствами добиться эффекта неожиданности. Так в рассказе Юрия Тупицына «Шутники» (1982) с виду антропоморфная цивилизация оказывается на деле насекомоподобной – трудоспособные личинки в глубинах океана создают материальную базу, тогда как на долю сухопутных имаго остаются лишь продолжение рода, после которого родительские особи гибнут. Не удивительно, что все отпущенное им короткое время «зрелые особи» проводят в увеселениях; точь-в-точь бабочки-поденки, на свой короткий срок вылетающие из кокона. Сходный казус мы находим и у Джеймса Уайта («Космический госпиталь», 1962), когда загадочная болезнь инопланетного существа оказывается всего-навсего окукливанием с последующим вылетом имаго (зрелой особи).

Но один из самых внятных и неожиданных вариантов этой темы (применительно к человеку, конечно) прозвучал в одном из рассказов Романа Подольного – ученый, разрабатывающий идею «неотенического человека», наконец-то придумал препарат, позволяющий перейти на «новую ступень развития». И, выпив его на демонстрационной лекции, тут же… утратил дар речи, сгорбился, оброс волосами и отрастил надбровные дуги. Иными словами, превратился в питекантропа!

Действительно – детеныши млекопитающих по всем признакам более разумны, чем взрослые особи. У них выше процент отношения массы головного мозга к массе тела, они дружелюбней, легче обучаются, более склонны к игре…

Иными словами, более человечны.

Человек, возможно, просто так и не ставший окончательно взрослым, но научившийся размножаться детеныш какой-то крупной обезьяны. Недаром детеныши горилл и орангутанов гораздо больше похожи на человеческих малышей (и на людей вообще), чем их взрослые папы и мамы.

Иногда такие «детские» признаки закрепляются у животных путем отбора – естественного или искусственного. Собаки, например, с виду гораздо более ювенильны, гораздо сильнее напоминают щенков и дольше сохраняют щенячьи повадки, чем их родственники волки и шакалы. Но иногда (как, возможно, это случилось с человеком), эти признаки возникают как бы… сами по себе.

Наверное, все помнят, кто такой ланцетник. Это такое маленькое морское животное, очень просто устроенное, полупрозрачное, с усиками-щупиками и светочувствительным глазком. Но ланцетник вошел во все учебники биологии, потому что вдоль тела у него тянется упругая трубка – хорда, в которую заключено нервное волокно. Ланцетник – родоначальник всех хордовых, к которым принадлежат и позвоночные – птицы, рыбы и млекопитающие. Есть и другое столь же примитивное животное, с которым, впрочем, не все ясно. Это асцидия. Личинки ее очень похожи на ланцетников. Взрослая особь, грубо говоря – просто неподвижный мешок со слизью. И никакой хорды у нее нет.

Проще всего предположить (и предполагают), что первоначально и взрослые асцидии были похожи на ланцетника, но потом по каким-то причинам «выродились». Что, кстати, предоставляет фантастам великолепные возможности, частично реализованные, скажем, Сергеем Лукьяненко в «Спектре», где вообще представлен великолепный набор инопланетных биологий – помните эпизод с расой инопланетных птицеподобных существ, у которых разумны только дети?

Но есть и версия, согласно которой эволюция осуществляется согласно некоему изначально заложенному плану, и вот по какой-то случайности этот план время от времени «предварительно» проявляет себя как раз у личиночных и детских форм. Это так называемая «теория номогенеза», высказанная блестящим зоологом, ихтиологом и эволюционистом Львом Семеновичем Бергом – понятное дело, что в советское время с его идеологией торжествующего дарвинизма эта теория не слишком пропагандировалась. Но все случаи спонтанного проявления необычайных способностей или качеств великолепно в нее укладываются.

Нападение помидоров-убийц

К растениям, в отличие от животных, у человечества отношение более индифферентное, менее эмоционально насыщенное. Друиды и иже с ними, которых можно привести в качестве контраргумента, поклонялись не столько отдельным растениям, сколько местам – священным рощам. Одушевляется не столько дерево, сколько лес, не столько колос, сколько поле – совокупность, множество.

Конечно, есть и другие тексты, скажем, построенные на том же эффекте неожиданности, наподобие встречи с чем-то очень большим, должным по идее быть очень маленьким (или наоборот). Для растений этот эффект неожиданности заключается, конечно, в движении и кровожадности (отталкиваясь от их привычной неподвижности и «миролюбия»).

На этом построены все истории про растений-убийц – от уэллсовской «Необычной орхидеи» (1894) до разумных триффидов Джона Уиндема («День триффидов», 1951). На самом деле, аналог у этих растений есть – всем известная росянка разнообразит свой рацион насекомыми, подманивая их на клейкий нектар и удерживая листьями ловушками. Стоит лишь, как говорят ученые, «экстраполировать» эти качества и вот вам страшный зеленый истребитель людей!

Иногда растениям приписывают… человекоподобие, способность мимикрировать (можно вспомнить фильм «Вторжение похитителей тел», где пришедшие из космоса разумные стручки принимали форму людей). Я сама отметилась в этой теме, написав рассказ «И все деревья в садах», поэтому честно признаюсь – затрудняюсь сказать, почему в голову приходит именно такой вариант; но, вероятно, потому, что единственная устойчивая мифологема, связанная с растением, это его связь с человеком (мистическая, конечно), некое таинственное сродство. Женьшень, корень которого похож на крохотного человечка, так и носит в своем китайском наименовании слово, обозначающее «человек». Мандрагора, по легенде вырастающая под виселицей из семени повешенного, издает жуткий крик, когда ее выкапывают, и вообще тоже похожа на человечка. Есть примеры и проще – деревья, высаживаемые отцом семейства в честь рождения сына, комнатные растения, чахнущие по смерти хозяйки – вроде бы, при том же уходе… Отсюда же – байки о чувствительности растений, о «всплеске активности биополя», когда вблизи появляется «нехороший человек», «редиска», о реакции растений на музыку – попсу или классику, и т. п.

Но, в общем и в целом, растения в фантастике фигурируют как некое совокупное целое, составная сущность – что разумные цветы в романе Клиффорда Саймака «Все живое» («Вся плоть – трава», 1965), что покрывающий планету лес в повести Урсулы Ле Гуин («Безграничней и медлительней империй», 1971). Как правило, разумным растениям требуется для контакта некий посредник, медиум и показательно, что и у Саймака, и у Ле Гуин в качестве такого посредника выступает сумасшедший, отвергнутый человеческим сообществом.

Психи

Юродивый, сумасшедший – во многих культурах важная социальная роль. Это и шут, говорящий правду в глаза перед лицом власти («велишь меня зарезать, как зарезал маленького царевича»), и пророк, и духовидец, и святой. В первобытных культурах человек «со сдвигом», эпилептик или шизофреник – либо потенциальный изгой, либо потенциальный кандидат в шаманы.

Но, так или иначе, сумасшедший – это медиум, посредник между рациональным миром людей и иррациональным миром живой природы (или наоборот, иррациональным миром людей и рациональным миром живой природы). В фантастике эта тема посредничества отыгрывается в образах безумных изобретателей, одержимых ученых, калек-программистов… или просто маргиналов, бомжей, изгоев, вдруг оказавшихся избранными при контакте с высшими сущностями, там, где благополучные и социализированные бизнесмены и военные терпят неудачу (точь-в-точь по схеме «и да будут последние – первыми, а первые – последними»).

Иногда таким посредником выступает клинический неудачник, или, как говорят у нас в Одессе, полный шлимазл (особенно много таких типов фигурирует в рассказах Саймака и Шекли). Иногда – «гнилой интеллигент», противостоящий напору хапуг или тупой военщины (как, скажем, доктор Любов в романе Урсулы Ле Гуин «Слово для леса и мира – одно», 1972). Иногда – духовидец и маг (Мерлин в трилогии Мэри Стюарт, или Моргана в «Туманах Аваллона» Мэрион Брэдли). Там, где тема подана иронически или юмористически, интеллигент и растяпа обычно получает гигантские бонусы – богатство, здоровье, паранормальные способности, удачливость и долгую жизнь (Кейт Ломер, «Договор на равных», 1961). Но чаще – в трагическом изводе, – посредник погибает или жертвует всем ради торжества дела своей жизни (как те же Мерлин, Моргана или Любов). Что не удивительно – и пророки, и юродивые, и медиумы тоже тяжко расплачиваются за свою «особость».

Эволюция всегда предполагает наличие некоторого числа «не таких» особей, от которых в принципе особого толку нет, особенно если условия стабильны. Но это резерв, стратегический запас, который может пригодиться, если ситуация резко изменится и понадобится «новый подход», прорыв. В любой уважающей себя фирме есть генератор безумных идей – растяпа и бестолочь, презирающий галстук и общее расписание; в любой стае – грубо говоря «белая ворона». В больших количествах эти особи бесполезны и даже вредны, но в малых они – та закваска, тот центр кристаллизации, вокруг которых формируется новая общность, если старая изжила себя.

Кстати, для большинства таких особей характерна пониженная агрессивность, – во многом залог их существования, помогающая ужиться с «такими как все» и не раз спасающая именно в критических ситуациях. Недаром Иванушка-дурачок, отвечающий на просьбы всяческого зверья «не бей меня, я тебе пригожусь» там, где его более прагматичные братья не вняли бы мольбе глупых тварей, оказывался в результате «on the top». И получал, пользуясь терминологией Лео Каганова из «Эпоса хищника», элитную самку, то есть принцессу.

Кинг-Конг мертв или размер имеет значение

Многие животные, пишет В. Дольник в «Непослушном дитя биосферы», в случае опасности стремятся стать больше. Рыба-шар надувается, плащеносная ящерица встает на задние лапы и раздувает кожистый воротник, кошка выгибает спину и распушает шерсть.

Этим они стремятся запугать противника – крупная добыча может и сама оказаться потенциально опасной для хищника. Большой размер пугает. Очень большой размер пугает еще больше.

Отсюда, из желания напугать читателя и зрителя (в основном зрителя – такие демонстрации угрозы рассчитаны именно на зрительное восприятие) как можно сильнее, и ведут свое происхождение многочисленные гигантские существа. Кинг-Конг, Годзилла, гигантская акула в «Челюстях».

Что до акулы, то этот сюжет, как говорят украинцы «мае рацию». Мегалодоны – предки нынешних акул были такого размера, что в их распахнутой челюсти мог бы стоять, выпрямившись, взрослый человек. В воде как в среде с пониженной гравитацией животные могут достигать особо крупных размеров (как и гипотетические обитатели космоса – космические киты Исмаила, например, или Солнечные Странники, или Черные Облака).

Но вот на суше крупные размеры до какого-то предела эволюционно выгодные (чем больше размеры, тем меньше врагов, строго по анекдоту «носорог плохо видит, но при таком весе это не его проблема») в какой-то момент становятся губительными. Против животного начинает действовать естественный и непобедимый враг – сила тяжести. Киты на суше задыхаются не потому, что могут, как рыбы, дышать только растворенным в воде кислородом, а потому, что сила тяжести давит на ребра, мешая расширяться легким.

Так что Кинг-Конг или Годзилла не смогли бы вершить свой сокрушительный путь по земле. Они бы просто рухнули под собственным весом.

Самые крупные из вымерших динозавров могли бы заглянуть в окно пятиэтажного дома (но жили они, скорее всего, все-таки на заболоченных мелководьях, как нынешние бегемоты), но ни один из них не достиг размеров, позволяющих поднять и перекусить железнодорожный вагон.

Кстати – сильный аргумент против криптозоологов и фантастов, пытающихся отыскать плезиозавра в Лох-Несском озере – у любого (ну, почти любого) животного должны быть как минимум мама и папа. А они тоже хотят кушать. То есть, одной Несси (Кинг-Конгом, Годзиллой) дело не ограничивается. Животные в естественных условиях могу существовать только в стабильных самовоспроизводящихся группах (популяциях). А ведь чем больше животное, тем больше пищи ему нужно. А если таких животных несколько?

Вместо одного Кинг-Конга, которому восхищенные туземцы поставляют блондинок (непонятно, зачем они ему при таком несовпадении размеров нужны!) мы бы имели семью таких мегалопитеков, построенную наподобие семей современных горилл (самец-патриарх с гаремом, детеныши и несколько молодых самцов, болтающихся на границах территории – вдруг что обломится). А вернее – несколько таких семей.

Но такое стадо Кинг-Конгов просто вытоптало бы остров, превратив его в загаженную навозом (а как же без этого?) пустыню. Кстати, проблемы дефекации Годзилл и Кинг-Конгов режиссеры скромно избегают. А жаль – вот было бы поучительное зрелище. Ведь Годзилла на своем пути наверняка оставлял не только отпечатки лап.

Если же мы резко уменьшим размеры великого и ужасного существа, эффект будет, скорее комический (маленьких мы не боимся, если только они не ядовитые, мы их только так, пускай они нас боятся!). На этом принципе построен ранний рассказ Кира Булычева «Когда вымерли динозавры» (1967).

Реликт

Могут фантасты грамотно использовать тему реликтовых существ? Могут – и с успехом делают это. Только при серьезном подходе эти реликты будут не крупнее вымершей гигантской хищной птицы эпиорниса (Герберт Уэллс, «Остров эпиорниса»,1894), пещерного медведя (Конан Дойл, «Ужас расщелины Голубого Джона», 1982) или ископаемой гиены (Иван Ефремов, «На краю Ойкумены», 1956). То есть, все получается, когда с реликтами «работают» профессионалы – в данном случае биолог, врач, и палеонтолог.

У вменяемых фантастов встречались и целые палеозаповедники – но всегда в природных изолятах – у Жюля Верна в подземной полости («Путешествие к центру земли», 1864), у Артура Конан Дойла на высокогорном латиноамериканском плато («Затерянный мир», 1912). Позже Затерянные миры стали помещать в потухшие кратеры вулканов, в теплые долины, затиснутые меж вечных льдов, или просто выносить на другие планеты.

Образец имелся – целый материк, Австралия, где в изоляции от более преуспевающих плацентарных млекопитающих сохранились и процветали сумчатые и даже яйцекладущие млекопитающие!

Приход человека (а с ним и его вечных спутников – собак, крыс, кроликов и кошек) нарушил этот баланс, но окончательно подорвать его пока так и не смог. Таким образом в Австралии естественным путем получилось что-то вроде Затерянного Мира Конан Дойла, где благополучно сосуществуют разные биологические эпохи (даже первобытный уклад аборигенов – таких же пришельцев но более ранних, здесь сосуществует с техногенной цивилизацией), или булычевского «Подземелья ведьм» (1987). Впрочем, размах реальности гораздо скромнее – динозавров в Австралии не водится, хотя в Новой Зеландии, наряду с сумчатыми уцелела и современница и ближайшая родственница динозавров – «трехглазая»[11]11
  Третий глаз гаттерии – скопление светочувствительных клеток на голове – у взрослых ящериц затягивается чешуей. Зачем он нужен, в общем-то непонятно, тем более, что гаттерия ведет ночной образ жизни


[Закрыть] ящерица гаттерия.

Некоторые «реликты» не выдерживают конкуренции при столкновении с более продвинутыми формами (когда поселенцы начали осваивать ту же Австралию, вымерли многие виды сумчатых). Некоторые – вполне благополучны и процветают до сих пор (опоссумы в Америке занимают ту же экологическую нишу, что и крысы и прекрасно себя чувствуют). Крокодилы – не меньший реликт, чем динозавры, прекрасно освоились в новом мире. То же – акулы. Ведь они древнее тех же динозавров.

Другое морское животное, могущее похвастаться несравнимо более древним возрастом, это океанский моллюск наутилус, чья история уходит в прошлое как минимум на 500 миллионов лет. Он был еще современником аммонитов. Представьте себе, что на одной лестничной площадке с вами живет человек, который видел, как строились египетские пирамиды, или сам участвовал в их строительстве, – и вы получите примерное представление об относительном возрасте этого вида и других ныне существующих животных. Аммониты давно вымерли, да и произошедшие от аммонитов белемниты (их ископаемые остатки находят до сих пор, в народе они называются «чертовы пальцы») тоже вымерли давным-давно, а наутилусы все живут. Правда, их осталось не так уж много.

Криптозоология – поиск «недовымерших животных» и переходных звеньев – была любимым развлечением просвещенных шестидесятников (и не только в СССР). Имеет ли она под собой какие-то основания? Да, безусловно. В каких-то случаях. Существуют всем известные примеры, когда крупных, ранее неизвестных науке животных обнаруживали в ХХ веке (правда, в основном в 1-й его половине). Обнаруживаются и животные, которые раньше считались вымершими (в том числе и истребленные человеком). Буквально в этом году в лесах Америки обнаружили сразу в нескольких местах считавшихся безвозвратно истребленными гигантских дятлов. До сих пор находятся люди, утверждающие, что видели тасманийского сумчатого тигра (волка), истребленного поселенцами в ХIХ веке.

Сейчас, учитывая тот бум, который поднят в цивилизованном мире вокруг редких и исчезающих видов, этим находкам почти ничего не грозит (будем считать исключением тот странный случай, когда совсем недавно во вполне продвинутом зоопарке США от мышьякового отравления погибла семья больших панд, которых в мире насчитывается всего несколько сотен). Но вообще – что мы будем делать со «снежным человеком», если его действительно найдем? Посадим в клетку? Изымем из привычной среды? «Нечаянно» умертвим, чтобы иметь возможность как следует разглядеть, что у него внутри?

За реликтами (если станет известно точное место их обитания) начнут охотиться люди, с, мягко говоря, сомнительными моральными принципами – ради выгоды. Как истребляют ради выгоды реликтовых суматранских носорогов.

Лично меня удивляет азарт криптозоологов, пытающихся отыскать, скажем, пещерного медведя (не задумываясь о том, какая участь ждет его после обнаружения) и равнодушно проходящего мимо ближайшей лужи, где роются в иле крупные (до 5 сантиметров в длину) темно-бурые рачки, больше напоминающие по виду тропических мечехвостов. Это – щитни, названные так потому, что их голову, грудь и переднюю часть брюшка покрывает плоский овальный щит. Глаз у щитня целых три – два сложных, фасеточных и один простой непарный посредине. Щитень питается мельчайшими частицами органического вещества, которые он извлекает со дна, взрывая ил своими многочисленными ножками, но не упускает он и случая поохотиться на мелких ракообразных, личинок насекомых и даже на головастиков. Размножается щитень, откладывая яйца, причем самцов у этих ракообразных гораздо меньше, чем самок – не более 10 на 1000. Кроме своего странного облика щитень, вроде бы, ничем не примечателен, но этот рачок в том виде, в котором он существует сейчас, попадался в ископаемом виде в отложениях, чей возраст превышает 200 миллионов лет! И жил он точно также – в весенних лужах или мелких мутных водоемах. Удивительное постоянство!